Modus Operandi

Надежда? Надежда — это самое большое зло! — Ницше почти кричал. — В книге «Человеческое, слишком человеческое» я выдвигаю предположение о том, что когда Пандора открыла ящик и все беды и напасти, заточенные в него Зевсом, выбрались в наш мир, осталось одно-единственное, никому не известное зло, — надежда...

      Проходя мимо витрин книжных магазинов, офицер Мин имел привычку саркастически ухмыляться, заметив среди бестселлеров очередной усредненных объемов опус о том, как поймать убийцу, или как разоблачить убийцу, или как понять убийцу, где американский или английский автор не скажет ему ничего принципиально нового, не к месту разбавив околонаучный текст своей «захватывающей» биографией. Возможно, он был чересчур высокомерен, придирчив по отношению к своим зарубежным коллегам, однако удержаться казалось невозможным. Юнги не нравилось, что на его работу в последнее время все чаще падает тень научпопа, создающая иллюзию того, будто все в этом мире, включая брутальные сексуализированные убийства, просто и увлекательно. Детектив твердо верил в то, что широкому обывателю подобная информация просто ни к чему, если и вовсе не во вред. К подобному умозаключению его привел по большей части холодный, справедливый рационализм, однако минорным мотивом прослеживалось здесь и желание сохранить особые привилегии собственной исключительности.       — Что-то подсказать?       — Нет, — офицер мягким жестом руки отсылает прочь консультанта книжного магазина, держась за корешок книжки, претендующей на то, чтобы раскрыть ему, детективу Сеульского убойного отдела, всю подноготную психологии пресловутых серийных убийц.       Эдмунд Кемпер, Ричард Рамирес, Тэд Банди, Джеффри Дамер — все они мастодонты своего кровавого дела, даже сейчас вспоминаемые с содроганием тревоги в сердце и абсолютно заслуженным отвращением. По сей день про них пишут книги и снимают кино, и кому-то до сих пор даже жаль их, к большому разочарованию офицера Мина. Он бы отдал все, чтобы однажды приструнить парня, подобного Зодиаку или Хвасонскому потрошителю, по каждой извилинке и бороздке разбирая его мозги в давящей допросной, словно трупорез от мира профайлинга. Однако таких монстров уже давным-давно не появлялось, особенно в Южной Корее, что не может не радовать, правда, Юнги, похоже, стал заложником собственных амбиций и часто испытывал скуку, раз за разом притаскивая в участок то непреднамеренно пырнувшего собутыльника пьяницу, то импульсивного домашнего тирана и прочие разнообразные типажи насильников, интеллект которых не представлял для него особых трудностей в закрытии дела. Можно сказать, что работа детектива была для мужчины своеобразным спортом, вот только реальных тренировок после растяжки и разогрева так и не наступало, а тело отчаянно того требовало.       С легким вздохом разочарования Юнги закрывает книгу, поставив ее на место, и уходит из магазина, скрываясь во мраке ночного города и своих еще более мрачных размышлениях. Нет, настоящими мастодонтами кровавых дел, по его скромному мнению, были не маньяки, но детективы, которые охотились за ними в США 70-ых, — в то время случился настоящий бум серийных преступлений, самые известные своей жестокой изощренностью дела пришли именно оттуда. Тогда у полицейских не было возможности использовать ни продвинутое ДНК-тестирование, ни GPS-отслеживание, камеры наблюдения были установлены далеко не везде, а автостоп пользовался большой популярностью, как, к слову, и употребление наркотиков, что создавало отличные условия для хищников, чтобы выйти на охоту. В общем, у полиции тех лет не было ничего, кроме своих собственных мозгов и — в идеале — исключительно въедливого характера. Офицера Мина это поражало, и иногда он любил фантазировать о том, как бы выглядела его работа, будь он детективом из Америки 70-ых годов.       