Modus Operandi

Человек нуждается в драматизме жизни и переживаниях;

и если на высшем уровне своих достижений он не находит удовлетворения,

то сам создает себе драму разрушения.

      Мин смотрит на свое убогое, желчного цвета отражение в окне вагона метро, подмечая глубокие впадины под глазами и небрежно упавшие на лоб пряди отросших волос. Его можно было бы назвать либо очень смелым, либо до смешного глупым — детектив и сам это понимает, добровольно решая отправиться по указанным убийцей координатам без подкрепления и служебной машины, чтобы не привлекать внимания. Юнги кажется, что Хосок следит за ним и орава полицейских с мигалками просто отпугнет его. Он не может упустить маньяка сейчас, когда надежда поймать его ощущается такой реальной. И, разумеется, детектив грезит желанием задержать его лично, репетируя обоснование ареста в фантазиях своего воспаленного разума.       Мужчина поднимает глаза в потолок вагона с выражением мученика с иконы, в его ушах гудит шум метро. Взгляд Юнги косится на парочку подростков, вульгарно целующихся на сидении напротив. Разве в городе не был объявлен комендантский час? Он не помнит. Но, кажется, он только что стал понимать мотивы Хосока немного лучше. Его это тоже выбешивает. Напоминает о чем-то, чего полицейский не хочет признавать.       Черные ботинки со спрятанными внутрь шнурками с громким брызгом приземляются прямо в лужу — детектив нетерпеливо выходит из метро, сверяясь с картами. Ему нужна ближайшая остановка, чтобы богом забытый автобус довез его до въезда в город, а оттуда идти придется пешком в кромешной тьме. Нет, Юнги не мог подождать до завтра. Он чувствовал, как за считанные часы все решится раз и навсегда: он найдет серийного убийцу, арестует его, получит его признание, а после — признание и уважение убойного отдела и вообще всего Сеула. Капитан Ким крепко пожмет его руку, глядя на него с отцовской лаской, Чонгук будет кусать локти, журналисты заткнут свои смердящие пасти, а Сеул будет спать спокойно.       В какой-то момент Чон Хосок стал решением всех его внутренних конфликтов.       В лицо бьет мелкий, раздражающий дождь. Мин щурит глаза, бродя по лесу со включенным на телефоне фонарем. Опавшие листья прилипают к промерзшей земле грязным, липким ковром, издавая шаркающие звуки под его подошвой. Юнги нервно сглатывает, кладя свободную ладонь на рукоять пистолета, от сгустившейся темноты вокруг ему откровенно тревожно, но он бы не сунулся сюда, если бы не был обучен разведке на открытых пространствах. Самоуверенность матерого полицейского и тривиальный инстинкт сохранения борются внутри него, вступая в настоящую коллизию, однако сдавать назад уже поздно. На его спине выступает холодный пот.       Вскоре тревога детектива естественным образом начинает затухать. На месте указанного в координатах бункера оказываются лишь развалины, от которых несет сыростью. Убийца либо смеется над ним, либо же Юнги просто блуждает по лесу в бреду. В последнее время он все чаще задумывался о своей вменяемости, однако эти мысли никак не повлияли на безрассудность его поведения. Растратив последние крупицы критического отношения к происходящему, мужчина опускается на землю, начиная голыми руками отковыривать мох со стен бункера — может быть, преступник спрятал там новое послание...       Под ногтями застревает грязь и крошки бетона. Грязными ладонями Мин убирает за уши промокшие волосы, пачкая свое перекошенное в злобе лицо, пока ползает на коленях, словно одичалый.       — Блять, — шипит детектив, потирая заднюю поверхность шеи, почувствовав там внезапный точечный зуд, — гадкие насекомые...       Юнги ожидает увидеть в своей ладони напившегося его кровью комара, зацепив кожей что-то острое, вероятно, хоботок или усики, однако обнаруживает там миниатюрный пластиковый шприц с коротенькой иголкой. Он не успевает сообразить, что в него выстрелили дротиком со снотворным — голова становится пустой от всяких мыслей, и детектив плавно опускает висок на шероховатую поверхность бетона, чувствуя, как обмякают его руки и ноги, а веки насильно наливаются тяжестью. Лишенный чувств, Мин перестает понимать, где и с какой целью он находится, из-под подрагивающих ресниц наблюдая за тем, как к нему приближается расплывчатый человеческий силуэт. Бесшумно и медленно, словно видение. Детектив не находит в себе сил, чтобы поднять вверх взгляд, но ему мерещится, будто неизвестный прикладывает что-то к его лбу — это было дуло пневматического ружья.       — Надежда, дорогой детектив, есть худшее из зол, — с легкой укоризной произносит «призрак», но мужчина не слышит его слов, проваливаясь в искусственный сон.

