Modus Operandi

      — Я принес кое-что для тебя.       Юнги не знает, сколько дней и ночей он провел в бункере. Концепт времени утратил свое значение здесь. Когда Мин просыпается, его встречает искусственный свет светодиодных ламп, он же провожает его перед отходом к медикаментозному сну. Хосок регулярно пичкает его крепкими снотворными, чтобы беспрепятственно поменять положение тела своей жертвы во избежание контрактур и пролежней. Юнги также догадывается, что убийца ухаживает за ним в те промежутки, когда его сознание затуманено препаратами. Его волосы и кожа всегда чистые и пахнут легкой отдушкой, а одежда — подержанные безразмерные футболки и шорты из секонд-хендов — застирана до выцветания ткани в абсолютный серый. Детективу кажется, что до взятия в заложники он заботился о себе гораздо хуже, чем делает это сейчас его похититель. Правда, Чон заботится не о нем, а в первую очередь о себе, компульсивно придерживаясь одновременно своих чистоплотных замешек и потребности в тотальном контроле.       — Вы в полиции используете электронные браслеты для домашнего ареста, не так ли?       «Вы?», не понимает сперва Мин, чувствуя болезненный укол реальности. Он все чаще забывает о своей жизни до Хосока. Ему сложно вообразить, что когда-то некий человек с его именем был лучшим полицейским в отделе. Мин Юнги мертв, он сам себя убил, став не более, чем телом без права на свободу, зависимым и подавленным существом. Он твердо знал лишь то, что он — не потерпевший, но жалкий слабак, самонадеянно последовавший прихоти гордыни и обреченный платить за это.       — Я же, — продолжает убийца, не дожидаясь чужого ответа, — предпочитаю что-то более классическое. Винтажная вещь, — он растягивает меж своими кулаками цепь стальных кандалов на манер средневековых, гордо демонстрируя их детективу. Овальная форма браслетов, отверстия в которых фиксировались болтами, делала невозможным самостоятельно освободиться из них. — Мне пришлось поторговаться за нее с одним коллекционером-извращенцем, — сообщает совершенно повседневно и добавляет задумчиво, оценивая тонкие лодыжки своей покорной жертвы: — Нужно будет достать для тебя носки поплотнее... Зато больше не придется таскать тебя всюду самому — этот этап мы уже прошли.       Так, у Юнги появилась возможность самому передвигаться по комнате в пределах длины цепи, один конец которой был прикован к трубе, а другой — к его собственной ноге. Хосок больше не кормил его со своих рук, но не рисковал доверять тому даже деревянные палочки, разрешая только неудобные пластмассовые столовые приборы. Гигиену заложника он по-прежнему контролировал сам, наслаждаясь тем, как для бывшего офицера все это унизительно, а позже — тем, как послушно тот стал принимать это. Чон обращался с ним, как с питомцем. Даже баловал его за исключительно хорошее поведение, покупая сладости, или, например, подушки, чтобы Юнги было удобнее спать на матрасе, или просто ласково обращался с ним, хвалил и гладил. Он был хорошим хозяином, но совершенно безжалостным, жутким человеком.       Они пришли к взаимопониманию не скоро, разумеется. Они приживались друг к другу с трудом, но фундаментально-закономерно.       Для детектива это происходило в соответствии со стадиями принятия неизбежного. Поначалу он, отрицая неминуемость судьбы пропавшего без вести заложника, грезил тем, как совсем скоро полиция обнаружит бункер и вытащит его отсюда — его ведь наверняка ищут, причем далеко не глупые люди. Тогда он был убежден, что использует разговоры с убийцей ради достоверных показаний, неопровержимых доказательств его вины в серии убийств. Когда офицер узнал, что заперт за тремя дверями, две из которых железобетонные, он впал в ярость: кричал, рыдал, стонал, трепыхался так, что наручники раздирали кожу на запястьях — в общем, делал все, чтобы Чон, не без закатывания глаз и душных вздохов, ввел ему пять кубиков диазепама. Пару таких истерик — и вот, они начали «торговаться».       — Просто отпусти меня — и я никому не скажу о том, что знаю, — ласково умолял некогда неприступный полицейский, его низкий голос теперь звучал высоко и жалобно.       — Я сбегу из страны, обещаю, — шепелявил, заплаканный, сопя носом, когда Хосок держал его лицо в своих руках, глядя на него полюбовно-снисходительно, — я могу достать поддельные документы для нас обоих — они не найдут ни меня, ни тебя...       — Пожалуйста, умоляю, давай закончим все это! Эти стены так давят на меня... — скулил, забившись в самый угол, чувствуя нехватку воздуха от собственной паники, даже когда убийцы не было в комнате.       Неудивительно, что скоро детектив обнаружил себя в крайней степени морального истощения, моментально сказавшемся и на его физическом самочувствии. Он стал отказываться от еды, практически не двигался в пределах своего матраса, с трудом мог концентрировать внимание на высокопарных монологах Хосока. Его ответы стали односложными, и он часто притворялся, что еще спит, когда уже проснулся, хотя даже во снах легче ему не становилось — там его преследовали темные воспоминания, горькие сожаления и кошмарные видения. Бесконечные сны наяву, словно кадры черно-белой пленки, унылые и бессодержательные, при этом жуткие и тревожные, по поверхности которых растекается болью сознание: иногда это приступообразная боль в области сердца, иногда — покалывающая под ребрами, гораздо реже — ноющая между ног. Когда мужчина находил в себе силы поднять веки, ему казалось, что раньше все вокруг не было таким тусклым, а еще ему казалось, будто совсем скоро настанет тот момент, когда он больше никогда не проснется.       Однако Хосок был крайне изобретателен в том, чтобы поддерживать в нем жизнь. Там, где Мин видел ужасное неизбежное, Чон предпочитал видеть самое обычное становление отношений со всеми их кризисами. Неизбежное необходимо. Притирание характеров, своеобразный быт, распределение ролей — он не понимал разницы между ними и какой-нибудь гипотетической семьей из двух взрослых. Кроме того, ему была знакома такая модель, ведь он никогда не чувствовал себя ребенком для своей матери. Он должен был оберегать ее. Он должен был быть ее опорой. Он упек ее в психиатрическую клинику, потому что махровая истеричка вконец достала его. Она никогда не была жертвой, но почему-то считала своим долгом играть ее роль.       И потому, он заставлял ее смотреть на себя не с любовью и принятием, но со страхом и осуждением, как смотрят не на свое чадо, но на разочаровавшего, непутевого партнера — именно так смотрел на него Юнги, когда Хосок возвращался в бункер после нового убийства. Его всегда выдавал дикий взгляд и необычно приподнятое, благодушное настроение. Немого укора в глазах Мина, как правило, было достаточно, чтобы обесценить все его старания, и даже госпожа Чон не смогла бы продемонстрировать виртуознее свое «не нравится».       Вступая во взрослую жизнь, мы склонны повторять сценарии из детства, бессознательно желая переиграть их ради лучшей концовки. Хосок считал, что у него это получилось, ведь однажды Юнги перестает смотреть на него с осуждением после очередного кровавого рандеву. Он не ожидал, что Мин его примет — он заставил того принять себя, ведь мы сами творим свою судьбу, не так ли?       — Кто это был? — невозмутимо спросил Юнги в тот день, скрутившись калачиком на матрасе с прижатой к груди подушкой, внимательно наблюдая за вошедшим в его маленькую комнату-коробок мужчиной.       — Никто, о ком тебе стоило бы переживать, — ласково шепчет Чон, опускаясь на колени перед своим заложником, и убирает за ухо прядь его волос, а затем чешет его подбородок подушечками пальцев.       — Не боишься попасться на какой-нибудь ерунде? — сложно сказать наверняка, что заставляет Мина спросить это: сопереживание или надежда. Он стыдит себя за то, как ластится к чужим рукам, одичавший в своей вынужденной изоляции, но ему так нужно внимание, и забота, и прикосновения, уже не важно чьи. Даже злейший враг подойдет.       — Исключено, пока мне есть, к кому возвращаться.       Что ему по-настоящему нравилось в Юнги, так это его способность, несмотря на все, находить в себе силы оставаться немного назойливым, непослушным, и в то же время не слишком раздражающим. Он всегда задавал вопросы, как прилежный ученик, и ставил под сомнения его слова, пусть Хосок и был фактическим центром его мира теперь. Чон уверен, что даже регулярные побои не смогли бы сломать внутренний стержень детектива, и он в некоторой степени уважал это. В конце концов, какой прок от сломанной игрушки?       — Лошадиная узда, — внезапно произносит Мин одной спокойной ночью, привлекая внимание своего похитителя, — это ведь не просто символ? Это, помимо прочего, предмет фетиша, я прав?       — Фетиши стали неотъемлемой частью сексуальной жизни даже самых заурядных людей, мой дорогой детектив, — тут же соскальзывает с темы Хосок, не поднимая взгляд от книги на своих коленях. Он скорее сдастся полиции, чем открыто признает, что Юнги в чем-то прав.       — Сколько времени тебе нужно, чтобы кончить, если на партнере нет узды? — продолжает настаивать мужчина.       Это стало их рутиной, пытаться забраться друг другу под кожу. В остальное время они, как правило, вели монотонные рассуждения о философии или баловались психологией.       — Понятия не имею, — закидывает ногу на ногу, отложив в сторону чье-то увесистое сочинение.       — А если она есть?       — Пять минут, — сдается Чон, сделав тяжкий вздох. — Сколько времени до достижения оргазма потребуется тебе, если твой партнер не будет тупоголовой грудой мышц? — спрашивает он спустя некоторое время, решая не оставаться в долгу.       — Ты имеешь в виду себя?       — Не совсем. И, для справки, я поддерживаю свои мышцы в форме. Регулярно. Просто они выполняют не эстетическую функцию, а практическую, — его интонации звучат уязвленно, поэтому Юнги решает придержать язык за зубами, чтобы не остаться без еды и туалета в течение ближайших дней.       Хосок не был лишен предсказуемости, и за время пребывания в бункере Юнги наловчился различать его настроения, предугадывая возможные их последствия для себя. Детектив хорошо выучил свое место, и, откровенно говоря, было в этом знании нечто успокаивающее. Подчиняясь, он утрачивал возможность нести любую ответственность, отдавая ее в чужие руки. Он все равно никогда не мог вписаться в свое окружение, всегда чем-то выделялся, только с возрастом это выражение, утратив юношеский флер, приобрело для него постыдное значение. Ставишь на первое место карьеру, а не семью? Странный, плюешь на демографическую ситуацию в стране. Не участвуешь в жизни коллектива? Странный, все ведь выпивают вместе после работы — начальник заставил. Не пытаешься выглядеть как актер из дорамы? Странный, все уже давно сходили к пластическому хирургу.       Можно привести великое множество подобных вопросов, суть же в них одна — общество всегда найдет, за что тебя линчевать: трудоголизм, непотизм, неуверенность в себе, нарциссизм, форма лица, да даже за брелок на сумке или за всего три шага в уходовой рутине вместо нового золотого стандарта в виде десяти. И стандарты лишь повышаются. Человек механизируется, бытие и сущее — пустые коробки под лейблами брендов.       Хосок, быть может, и воспринимал его как забавную зверюшку, но Юнги никогда еще не чувствовал себя насколько человеком.       Некоторое время назад Мин видел встречу с серийным убийцей тем краем своей жизни, за которым уже ничего не будет. И вот, его цель достигнута — сидит прямо напротив него, скучающе перелистывая страницы заумной книги. Если все это временно, то нет ничего ценнее, нежели здесь и сейчас, ведь жизнь после никогда не станет прежней.       Новая роль детектива была предельно простой. Во-первых, он был помещен в тепличные условия: ни напряженной работы, ни планирования бюджета — да вообще ничего, что требовало бы его непосредственного решения. Во-вторых, не нужно было притворяться, ведь Хосок и так знал о нем практически все. Помимо прочего, между ними существовал предельно четкий, ясный устав: ведешь себя невежливо — лишаешься привилегий, без объяснений и оправданий. За мелкие проступки он лишался еды и воды, или сна, или возможности справить нужду, но если Мин грубил и огрызался, либо же наоборот отказывался говорить, Чон оставлял его в полной изоляции на неопределенный срок времени. Тот, как правило, не поднимал на своего заложника руку в критических ситуациях — он предпочитал мучить его психологически. Самым страшным наказанием для Юнги стало одиночество. Никогда ранее мужчина не испытывал удушья от клаустрофобии, утопая в наплыве тревожных мыслей. Что, если Хосок никогда больше не вернется? А если с ним что-то случилось, и никто не сможет узнать, где он? Что, если его никогда не найдут?       В одиночестве мы находим самость. Но и безумие находим там же.