В Южной Корее, однако, серийных убийц никогда не было много, зато агрессией и садизмом они ничуть не уступали своим американским, русским и английским напарникам. Чон Нам Гю, Ли Чун Чжэ, Ю Ен Чхоль — все они оставили неизгладимый след на истории Республики Чосон, ощущающийся резким запахом крови и гниения среди ее утренней свежести. Офицер Мин не припоминал похожих дел после наступления 2010-ых годов — вплоть до того дня, когда капитан убойного отдела не поручил ему расследование двойного убийства.       Двое подростков, юноша и девушка, были найдены мертвыми на первом этаже ветхого заброшенного дома, лежащими рука об руку в сыром, проплесневелом гошивоне. Сообщил об этом случайный сталкер, занимавшийся поиском нового видео-контента для своего канала, взяв на вылазку собаку, которая и обнаружила тела. Тесная комната-клетка стала гробом для молодых возлюбленных, связанных по рукам и ногам клейкой лентой. На них обоих ушел ровно один рулон. Раздевшись по пояс, они расположились на матрасе, впоследствии практически насквозь пропитавшегося их кровью. Бледные, словно фарфоровые куколки, худые, по-юношески нескладные — одним словом, совсем еще дети. На щеках их больше не расцветал румянец, потому как вся кровь перетекла вниз, наливая кожу на спине, где не суждено было раскрыться крыльям, уродливыми трупными пятнами. Поскольку накануне в полицию не поступало ни одного обращения от обеспокоенных родителей, родные погибших наверняка думали, будто их дети еще проводят время на свидании, совершенно не догадываясь о том, какое опасное место те выбрали для уединения.       Изначально, до осмотра места преступления, офицер ставил на то, что эти двое побеспокоили агрессивно обороняющего свою территорию бездомного. Второй догадкой был преследующий месть безответно влюбленный, что оказалось несколько ближе к действительности. Когда Юнги собственными глазами увидел тела, он сразу понял, что убийство основывалось на личных мотивах: глубокие колото-резаные раны в области грудной клетки у обоих свидетельствовали об интимности произошедшего, о непреодолимом порыве эмоций со стороны нападавшего. Убийца подобрался так близко и обрек себя на риск, потому что эти люди (или же образ их союза в целом) что-то значили для него. Что-то в близости двух подростков так сильно задело его за живое, что он не нашел иного выхода, кроме как умертвить их, сохранив при этом себя, точнее, свое Эго.       И в то же время Мин сомневался, что здесь имел место бурный аффект, ведь в таком случае ранения были бы множественными и хаотичными. Преступник нанес всего несколько точных ударов в сердце каждого — он определенно знал, куда целиться, чтобы закончить начатое. Следовательно, это была скорее холодная ярость, что подтверждало теорию детектива о заранее продуманной мести. Правда, на лице юноши было нечто, вызывающее вопросы, выходящие за пределы тривиальной вендетты.       Офицер Мин подумал, будто наблюдает одну из вариаций улыбки Челси, однако увиденное им, стоило признать, было несколько оригинальнее. Да, разрывы тканей в уголках губ присутствовали, однако оставлены они были не острым предметом, а путем воздействия сильного давления. От рта до верхнего края ушной раковины молодого человека тянулась кровоподтечная полоса, точно такая же линия шла ниже, под острым углом относительно верхней, начинаясь из-под подбородка, и далее — посередине щеки.       — Это напоминает мне кое-что... — промямлил себе под нос судебный медик во время проведения аутопсии, привлекая внимание сконцентрированного на его работе Юнги. — Конный спорт.       — Конный спорт? Клянусь своей премией, Тэхен, я сейчас не в настроении разгадывать глубокий смысл твоих сравнений.       — Когда я занимался верховой ездой, — невозмутимо продолжает Ким, чуткой рукой делая аккуратный надрез в области грудной клетки трупа, — я видел, как дети баловались с уздой для лошадей. Следы похожие оставались, — с этими словами мужчина, предварительно отделив грудину от ребер, достает из открытой полости чужого тела израненное сердце, что уже не бьется, и кладет его на весы.       — Узда для лошадей... — повторил Мин, задумавшись. — Выходит, он сравнил жертву с животным.       Но почему именно с лошадью? Почему не с пугливым кроликом или невзрачной мышью? Почему не с тем зверем, которого эволюция обязала стать добычей, поместив на самый низ пищевой цепи? И почему убийца провел сравнение только в отношении парня, но не девушки? Расспросы родителей, учителей и знакомых обоих подростков не дали ответ ни этот, ни на другие вопросы, способные приоткрыть завесу тайны мотивации преступника.       Это было первое холодное дело детектива Мина за все время работы в убойном отделе Сеула. Если верить словам его капитана, никто здесь не был так хорош в раскрытии убийств, как он, потому Юнги переживал этот удар по своей гордости вдвойне тяжелее. Он привык быть на шаг впереди, но никак не наоборот. Начав работу обычным рядовым, патрулирующим улицы, офицер уже в те зеленые времена заработал репутацию того, с кем шутить не стоит. Беспристрастный и непоколебимый, мужчина, который, казалось, давно забыл, как улыбаться, не только обладал талантом преследователя, но и умел видеть преступников насквозь — спасибо хорошо развитой интуиции, природной вдумчивости и углубленным курсам психологии преступников в университете. Допросы с его участием нередко заканчивались горькими слезами подозреваемых, да и коллеги часто замечали несколько давящую, директивную манеру Юнги держать себя даже в неформальной обстановке. Капитан заслуженно считал его жемчужной своего отдела — эпитет одновременно похвальный и хранящий в себе дружескую издевку: характер детектива Мина несколько контрастировал с его деликатной внешностью. Хрупкий снаружи и несгибаемый внутри.       Поначалу офицер придерживался рационализма. Такое бывает. Такое случается. Да, камеры есть не везде, но следы остаются всегда: капля пота, волосок с головы, отпечаток обуви — современным технологиям достаточно и половинки этих совсем небольших частичек, чтобы установить личность преступника. Когда же его людям не удалось обнаружить на месте преступления ничего из биологического материала, который не принадлежал бы жертвам, он понял, что имеет дело с педантом, осторожным и расчетливым. Ублюдок не оставил после себя ни единой зацепки. Он готовился. Он абсолютно понимал, на что идет, и, возможно, даже практиковался ранее.       Когда у всех преступников, отбывавших наказание по схожим делам и в данное время находящихся на свободе, нашлось алиби на указанный день, Юнги начал откровенно нервничать. Он делал все, что было в его силах, оставаясь в участке допоздна и работая сверхурочно, но прорыв в деле не наступил ни через неделю, ни через две, ни через месяц. Месяц — это катастрофа, и все это понимают: гражданские, полиция, СМИ. Коллегам его жаль — ему самому себя жаль, особенно когда приходится выступать под прицелом камер, заверяя общественность в том, что следствие идет полным ходом.       На самом же деле, расследование стоит на месте. Криминалисты в бессилии разводят руками, свидетелей попросту нет, а назойливые журналисты не дают прохода. Мин чувствует себя униженно, когда его растерянную бледную физиономию показывают в новостях. Иногда он заходит на форумы неравнодушных людей, которые погружены в свои частные расследования, но натыкается там не на свежий взгляд, а на ругательства в свой адрес. «Коррумпированный», «безразличный», «никчемный» — и это еще самые безобидные из комментариев.       