***

      Сегодня у него маленький праздник. Скромное торжество. Единственный коп, который был хоть сколько-то близок к его поимке, лежит сейчас перед ним, очаровательно беззащитный и откровенно бесполезный, связанный по рукам и ногам. Ему это даже идет; Хосок прикладывает все усилия, чтобы не поиметь полицейского прямо здесь и сейчас. Юнги спасает лишь то, что он особенный, ведь только он видит убийцу именно так, как последний хочет, чтобы его видели. Мин бегал за ним, как самая настоящая ищейка — маньяку это льстит. Нет, вообще-то, он заслуживает этого. Заслуживает быть желанным и значимым, контекст второстепенен.       Одиночество полезно для разума. Втягивая себя в водоворот людей, мы испытываем теплое, трепетное чувство причастности, порой не замечая, как утрачиваем в этом течении частички нашей и без того достаточно эфемерной индивидуальности. Обращаясь к изоляции, мы находим пищу для ума, приближая себя к открытию самости и отдаляясь от поглощения социумом.       Чон Хосок считал себя самобытной личностью. Он бы не ввязывался в игры с полицией, если бы не скрупулезный детектив Мин. Чон не пропустил ни одно его публичное выступление, внимательно улавливая каждую неуверенную интонацию в голосе мужчины, каждый знак сомнения на его усталом, поникшем от безысходности лице. Увидев, какой эффект он возымел на Юнги, он просто не мог не заманить того еще ближе к себе. Офицер любил его анализировать — убийца предоставит ему все возможности для полного погружения в свой порочный внутренний мир, разве что удобства ограничит неопределенным по времени пребыванием в подземном бункере, матрасом и импровизированными методами фиксации. Он не считал детектива равным себе в полном понимании этого выражения, однако находил того достаточно сообразительным, чтобы выстроить диалог, оказывающийся по итогам своим скорее удовлетворительным, нежели фрустрирующим. Хосок чертовски скучал по вдумчивой беседе, в стенах его черепной коробки так и скреблось ненасытное, неудовлетворенное интеллектуальное ядро.       В душе он всегда считал себя психологом, на деле же занимался усыплением диких животных на фермах в пригороде Сеула. Неприметная, тихая работа, покрывающая все его скромные нужды в виде философской литературы и периодических визитов к проституткам. Книги затачивали его мозг, секс — успокаивал душу. Не миссионерский, разумеется.       Охотничьи хижины вблизи ферм и мотели были типичным местом обитания убийцы. Роскошь – это для потребителей, думающие же люди довольствуются нигилизмом, так он считал. Возможно, таким образом Чон пытался оправдать свой странный образ жизни и неловкость от пребывания в нейротипичном обществе. Все свои личностные дефициты тот восполнял ничем иным, как разного рода нарциссическими замашками, начиная банальным обесцениванием привычных устоев и заканчивая сексуальным садизмом. Иногда, как правило, на пике возбуждения после очередного убийства, преступник так увлекался подпиткой фантазиями о своем величии, что начинал считать себя кем-то вроде реинкарнации Никколо Макиавелли.       И в тоже время он противоречил своим же нигилистическим убеждениям в виде абсолютного отказа от ценного, вкладывая немалые ресурсы в свое маленькое убежище: заброшенный военный бункер. Можно сказать, что в его большой схеме вещей вполне мирно сосуществовали нигилизм и материализм. Дазайн в своей конечной интерпретации есть технология, где люди — инструменты нашей власти и ресурсов.       Хосок понимал, что его «хобби» требует время от времени залегать на дно, — и ему не хотелось проводить это время в подвальной атмосфере, рискуя подцепить пневмонию, а места надежнее бункера он не знал. Он не был уверен, кому принадлежит эта территория, но точно знал, что никому нет дела до развалин. У него была квартира в Гванджу, пустующая с тех пор, как его мать застряла в психиатрической больнице, однако там преступник просто не мог находиться. Сам город был ему противен — он хранил в себе слишком много воспоминаний, одно другого хуже, больнее.       Так, Чон самолично позаботился о системе принудительной вентиляции и фильтрах для очистки воздуха, автономных источниках электроснабжения, обогревателе и даже биотуалете, не говоря уже про консервированные продукты, аптечку и скромную, но надежную мебель. Когда он затаскивал под землю тело Юнги, он надеялся, что детектив оценит его радушие.       Хосок снял с офицера промокший плащ и грязную обувь (он ненавидел грязь), расчесал сбившиеся пряди его волос, после чего уложил того на заранее купленный мягкий матрас, предварительно обвязав лодыжки мужчины клейкой лентой, а запястья сцепив позаимствованными у него же наручниками, продев их через трубу, которая когда-то, вероятно, служила частью канализационной системы. Он занял место на раскладном диване, напротив детектива, и, устроив голову на подлокотнике, начал с умиротворением наблюдать за спящим мужчиной, ожидая, когда тот проснется. Каким будет его лицо, когда их глаза встретятся? Что он испытает первым: скованность в конечностях или страх перед убийцей? Будет ли трепыхаться, словно выброшенная на берег рыба, пытаясь выбраться, или сразу примет свою истинную роль в уготованном для него спектакле?