***

      Хосок хлопает Юнги по щекам, не получая никакой ответной реакции, кроме тихого сопения. Хорошо, что тот дышит — нужно быть аккуратным с дозировкой, иначе придется заниматься этим с трупом, пока он теплый. Чон не хотел бы пережить такой опыт, но для своего заложника, возможно, сделал бы исключение.       В последнее время детектив жалуется на боли и выпрашивает у него анальгетики. Он не спрашивает, где болит, потому что ему это известно. На самом деле, он напрямую к этому причастен.       Убийца обводит кончиком носа контуры чужого лица, его жилистая рука любовно, по-собственнически сжимает бледную шею жертвы. Его это успокаивает. Он не хотел бы принуждать Юнги, не хотел бы видеть на нем страх или растерянность — он не готов к этому, они оба не готовы. Чон хочет его умиротворенным и принимающим, иное вызывает в нем беспокойство. Его член наливается кровью от того, как тело под ним не оказывает никакого сопротивления, не отвергает его ласки. Хосок касается щеки Юнги ребром ладони и довольно улыбается, заметив, как тот неосознанно льнет к прикосновению. Он знает каждый миллиметр этого тела, но каждая последующая «тренировка» все равно ощущается как первая.       Акт любви есть акт агрессии. Соитие невозможно без боли пенетрации, и принимающий партнер, таким образом, всегда выступает мазохистом. Убийца прочел это у Кернберга, и ему понравилась эта идея. Формулировки в законах всегда казались ему слишком примитивными, поверхностными. Сухая фраза «насильственные действия сексуального характера» не отражала всего спектра его переживаний.       Медикаментозный сон должен удержать мужчину в бессознательном состоянии как минимум на несколько часов, поэтому Хосок никуда не спешит, заново исследуя принадлежащее ему тело. Он оглаживает мягкие бока своей податливой жертвы, останавливая руки на ее бедрах, его губы поднимаются вверх вдоль чужой грудной клетки с бледным узором вен, пока не находят розовые соски. Чон кусает и выкручивает их до тех пор, пока они не становятся настолько красными, что кажется, будто из них сейчас пойдет кровь. Нужно будет приложить к ним что-нибудь холодное позже, чтобы Юнги ничего не заподозрил по пробуждении.       Быть может, он уже что-то заподозрил? В таком случае Хосок благодарен, что тот не задает ему лишних вопросов при всем своем любопытстве.       В прошлый раз он даже не успел надеть презерватив и войти в него. Он кончил просто от того, как долго вылизывал и выцеловывал его между ног; между этих ровных, мясистых бедер, налитых молоком. Такие ноги должны раздвигаться на камеру, а не неметь в офисе под столом. Все мужчины, которых он имел до Юнги, казались теперь уродливыми, но так и должно было быть. Его Юнги был теплым, как мать, и покорным, как невеста, когда впускал его внутрь.       Дело было не в том, что Чон не мог трахать женщин, как предположил детектив в их первую встречу. Он не мог трахать тех, кого любит. Заняться полноценным сексом с его заложником значило бы обесценить их чувства, признать что-то, чего убийца уже не мог открыть никому. Если бы Мин отверг его, им пришлось бы ненавидеть друг друга. Если бы он принял его, будучи в сознании, показывая свое удовольствие от их слияния, то превратился бы в очередную шлюху. Хосок не хотел допустить этого. Однако не испытывать влечения к своей жертве или перенаправлять его он тоже не мог. Эгоисты не терпят душевной боли, ненавидят фрустрацию так же, как дети, с криками и слезами.       Каждый раз заканчивается одинаково. Он снимает с себя использованный презерватив и агрессивно бросает его на пол, а после прижимает к себе спящего Юнги, отчаянно сминая каждую складочку на его теле, и долго плачет, уткнувшись лицом в чужой затылок. Его мягкость накрывает обтянутые кожей кости Хосока, и он ощущает это как анестезию. Чон обнажал свое тело и душу, но не взаправду, теша себя своей странной фантазией, суррогатом близости.