Апогеем становится новое двойное убийство с идентичным почерком. Снова убита пара любовников, на трупе мужского пола — характерные следы от давления лошадиной уздой. На этот раз получились достать слабые отпечатки пальцев, но совпадений по ним в базе не нашлось.       Так, детектив снова начал курить и второй раз за всю свою жизнь оказался на приеме у психиатра по поводу бессонницы. Хотел потягаться с серийным убийцей — получи и распишись.       «Какой позор», — корит себя безбожно уставший мужчина, переводя меланхоличный взгляд с телевизора за прилавком, где снова показывали его лицо, на ассортимент стеллажей в магазине алкогольных напитков.       Пристрастие к алкоголю вернулось незадолго после вновь напавшей на него никотиновой зависимости.       Несмотря на все это, мазохистское удовольствие скреблось внутри Юнги, когда он раз за разом ударял в грязь лицом, пытаясь отыскать стоящую зацепку. Убийца словно бросил ему вызов, показав, что детектив был слишком надменен, слишком самонадеян, что он не переупрямствует соперника, вроде него. Во всяком случае, не раньше, чем его репутация будет разрушена и он начнет глубоко сомневаться в своей компетентности. Глядя на увесистую папку уголовного дела из серии убийств, Мин видел ничто иное, как насмешку прямо в свое лицо.       Загадочный преступник вскоре занимал все мысли офицера и, можно сказать, стал для него настоящей одержимостью, если не постыдным наваждением. Мужчина постоянно думал о человеке, которого ни разу не видел и чье имя не знал, и немного, совсем немного, восхищался его изворотливостью. Мы становимся одержимы по отношению к тем, кто никогда не станет нам принадлежать. Потому что их просто не существует. «Они» — это вскормленный фантазиями в нашей голове образ, заполняющий объективную пропасть между нами и недостижимыми «ими». Вопрос в том, откуда взялась эта пропасть между реальным и идеальным, между тем, чего ты желаешь и что способен себе позволить.       Мин Юнги был образцовым детективом с исключительной дисциплинированностью, на него равнялись все его младшие коллеги в отделе, но в личной жизни он был полным неудачником, что кое-как компенсировал своим трудоголизмом и сопутствующей специфике работы тягой к адреналину. Когда чувство безопасности придает лишь заряженный пистолет в кобуре, отыскать комфорт в любящих руках кажется то ли дурацкой шуткой, то ли непозволительной слабостью. Юнги не привлекала тихая семейная жизнь, как и перспектива отупеть за розовыми очками влюбленности — его возбуждала охота, ему нужно было ощущать, что шестеренки в его беспокойном разуме работают неустанно.       Текущее дело вынудило испытать этот больной азарт с лихвой. Офицер упрямо исследовал и без того чуть ли не наизусть заученные материалы заключений судмедэкспертов и фото с мест преступлений, с каждым новым актом самоистязания теряя все больше надежд. Однако незадолго после второго убийства в серии на пороге его кабинета появился человек, которого надежда покинула уже давно, — молодой проститут.       — Вы довольно открыты насчет своей профессии, — замечает детектив без осуждения. — Знаете ведь, что проституция в нашей стране нелегальна?       — Я лучше буду гнить в тюрьме, чем вернусь на свою работу, — выплевывает в его сторону юноша с наигранным сеульским акцентом, и офицеру этого достаточно, чтобы (пока что) не копать глубже в данном направлении. — Тот, кто меня крышует, — подонок, каких еще поискать нужно, но последний клиент, к которому он отправил меня несколько месяцев назад, был настоящим, мать его, садистом, — проститут не стесняется в выражениях, театрально жестикулируя и демонстрируя полицейскому весь спектр отвращения с помощью своей мимики.       — И Вы думаете, что это тот, кого я ищу? — Мин пытается поскорее перейти к сути их разговора, глядя на истеричного парня с едва заметным раздражением на лице. — Почему?       