***

      Первым, что ощущает офицер по пробуждении, оказывается запах антисептика, холод в стопах и ноющая боль в спине. Из приятного: давно он не спал так хорошо без таблеток и алкоголя.       — Вы проснулись, детектив, — Хосок встает на ноги в ту же самую секунду, когда Юнги полностью поднимает веки, и, придерживаясь некоторой дистанции, замирает на месте с опущенными по швам руками. — Я уже начинал переживать, что переборщил с дозировкой. Вы крепкий орешек, да? Только немного невнимательный — вход в бункер был примерно в метре от Вас. Люди в состоянии дистресса становятся довольно рассеянными, я понимаю...       Чон над ним измывается — Мин понимает это по жеманности чужого голоса. В последнее время, как ему казалось, над ним издеваются все кому не лень.       Он бегает глазами по тесному помещению, замечая отсутствие окон, но в остальном затрудняется ассоциировать это место с бункером. Здесь не было ни сырости, ни пыли, ни тем более грязи. Стены покрывали ввинченные в бетон деревянные доски, стоящие аккурат друг к дружке, светодиодные лампы создавали рассеянный, практически естественный свет. Здесь даже был стеллаж с книгами: Ницше, Хайдегер, Фромм, Кернберг...       — Это действительно ты, — вырывается у детектива, когда он понимает очевидное сходство между мужчиной перед ним и его фотороботом. Он усмехается в изумлении и добавляет: — Ты — Чон Хосок, тот гребаный маньяк родом из Кванджу...       — Маньяк здесь не я, дорогой детектив из Тэгу, — преступник пожимает плечами с покровительственным выражением на лице, словно говорит сейчас с несчастным недалеким калекой.       Мин надменно прыскает, искренне поражаясь чужой наглости.       — Я столько времени и сил потратил на то, чтобы найти тебя, ублюдка, — офицер резко подается грудью вперед, готовый наброситься на Хосока с кулаками, но наручники возвращают его на прежнее место, — столько нервных клеток угробил, мучаясь от бессонницы, пока мерял шагами места твоих кровавых боен, пытаясь понять, пытаясь найти это сраное озарение! Каждый вечер, все собирались домой к женам и детям, а я сидел в участке, перебирая твое дело до мозолей на пальцах, — и ты будешь открывать на меня свой грязный рот?! — выплевывает детектив, не ожидая от себя такого речевого напора, его тело слегка дрожит от внезапно нахлынувшей волны адреналина.       Ему нужно было высказаться. Обозначить, что он на правильной стороне. Что он молодец, что он — хороший мальчик.       — Вы только что доказали мою точку зрения, — снисходительно отвечает Чон, с умилением наблюдая, как мужчина пытается отдышаться после своей гневливой тирады. Ему это даже нравится, ведь иного внимания он, в общем-то, никогда и не знал. — Вы хороший полицейский, не спорю, но маньяк куда больший. Я, наоборот, — плохой человек, зато маньяк из меня вполне заурядный. В каком-то смысле, мы с Вами — разные стороны одной и той же медали.       — Я не хочу слушать этот бред, — офицер вновь обозначает свою неприязнь, принимая угрюмое выражение лица.       — О, но Вам придется, — Хосок бесшумно приближается к Юнги и присаживается на корточки у матраса. — Воспринимайте это как свой долг теперь. Вы знаете французский?       Мин отрицательно махает головой, настороженно разглядывая чужое лицо, которое так близко прежде видел лишь на фотороботе. В жизни этот человек выглядел свежее, каким бы парадоксальным это ни казалось при его роде деятельности. У него была ухоженная кожа, и он него пахло антисептиком.       — Я так и подумал, иначе бы между нами не возникло этого недопонимания. Слово «маньяк» переводится с французского как «одержимый».       — Ты думаешь, я одержим тобой? — очередная саркастическая ухмылка, но на этот раз немного нервная. Так чувствует себя дикое животное, которому любопытный ребенок норовит забраться под панцирь заточкой.       — Я думаю, Вы отрицаете очевидное. Давайте сыграем в игру, — Чон присаживается на матрас рядом с детективом, зная, что тот безвреден благодаря наручникам и нескольким слоям его любимой клейкой ленты. — Я буду задавать Вам вопросы о себе, и за каждый неправильный ответ Вы будете лишаться одного пальца. Если же ответите на все правильно — подтвердите свою одержимость мной.       Он достает из нагрудного кармана рубашки небольшой, но увесистый охотничий нож, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений, однако Юнги лишь отворачивает голову в противоположную от него сторону, показав в ответ свой «панцирь».       — Вы были таким горячим совсем недавно, а теперь оказываете мне холодный прием? — Чон грубо берет офицера за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Оно того не стоит, Юнги, — все козыри здесь у меня. Либо так, либо еще хуже — у меня довольно богатое воображение.       — Задавай свои вопросы... — прошипел Мин, презренно сощурив глаза. Было глупо уповать на гордость сейчас. Здесь, под землей, он едва ли похож на героя.       — Я знал, что ты одумаешься, — проворковал Хосок с издевкой. — Не против, что мы на ты?       Юнги промолчал, опустив взгляд в пол.       — Ну, разумеется ты не против, — ответил за него Чон, усаживаясь поудобнее на матрасе, сложив ноги по-турецки. — Что ж, начнем: мужчины или женщины?       Когда детектив посмотрел на него с недоумением, преступник ответил ему заискивающим взглядом из-подо лба и расплылся в хитрой улыбке. Юнги почувствовал, как к его щекам приливает кровь. Складывалось впечатление, что он вынужден общаться с какой-то пубертатной язвой.       — Мне кажется, женщины мучились меньше физически, но ты вынуждал их смотреть, — начинает рассуждать вслух офицер, бормоча себе под нос. Хосок наклоняется ближе, чтобы получше того услышать. Ему нравилось говорить о себе, нравилось строить из себя загадку, которую другим необходимо, но практически невозможно разгадать. — Смотреть, что ты делаешь с их возлюбленными. Потому что... — Мин не мог найти точный ответ, испытывая напряжение от их физической близости — преступник буквально дышал в его висок.       Убийца проводит подушечкой большого пальца по острию ножа, впившись в полицейского голодным, испытывающим взглядом, словно мысленно уже четвертует его тело.       — Потому что им нужно было усвоить урок, — бросает мужчина наугад, рассчитывая, что его похитителю понравится пафос выражения.       Чон поднимает глаза в поток, по-детски дуя губы, пока обдумывает чужой ответ.       — Допустим. Но это не ответ на мой вопрос.       — Ты питаешь больше надежд к женщинам. Но это не значит, что мужчин нельзя... Ты понял.       — Скажи.       — Ты можешь трахать мужчин, но не можешь трахать женщин, — выпалил Юнги, внезапно вспоминая про комплекс Мадонны и блудницы.       — Это более точный ответ, чем я ожидал, — одобрительно кивает Хосок. — Оставлю тебе твой мизинец. Секс — это лишь одна среди многих форм контроля, детектив. И я предпочитаю обладать этим контролем.       — Зачем? Потому что мальчишки издевались над тобой в школе? — Мин хотел задеть преступника, но его голос прозвучал скорее любопытно, чем нахально. — Хотел показать им, кто здесь главный? Какую кличку они тебе дали, а?       — Ты скажи мне, детектив, — убийца упирается ладонями в матрац, задирая вверх подбородок, и не предает ни единой эмоции, кроме напускной скуки. Юнги знакома эта реакция — он сумел задеть психопата за то живое, что в нем еще осталось. За травму детства. Фрейд бы им гордился. — На кону твой безымянный палец.       У офицера есть предположение. Лошадь. Убийца надевал на других мужчин лошадиную упряжку и насиловал их, таким образом делегируя им роль жертвы, коей сам и являлся когда-то, отпуская ее, чтобы, наконец, захватить контроль самому. Уставший подчиняться чужому насилию, он не нашел иного выхода, кроме как тоже стать агрессором, и пришел к этому решению с пугающей взвешенностью, придумав свой личный ритуал становления и освобождения. Дикий, первобытный, жестокий — такой, который, по мнению маньяка, заслуживают обидчики из прошлого, чьи образы по сей день всплывают перед его глазами. Одну лишь закономерность Мин не мог понять: как получилось, что эти самые образы оказались заключены в молодых парах? «Ритуал» никогда не происходил без присутствия девушки.       — Это помогает? Сравнивать других с теми, с кем сравнивали когда-то тебя? Сравнивать так, как это делаешь ты, — спрашивает полицейский спокойно, действительно пытаясь понять человека перед ним. Хотя, речь скорее шла про глубоко обиженного ребенка внутри убийцы, его Юнги ни в чем винить не мог, в отличие от взрослого Хосока. — С лошадью, я имею в виду. Вытянутое лицо, — поясняет офицер.       Расположенный чужим спокойствием, Чон прикрывает веки, откладывая нож в сторону, — похоже, безымянный палец детектива сегодня останется при нем. Ему по душе чужая учтивость — он рассчитывал спровоцировать Юнги, ожидал, что тот выплюнет в него издевательское прозвище, словно яд. Мин не сопереживает человеку, которым Хосок стал, но сочувствует человеку, которым тот был.       — Помогает, на некоторое время. Это мой выбор, и я несу за него ответственность.       — Нет, не несешь, — шикает детектив, — иначе бы ты не скрывался от полиции.       — Мысли глубже, — Чон смеряет его высокомерным взглядом. — Я чувствую себя богом в момент актов правосудия, но обречен страдать все остальное время между каждым из них.       — Ты считаешь себя Мессией?.. — Юнги скептически поднимает бровь.       — Я похож на психически больного? — Хосок укладывает щеку на ладонь, упираясь острым локтем в свое колено. — Я всего лишь устраиваю свою личную жизнь. Вершение чужих судеб в данном случае факультативно, — он улыбается так беззаботно, будто они обсуждают погоду. — Нет, серьезно, детектив: я плохой человек, и моя мотивация — результат дурного характера, а не какого-то там патологического процесса. Я бы мог принести тебе пару учебников по психиатрии и психологии — они очень занимательные.       Как же он любит говорить о себе, думается детективу. Мин вынужден признать, однако, что ему это тоже нравится. Его могли истязать и мучать, без всяких прелюдий и душевных разговоров, но не стали. Ему, кажется, повезло, правда, он все еще может лишиться оставшихся трех пальцев.       — Почему ты заставлял смотреть их? — не выдержал Юнги.       — Это ключевая часть, детектив. Я должен был убедиться, что они чувствуют вину. Устраивал им краткий практический курс вины выжившего, если угодно.       — Краткий, потому что жить им оставалось недолго... — заканчивает за убийцу офицер, затрудняясь вообразить, что должно было случится в жизни Хосока, чтобы справляться с этим таким образом. Живое существо, личность, наделенная сознанием, эмоциями и мечтами, становилась не более, чем деревянной фигуркой на шахматной доске маньяка, безликим инструментом, служащим его необъятному эгоцентризму.        Чон будто бы прочел мысли полицейского в этот момент и предложил тому порассуждать на данную тему, предполагая, что от успешности его хода мысли зависит то, останется ли в целости и сохранности средний палец детектива.       — У тебя руки пианиста, — комментирует Хосок, разглядывая узловатые пальцы мужчины,— было бы жалко лишиться их. Он дотрагивается острием ножа до бледно-розовых подушечек, как-бы прицениваясь. — Но эти заусеницы... Кошмар. Можешь поблагодарить меня за то, что я позаимствовал твои наручники — отучит тебя грызть ногти.       — Если образ школьных обидчиков скорее собирательный, — Юнги не обращает внимания на слова убийцы в свой адрес, — то образ свидетельницы из прошлого более конкретный. Ты хотел увидеть вину на ее лице, но так и не увидел. Она, наверное, была особенной?       — О, она была моей невестой. По крайней мере, я так думал. Решил за нас двоих, каюсь. Тогда я еще был падок на добрые слова и не понимал, что ей просто жаль меня. Нет чувства хуже, детектив, особенно для мальчика, что впервые влюбился. Но нет, знаешь, — задумался Чон, — все-таки она не была особенной. Как и всем прочим, ей претила моя манерность и чувствительность — просто она была слишком мнительной, чтобы признать это и освободить нас обоих.       — Ты был влюблен в кого-то? Блефуешь.       — Это чувство во мне извратилось и редуцировалось. Неудивительно, должно быть, ведь единственный, кто мог научить меня ему, была моя мать, — на последнем слове Хосок демонстративно кривится.       Дело всегда в матери. Ну конечно.       — Ты жалуешься на нерадивую мать, снова снимая с себя ответственность, и в то же время утверждаешь, будто не нуждаешься в жалости.       — Я рассказываю это тебе как раз-таки потому, что знаю: ты не станешь жалеть меня, — Чон умел виртуозно подменять понятия, не способный принять в себе вполне естественную, даже зауярдную слабость, потому как считал себя выше других людей, и это знание успокаивало его. — Смысл нашей игры не в этом! — капризно цокает Хосок.       — А в чем?.. — у офицера начинала болеть голова от обилия чужих околофилософских высказываний.       — В том, чтобы ты слушал и понимал. Понимал масштаб своей одержимости. Это даже мило: ты так боишься боли, что скорее лишишься остатков своей гордости и самоуважения, — для него происходящее было не более, чем тешащим Эго психологическим экспериментом. — Мы каком пальце мы остановились, безымянном?       — Указательном...       — Ну, что ж... Что ты можешь сказать по поводу трофеев?       Это был вопрос с подвохом. Мин хорошо помнит: с тел всех убитых Хосоком людей ничего не пропадало, что подтвердили их родственники во время опознания. Один их худших аспектов его работы — он никогда толком не понимал, как должен вести себя в момент, когда судебный медик снимает с трупа полотно и в глазах отцов, матерей, братьев и сестер, супругов или детей можно увидеть этот резкий надлом, немой ужас и отчаяние, которое опускает их на колени перед холодным столом в морге, заставляя прикрывать рукой сдавленные стенания. Способен ли он переживать нечто так же, если это не связано с карьерным ростом? Он сомневался.       Офицер склонялся к тому, что убийца попросту брезговал уносить с собой какую-нибудь часть тела или, например, элемент одежды. Это вписывалось в его портрет перфекциониста: обработанные антисептиком руки с коротко подстриженными ногтями, ухоженная кожа, аккуратно причесанные волосы и полное отсутствие щетины. Даже данные ему природой высокие скулы и строгий взгляд создавали впечатление некой щепетильности и без принятия во внимание характера мужчины. Однако кое-что не сходилось: тот факт, что он не предохранялся, когда насиловал одну из жертв. Возможно, это была вынужденная мера, необходимая для правильности того самого ритуала — обречен страдать все остальное время между каждым из них, как и сказал сам Чон. Да, Юнги четко мог представить, как Хосок до скрипа отдирает с мочалкой свою кожу после каждого убийства, или как надевает целые три пары одноразовых перчаток непосредственно до, заодно пряча под шапкой или балаклавой волосы. Они, к слову, также были аккуратно подстрижены, почти как у солдата.       — Ты любишь возвращаться на места преступлений, но не держишь трофеев.       — А как же ты, мой дорогой детектив? Чем ты не трофей? — убийца самодовольно ухмыляется. — Бижутерию и клочки волос пускай собирают те, кто не наигрался с игрушками в детстве. Что же касается мест преступлений... — он опускает взгляд, задумавшись. — Уж не знаю, кто из нас любит больше повторно посещать их: ты или я. Признайся, детектив, ты бы хотел прогуляться там рука об руку со мной. Может, ты бы хотел понаблюдать за мной в деле? Оказаться на месте мужчин, которых я трахал? — откровенно издевается Чон, пытаясь спровоцировать полицейского на ответную реакцию забавы ради.       — Пошел нахрен, — брюзжит Мин, угрюмо нахмурив брови. Как наивно с его стороны было начать уповать на более-менее адекватный диалог.       — Я не подхожу под твой типаж? — Хосок хлопает ресницами с наигранной невинностью. — Мне казалось, ты тоже любишь, когда все происходит без обязательств...       Чон достает из заднего кармана брюк дешевый телефон, не от самого популярного производителя (детектив подозревает, что он у него не единственный), и показывает полицейскому скриншот из своей галереи. В центре дисплея оказывается фото Юнги с приложения знакомств исключительно между мужчинами, где он в кои-то веки не одет в костюм и кожаный плащ, и только лицо его по-прежнему серьезное и слегка печальное. В описании его профиля была оставлена одна лишь аббревиатура: «ons».       — Парадоксальный ты человек, детектив, — мужчина поворачивает экран к своему лицу, отчего-то глуповато-радостному сейчас, — друзей с привилегиями в своем кругу видеть не хочешь, а одноразовых незнакомцев в постели — сколько угодно, выходит?       Мин на провокацию старается на вестись, пусть и краснеет от стыда за свою проблематичную личную жизнь, и лишь молчит в ответ, тяжело дыша в попытках сохранять спокойствие. Выходит, однако, как-то злобно, словно у разъяренного быка. Их разговор сделал круг и вернулся к точке отсчета — той, на которой у полицейского чешутся кулаки.       Лаконично заполненный профиль в приложении знакомств не исключал системы строгого отбора потенциальных партнеров, и практически ним с кем из них Юнги так и не встретился вживую, а если это и происходило, он намертво обрубал все возможности последующих встреч. Его личной жизни, как и ему самому, не хватало спонтанности и расслабленности. Рано или поздно это, однако, становилось причиной импульсивных порывов, один из которых закончился нахождением детектива в текущих обстоятельствах. В бункере, если точнее. Чем сильнее он прогибался под гнетом внушенной ему дисциплинированности, тем больше становилась его нужда в острых ощущениях, и секс в данном случае не был исключением — он имел привычку выбирать мужчин, которые выглядят так, словно легко могут сломать его хребет пополам.       — Расслабься. Мы же просто общаемся.       Детектив Мин не умел расслабляться. Слишком велико было его недоверие к миру. Однако сейчас, его кропотливо возведенные внутренние стены, сделанные из баллистического бетона, жестоко сносили самым обычным шаровым тараном. Как бы невыносимо порой ни было одиночество, Юнги им очень дорожил, предпочитая истинной близости периодически обостряющийся промискуитет, и спал он только с теми, кто понятия не имеет, да и наверняка не хочет копаться в его мозгах.       — Следить за тобой оказалось весьма забавно. Я знаю, какую выпивку ты предпочитаешь, сколько пачек сигарет уходит у тебя в неделю, кто твои коллеги... Я знаю твой адрес и даже видел, как ты ублажаешь себя ночью перед сном, офицер.       Заметив, как Юнги тянет вверх бровь со смущенным выражением на лице, убийца заливается громким ребяческим смехом.       — Шучу-шучу! Но, признаюсь, застан врасплох — не ожидал, что у тебя остаются на силы и на такое. Не пытайся отрицать — ты покраснел.       Прежде Хосок казался настолько поглощенным собой, что теперь офицеру стало откровенно не по себе от того, как ловко тот успевал анализировать и его, намеренно ковыряя самые уязвимые места. Он сам поступал похожим образом в отношении обвиняемых и подозреваемых во время допроса, прикрываясь долгом, и никогда не задумывался, что в некоторой степени злоупотребляет своим авторитетом. Мин чувствовал себя так, словно смотрит в кривое зеркало, обращаясь с убийцей. Он даже начинал верить в слова маньяка о разных сторонах одной и той же медали.       Если бог есть, то он явно решил наказать детектива за все его грехи, либо же у всевышнего просто-напросто жуткое чувство юмора.       — Молчишь? — вкрадчиво улыбается Чон, но эта расчетливая, анализирующая улыбка не дотягивается до уголков его глаз. — Помолчи, так и быть. Ты начинаешь что-то понимать, и я уже не вижу смысла продолжать нашу игру, — он пару раз хлопает Юнги по плечу и поднимается с матраса.