***

      — Юнги, — обычно похититель не зовет его по имени, — расскажи мне о преступлении, которое оставило тебя наиболее неравнодушным... — рука убийцы опускается на чужой живот, впиваясь пальцами в его мягкость, когда они оба лежат на матрасе, кончик его носа гладит теплую шею заложника.       Он хорошо откормил свою ненаглядную жертву и в последнее время трогал ее все чаще и откровеннее. Изголодавшийся по прикосновениям Мин не находил это неприятным. Казалось, они были почти друзьями теперь.       — Было одно, — сонно отзывается Мин и чувствует, как Чон сильнее сжимает его тело, будто бы желая поглотить его, слившись воедино.       — Ну? — подбадривает Хосок нетерпеливо, буравя взглядом чужой затылок.       — Часто происходило так, — лениво тянет полицейский, — что точкой отсчета в ведении расследования становился звонок соседей с жалобами на запах гнили из чужой квартиры...       Те дни, когда он расследовал преступления, кажутся такими далекими и туманными теперь. Действительно ли это был он? Юнги отчего-то не уверен.       — Ни с чем не перепутаю этот аромат, — многозначительно кивает убийца. Похоже, ему действительно интересно.       — Так вот... — мужчина поворачивается на спину, поднимаясь на локтях, и устремляет взгляд в стену, погружаясь в воспоминания. — Семья была найдена мертвой: отец, мать, двое детей — старшая сестра и младший брат. Отравление угарным газом. Это то, что мы увидели по приходу в их квартиру, но неравнодушие вызвало у меня другое. Нет, не то слово... Я был в ярости. Я был в такой ярости, что практически ревел от бессилия впоследствии, а когда получил в руки материалы дела, мне пришлось блевать в служебном туалете.       Мин всегда особенно остро воспринимал преступления в отношении несовершеннолетних потерпевших. Это дело, однако, началось не с совращения, а с полноценной, злокачественной сексуальной зависимости. Отец семьи состоял во множестве анонимных чатов с контентом для взрослых: поиск партнеров на одну одну ночь, секстинг, сообщества свингеров — чем он только не увлекался. У полицейских из убойного отдела глаза на лоб лезли от того, какую активную онлайн жизнь вел невзрачный с виду аджосси, причем история его браузера, личные сообщения и содержимое галереи показали, что со временем его предпочтения становились все более причудливыми и даже проблематичными.       — Когда проверяли его телефон, обнаружили переписку с неким мужчиной — они познакомились через группу, где... — офицер жует нижнюю губу, чувствуя себя неловко, — где мужья обменивались обнаженными фотографиями своих жен.       — Если бы другой мужчина увидел мою жену голой, — Хосок подпирает голову рукой, — я бы его убил.       — В этом я не сомневаюсь. Так вот, этот незнакомец предложил нашему подозреваемому спонсорство в обмен на регулярный сексуальный контент со всей его семьей. Грубо говоря, тот говорил им, что делать, и те делали. Они утопали в долгах, потому на первый взгляд это кажется логичным выходом из бедствующего положения.       — Он просто был извращенцем. Ленивым извращенцем.       — Мы нашли следы побоев на теле его жены, — продолжает Юнги, согласно кивнув, — так что, вероятно, он принудил ее к участию во всем этом. Как и своих детей, — добавляет мужчина чуть тише. — Но мы не обнаружили избиений на записях с камер.       — Камер?       — Этот человек, — Мин принимается массировать напрягшиеся виски, — он предложил установить камеры у них дома, чтобы...       — Контролировать их.       — Точно. Наш подозреваемый... — на этот раз детектив потирает веки, скривив лицо, — он ходил по дому голый, его жена — тоже. Все это происходило на камеру, при малолетних. Они занимались при них сексом, показывали им игрушки для взрослых... Трогали их там, где не должны, и отправляли все это тому гадкому человеку. Я никогда не видел столько детской порнографии, сколько... инцестной порнографии, — ему тяжело даются слова, поскольку к глотке подступает тошнота, а глаза щиплет. — Анальный секс с собственной дочерью, только вдумайся в этот ужас. Мастурбация грудному, блять, ребенку, понимаешь? — он не пытается описывать, просто называет навсегда отпечатавшиеся в памяти статичные кадры насилия.       — Полагаю, в данном случае смерть детей можно считать счастливым концом. Они пытались дать отпор?       — Они думали, что это игра. Вишенкой на этом заплесневелом торте стало то, что у подозреваемого, оказывается, все это время была любовница, которая случайно увидела на его телефоне те самые семейные фото. На допросе она рассказала, что побоялась спросить его об этом лично, поэтому сделала это позже в переписке.       — Я всегда подозревал, что материнского инстинкта не существует, — Чон невесело ухмыляется.       — Он ответил, что обязательно все объяснит, но в ту же ночь, когда его семья спала, открыл газ на кухне, закрыл все окна и... все. Примерно семь минут в парах угарного газа, по показаниям судебного медика, — и все, — Юнги вытирает локтем подступившие к глазам слезы. Уж кого и был материнский инстинкт, так это у него.       — Что ж, детектив, весьма занятная история, — Хосок резко поднимается с матраса и широко зевает, растягивая затекшую спину. Не похоже, что он испытывает хоть что-либо по отношению к услышанному. — Придется оставить тебя одного на пару дней, — добавляет он внезапно.       — Это еще почему? Я ведь ничего не сделал... — непонимающе хмурит брови Юнги, шмыгая покрасневшим носом.       — Понимаешь, когда я спросил, какое убийство оставило тебя наиболее неравнодушным, — Чон неспешно идет к выходу из комнаты, оборачиваясь в дверном проеме, — я ожидал услышать про одно из моих убийств, — бросает мужчина обиженно и закрывает за собой дверь с громким хлопком.