Прежде, чем продолжить говорить, допрашиваемый кривит свой аккуратный нос, заметив жуткие синяки под глазами детектива, резко контрастирующие с его бледной кожей, но решает воздержаться от комментариев по этому поводу.       — Откровенно говоря, поначалу я не понял, почему этот тип вообще ищет секс за деньги — с его харизмой не так уж и сложно найти друга с привилегиями за бесплатно, — разводит руками молодой человек, покачивая головой и хмуря брови. — А потом он показал мне уздечку для лошадей, и до меня дошло, что без доплаты никто, кроме конченого извращенца, не согласится спать с ним и играть в эти игры.       — Игры?.. — осторожно уточняет полицейский.       — Ну да. Больные, садомазохистские игры, — продолжает тот с неприкрытым возмущением, словно бы вновь переживая случившееся. — В плане, легкое удушение и шлепки — это ерунда, но связывать партнера клейкой лентой, обмотав вокруг лица конскую упряжку, да еще и так, что у тебя вот-вот рот порвется... Это, типа, другой уровень, понимаете? Это слишком, особенно когда ты просишь его прекратить, а он только и делает, что давит такую гаденькую, высокомерную улыбочку, мол, черта с два я остановлюсь!       Рассказанное молодым человеком действительно напоминало убийства, которые офицер Мин расследовал уже второй месяц. К сожалению, никаких гарантий на успешную поимку преступника это не давало, да и имени того человека проститут не знал. По крайней мере, теперь у Юнги был фоторобот подозреваемого, что, в свою очередь, сулило лишь больше ускользающего времени в ожидании тех, кто сумеет точно опознать неизвестного с угрюмым, беспричинно осуждающим взглядом и вздернутыми уголками губ.       Только убийца не был дураком и своевременно залег на дно, чтобы не привлекать ненужного внимания к своему вытянутому, худощавому лицу, красующемуся теперь во всех новостных источниках. У полицейского скрипели зубы от злости, когда он представлял, как маньяк самодовольно ухмыляется, наслаждаясь своей популярностью и неприкосновенностью. Затаив в себе злорадство, Мин ждал, когда тот, наконец, совершит фатальную ошибку, пойдя на поводу у своей гордыни. Эгоцентризм всегда выходил боком таким, как он. Рэнди Крафт с его штрафом за вождение в нетрезвом виде с трупом на переднем сидении, Тэд Банди, угнавший машину, уже будучи разыскиваемым по всем штатам, Деннис Рейдер и отправленная следователям дискета, Дэвид Берковиц и штраф за парковку — примеров, показывающих, как иллюзия всемогущества застилает убийцам и насильникам глаза, лишая бдительности, великое множество.       Пытаясь предугадать возможный следующий шаг преступника, Юнги, все больше уступая своей одержимости в противовес самоконтролю, обзавелся привычкой повторно посещать места происшествий по окончанию рабочих часов. Он представлял, каким образом маньяк оказался здесь, какие запахи и звуки ощущал, что за эмоции испытывал, какие мотивы преследовал. Предаваясь своим размышлениям на грани с витанием в облаках, детектив Мин не предполагал, что в этот самый момент кто-то точно так же пытается разгадать его, внимательно наблюдая из укрытия теней. Кто-то с вытянутым лицом, угрюмым взглядом и вздернутыми уголками губ.

***

      К большому разочарованию полицейского, никто не выказал желания опознать мужчину на фотороботе. Примерно две недели он тратит на то, чтобы разыскать и допросить сутенера, на которого работал недавно приходивший в участок проститут, с целью получить информацию на своего подозреваемого, но последний, как и всегда, был исключительно осторожен. Он заплатил наличными, отрезая возможность детективу отследить его с помощью банковской карты, а об аренде мальчика на ночь тот договаривался через телефонную будку, так что офицер Мин вновь остался ни с чем. Несмотря на артистичную натуру проститута, Юнги все же поверил его истории, убежденный в том, что парень рассказал ему о том самом человеке, который уже второй месяц держал в страхе весь Сеул, выставляя полицию и, в частности, его, Мин Юнги, бестолковым посмешищем.       К концу второй недели с ним связывается пожилая женщина из Кванджу, утверждающая, что может опознать подозреваемого. Детектив решает встретиться с ней лично, организуя беседу в подсобном помещении школы, где старушка работала учительницей.       — Он был... странным, — неуверенно начинает та. — Хорошим, старательным учеником, но довольно странным мальчиком. Дети часто задирали его.       «Какое клише», думается Юнги.       — Продолжайте, — требует мужчина, стараясь звучать мягче.       — Его зовут Чон Хосок, — женщина робко протягивает ему фото, ее морщинистые руки подернуты старческой дрожью.       Это выпускное фото. Судя по году выпуска, офицер и предполагаемый убийца почти ровесники. Внешность подозреваемого на фотографии полностью совпадала с фотороботом, изменилась лишь прическа — в школьные годы Хосок закрывал аккуратной челкой рассвирепевшее на лбу акне. В целом, на фоне остальных юнош, Чон выглядел очень опрятно, если принять во внимание застегнутую на все пуговицы рубашку и туго зажатый вокруг шеи галстук. На снимке взгляд его был не просто угрюмым, но мертвым, безжизненным, пусть на губах и играла слабая улыбка, такая вымученная, будто за кадром того заставили выдавить из себя одобряемую эмоцию, чтобы не портить общую картину.       — Он по-настоящему тянулся к другим детям, — вздыхает учительница с некоторой ностальгией, — но те всегда отталкивали его, и он стал замкнутым.       — Что же в нем было такого? — Мин переводит взгляд на собеседницу, поймав себя на том, что неоправданно долго разглядывает выпускное фото. Хотя, как он мог взять и оторвать взгляд от человека, который отравлял его жизнь уже второй месяц? Ему так хотелось увидеть, как мертвый взгляд Хосока хотя бы на мгновение всколыхнет паника, когда детектив, наконец, арестует его.       — Точно не скажу, уж извините, — пожимает плечами женщина, выражение ее лица виноватое. — Может, из-за внешности. Может, потому, что он не стеснялся показывать свои знания.       Юнги не привык оценивать людей через призму стандартов красоты. Да, у подозреваемого была специфическая наружность: вытянутое лицо, выпирающие скулы и острый угол нижней челюсти. Немного непропорционален, даже карикатурен, и все же вполне привлекателен, по скромному мнению офицера.       — Выскочка, стало быть?       — Можно и так сказать. У него были все способности, чтобы поступить в достойное высшее заведение, но я не знаю, как сложился его путь после школы. Хосок будто бы исчез, я никогда не видела его в Кванджу после выпускного.       — Что насчет семьи? Его родители по-прежнему живут тут?       — Он рос без отца, — интонации учительницы пропитаны сочувствием, вряд ли она верит в то, что ее бывший ученик мог совершить то, из-за чего она сейчас беседует с детективом, но ее тревожная покорность просто не могла позволить ей не обратиться в полицию. — Мать же его, госпожа Чон... Она... Она уже который месяц находится в больнице для психически нездоровых людей.       Клиника становится следующей остановкой Юнги в Кванджу. Госпожа Чон, однако, оказывается далеко не такой дружелюбной и болтливой, как пожилая учительница. Фактически, она отказывается говорить вообще. Как и вставать с койки, или даже принимать пищу — медперсоналу приходилось кормить ее парентерально. Она была такой с момента поступления сюда, положительной динамики не наблюдалось.       Тщетные попытки расспроса по поводу ее сына вызывают у женщины лишь неприязненную, искривленную гневом гримасу и немое мычание. Мин так и не понял, с каким диагнозом та попала сюда, как бы ее лечащий врач ни старался объяснить ему природу истерического паралича.       Тем не менее теперь у него было имя подозреваемого, и детектив был вновь полон энтузиазма.       На обратном пути из Кванджу с офицером неожиданно связываются люди из убойного отдела Тэгу. Стоило его мыслям впервые за долгое время склониться в позитивную сторону, и загадочный убийца решил беспощадно спустить его с небес на землю, не давая времени на передышку.       — И Вы уверены, что это наш парень? — Мин настроен скептически.       — Почерк идентичен, — настаивает полицейский по ту сторону телефонной линии, — мы также сверили отпечатки пальцев через общую базу данных, и все сошлось. Но...       — Но? — сердце детектива замирает.       — Но есть кое-что еще. Вам нужно будет увидеть это лично.       Чон Хосок, если это действительно было его рук дело, почувствовал, насколько они у него развязаны, и начал повышать ставки. Он убил молодую пару на берегу водохранилища. Судя по всему, у влюбленных был пикник (сентябрь выдался жарким).       Жуткий холод пробрал внутренности детектива, когда он принялся изучать фото с места происшествия. Убитый мужчина лежал на животе, его брюки были спущены до колен, лодыжки и запястья — связаны, как и у его мертвой подруги. Насекомые уже начали пировать на их изуродованных ножом телах. Девушка была настолько миниатюрной и хрупкой, что убийца проткнул ее грудную клетку чуть ли не насквозь. Криминалист сфотографировал лицо жертвы с запечатанным клейкой лентой ртом крупным планом: поперек ее запавших глаз, минуя надбровную дугу, следовал отряд муравьев. На испачканном кровью пледе, где влюбленные часами ранее угощали друг друга фруктами и сэндвичами, полицейские оставили специальные чемоданы, сумки судмедэкспертов и ростовые линейки — вид получился, мягко говоря, гротескный. Магнитные масштабные цифры чередовались с небрежно брошенными, вероятно, в приступе испуга, пирожными.       Согласно заключению судебного медика, смерть девушки наступила спустя час после гибели молодого человека. Так, Мин догадался, что убийца хотел, чтобы она наблюдала, как он мучает ее возлюбленного, подвергая того унижению, как он насилует его, пачкая собой изнутри, покрепче взявшись за лошадиную узду. Будучи искушенным садистом, он питался чужим страхом и беспомощностью — теперь Юнги был уверен в этом.       «Предпочитает мужчин?» — вдруг проносится в сознании, и Мин встряхивает головой, словно пытаясь таким образом убрать из нее странную мысль.       — При всем уважении, детектив, — тянет Тэхен лениво, скрестив руки наблюдая за тем, как офицер, склонившись над трупами предыдущих жертв, отчаянно пытается высмотреть в них что-то, — Вы откровенно помешались на этом деле. Это, знаете ли, невежливо, вынуждать меня задерживаться в морге, имея на руках и фотографии трупов, и мои заключения. Что еще Вам нужно?       — Это личное, Ким... — игнорирует его вопрос Юнги.       — Личное? — усмехается судебный медик, изумленный, в его интонациях читается осуждение.       — Личное, — мужчина протягивает ему полиэтиленовый пакет для вещественных доказательств, где лежит открытка из Тэгу, поверх нее наклеены вырезанные из книг и журналов печатные буквы.

«Посетили мою малую родину, детектив Мин? Я решил вернуть вежливый жест и оставил для Вас подарок в Вашем родном городе. Вам не кажется, что мы стали немного ближе теперь?»

      Эксперт Ким неприязненно хмурит брови, дочитав до конца послание на открытке.       — С этим парнем все изначально было ясно, — меланхолично говорит Тэхен, — куда больше вопросов возникает к Вам, офицер. Зачем Вы носите с собой улику, которая должна находиться в хранилище? Почему приходите на места преступлений по окончании рабочих часов? Не пытайтесь отрицать, я видел это.       — Что ты пытаешься сказать?.. — Юнги косится на него недобрым взглядом.       — Я пытаюсь сказать, что танго — это танец для двоих, — заключает медик, оставляя детектива гадать над смыслом своей абстрактной формулировки.

***

      Детектив сразу сообразил, что особенно жалобные в последнее время взгляды коллег в его адрес сулят ничто иное, как грядущий разговор с капитаном убойного отдела.       — Послушай меня, Мин, — снисходительно вздыхает Намджун, поставив локти на стол, его руки были сцеплены в замок, — я знаю, что ты лучший в отделе, знаю, что ты работаешь не покладая рук... Но, черт возьми, только взгляни на себя.       Юнги опускает взгляд, подчеркнутый подаренными бессонницей мешками у нижнего века, на свой серый помятый костюм, что откровенно висел на нем. Мужчина прилично сбросил в весе за время расследования. Его усталые глаза исполосовали красной сеткой воспаленные сосуды, и каждое движение полицейского сопровождалось нервной напряженностью.       — Я не могу бросить это дело сейчас, — протестует детектив, боясь, что капитан планирует отстранить его.       — Я не прошу тебя бросать его, — Намджун сохраняет спокойствие, однако, если признаться честно, соблазн передать расследование в руки какого-нибудь заряженного энтузиазмом новичка, который будет более собранно смотреться перед камерами СМИ, был довольно велик. — Хотя, по моему мнению, ты бы мог воспользоваться помощью Чонгука. Да, он молод и ему пока не хватает опыта, но он старательный парень.       — Я справляюсь, — раздраженно фыркает Юнги, испытывая иррациональное чувство ревности по отношению к своей работе. Чон Чонгук выглядит и ведет себя как отпрыск каких-нибудь чеболей, и он не намерен делиться с ним делом о серийном убийце.       — Ладно, — сквозь стиснутые зубы отвечает Ким, в тайне не намеренный отступать от того, чтобы поставить этих двоих в пару, — но сегодня ты уходишь с работы пораньше, чтобы успеть привести себя в порядок до понедельника. Закажи себе поесть, полежи в горячей ванной, проспись... На свидание сходи, в конце концов. В общем, отвлеки себя чем-нибудь и возвращайся в строй, — капитан натягивает на лицо слабую улыбку, попусту надеясь, что Мин к нему прислушается.       Детектив, конечно же, слышит Намджуна, но сути его слов будто бы не улавливает, не пропускает в себя чужую заботу. Мужчина воспринимает их как что-то вроде: «Не позорь наш отдел и устрой, наконец, свою личную жизнь». А как еще ему воспринимать капитана, что сидит в своем кожаном кресле, в идеальном отпаренном любящей женой костюме, на безымянном пальце у которого поблескивает увесистое обручальное кольцо, а дома, в тепле и уюте, ждут двое очаровательных детей? Не иначе, как ироничную насмешку над своим одиноким, запутанным существованием.       Возвращаясь домой, Юнги, спрятав замерзшие руки в карманы своего черного кожаного пальто, испытывает наводнение непонятными ему чувствами. Он отчего-то зол и подавлен. В какой-то момент, офицер точно не вспомнит когда, его расследование стали пронизывать собственнические мотивы, и его это мучило. Весь мир детектива сошелся на серийном убийце, поимка которого стала для него идеей фикс. Ощущалось это так, однако, будто имеют здесь его.       Тяжелым шагом поднявшись на крыльцо своего дома, Мин решает, что он откровенно не в себе — на его пороге стоит миниатюрная черно-белая шкатулка с ручкой. Протерев глаза и похлопав себя по щекам, мужчина понимает, что ему это не мерещится, но брать предмет в руки он не спешит. С осторожностью параноика, Юнги опускается на колени, прислушиваясь к внутреннему содержимому коробки. Не определив характерного для взрывчатых устройств звука, детектив решает покрутить за ручку, и в такт его движениям шкатулка начинает играть тоненькую детскую мелодию, нагнетающую давление в сосудах полицейского своим обманчиво беззаботным звучанием.       Сердце Юнги больно вздрагивает, когда из коробки внезапно выпрыгивает закрепленный на пружине игрушечный клоун в сопровождении салюта из конфетти. Выругавшись себе под нос, офицер Мин принимается убирать с крыльца разноцветные бумажки-спирали и на одной из них неожиданно для себя обнаруживает надпись из череды цифр и точек. Дрожащей рукой детектив достает из кармана телефон и вводит данные в онлайн-навигатор — это оказываются координаты заброшенного военного бункера на лесной периферии Сеула. ...С тех самых пор человек ошибочно считает коробку и ее содержимое — надежду — вместилищем удачи. Но мы забываем о том, что Зевс пожелал, чтобы человек продолжал позволять издеваться над собой. Надежда — это худшее из зол, она продлевает мучения.