Забавно.

      Саша часто ходит мимо Сониного окна, заглядывая на третий этаж, где жёлтый мягкий свет блестит, отражаясь на стекле, обрамлённом пластиком, и падает на асфальт мокрый, неровный, пахнущий дождём.       Сонечка одна сидит постоянно, ладошкой холодной — Саша наверняка знает, что морозная та, потому что Соня босиком всегда ходит, конечности холодит — подпирает щеку пухлую, на которой, в редких случаях, аномалия главной мышцы смеха появляется — ямочка пленительная. Сидит и всматривается в пейзаж двора своего: гаражи обблёванные, на которых краска серая вздулась, потрескалась и облупилась; площадку детскую пустующую, в песочнице которой никогда нет песка серого, а горка не скользит совсем под детскими ножками; и узкую дорогу — всегда смотрит на неё, потому что знает: вероятность увидеть там Сашу равна ста процентам.       Все частицы тела Сашиного нуждаются в Сонечке каждую грёбанную секунду жизни. Она хочет Кульгавую, чистую, стерильную, бактериями своими уличными заселить, чтобы колонизация произошла, чтобы частицы Сашины на Соне неизменно оставались постоянно. Ведь Крючкова злится, когда чувствует от Сонечки аромат стирального порошка и нотки чего-то сладкого, чего-то карамельно-противного, а не своих хвойных духов, что она оставляла после себя на теле её и одежде домашней растянутой.       Соня сладкая. Соня десертная. Сонечка ядовито-приторная.       Саша специально перед приходом не ест конфеты после основного приёма пищи, потому что полакомится Кульгавой неизменно. Оближет её с ног до головы, оставляя блестеть всю от жидкости природной с ферментами и антимикробными веществами — обеззаразит Сонечку лизоцимом авторским, чтобы после обязательно вкусить кусочек. Чтобы после оставить краснеть её локально, а позже синеть и чернеть. Потому что Сонечка действительно словно конфета любимая, которую Саша в детстве ждала в пакетиках ярких на Новый год.

Ты такая конфета, а, я забегаю в Рошен

      Саша часто ведёт себя дебильно, потому что рядом с Соней как-то так всегда получается. Рядом с Сонечкой мозг Сашин отключается вовсе, будто бы и нет его в защите из двадцати трёх костей. Будто бы эвакуировали его, изъяли, и Сашеньку безмозглой можно смело назвать — но это только когда она рядом с Соней.       Рядом с Соней, что ответственная очень.       Рядом с Соней, что серьёзная постоянно.       Рядом с Соней, в руки которой Саша вложит свою жизнь, как картонную закладку в книгу любимую, чтобы та листами желтоватыми обняла крепко и не выпускала.       Саша не умеет заботиться совсем ни о ком — рыбки её иридисцентные подохли в первый же день покупки, а попугай волнистый улетел через открытую клетку на третий — но Сонечку хочется лелеять, хочется носиться с ней, как с самым хрупким хрусталём и сколы заклеивать скотчем прозрачным в случае чего. Хочется Сонечку и вовсе в сервант громоздкий старый поставить, чтобы никто не смел трогать. Она старается замечать каждую мурашку на теле сливочном, и если фиксирует таковую, за которой бежит сразу же табун следующих, тут же стягивает с себя тёплую олимпийку — потому что, как бы жарко Саше не было, она наденет на себя две кофты, так как Сонечка обязательно замёрзнет под вечер — и на Соню натягивает, оставляя рукава длинные бесформенно висеть, и улыбается лучезарно, сравнивая ту со смирительной рубашкой.       И Сонечка тоже позволяла себе улыбку обнажать перед Сашей в такие моменты проявления попечения.       Крючкова, кажется, знает о Соне всё — каждую мелочь, каждый её каприз, ровно настолько, насколько Сонечка позволяла ей знать. Она знает, что последняя сладко-мятная жвачка в пачке — это почти испытание: доставать её жутко неудобно, она всегда застревает в упаковке, а Соня ненавидит эту неуклюжесть. Что ананасы в пицце для неё — почти оскорбление вкуса, но Саша, не произнося ни слова, ловко выуживает липкие золотистые кусочки, словно извиняясь за их присутствие. Что горячий чай для Сони — пытка, и поэтому Сашенька каждый раз разбавляет кипяток холодной водой, точно зная, что нужно заварить именно тот самый пакетик с клубничным ароматом, потому что простой чёрный чай Соня не любит.       Но всё пошло не по плану, когда этим летом Саше понравилась черноволосая и длинноногая Евочка с острыми чертами лица, румяными щеками, тонкими губами и зелёными глазами — полная противоположность Сонечки, у которой росточек едва переваливает за сто шестьдесят, лицо круглое и щёки полные, бледные, обволакивающиеся розовинкой только в моменты близости интимной, губы пухлые и ярко-красные зачастую.       Именно поэтому Саша этим летом к Соне не заходила так же часто, как обычно. Именно поэтому Сонечку в окне зачастую можно наблюдать с грустным, бледным личиком — она ежедневно ждала Сашеньку у себя. Ежедневно квартиру до стерильной чистоты намывала, оставляя в воздухе витать химозный аромат, что оседал на прозрачной роговице, разъедая её и слёзы стимулируя; бельё красивое и ни разу неудобное надевала, что камушками сияющими царапало эпидермис тоненький, капилляры разрывало безжалостно; блёсточками мелкими тельце своё брызгала, чтобы Сашенька в неоне подсветки заметила их и восхитилась.

Не по плану, это заметно

Не по плану попадание в сетку

      Саша привычно приходит к Соне в час ночи — знает, что она ждать будет обязательно, несмотря на то, что глаза её тяжелеют от усталости уже в одиннадцать.       Приходит и сразу же в узеньком коридоре, укутанном заботливо темнотой устрашающей, наблюдает тельце маленькое в бесформенной футболке и огромных Сашиных шортах, которые она забыла у Сонечки месяцев шесть назад.       Кульгавая стоит и послушно ожидает прикосновений ладошек горячих чужих, которые из раза в раз плавили бёдра молочные и талию болезненно тонкую, которые косточки хрупкие перетирали между пальцами сильными в моменты страсти объемлющей.       Крючкова на пятки кроссовок тряпичных наступает по очереди, чтобы к Сонечке пошлёпать в носках белых, ступая на кончики пальчиков её оголённых и холодных. И Соня даже не состроит гримасу боли от веса чужого, полностью перенесённого на маленькие фалангочки пальцев ног её — чтобы Сашенька не отстранилась внезапно.       Сонечка с затаённым дыханием, что предательски выползло с лёгких красивых, не испорченных табаком ядовитым, ожидала сладостного поцелуя Сашиного. Поцелуя, который был не просто животным кусанием губ и постукиванием зубов, а исцеляющим прикосновением, успокаивающим каждое нервное волокно Кульгавой. Его сладость убивала любую тревогу ещё на самом её зарождении, как тень, исчезающую от первого луча света.       А Саша кусает.       Грызёт безжалостно тонкую кожу пухлых кожно-мышечных складочек, пока не упьётся вдоволь чужой кровью, насыщая организм свой железом, пока у Сонечки не появится железодефицитная анемия.        Знает, что Соня любит трепетные поцелуи, но грубо проникает в рот чужой, пересчитывая абсолютно все зубы. Знает, что Сонечка любит, когда её за шею деликатно берут, поглаживая тонкими пальцами, но хватает за волосы сильно, слюнявя губы так, что всё течёт на подбородок. Знает, что Соня любит чувствовать чужие руки ещё и на своей талии, но только за задницу грубо хватает, сжимая её до болючих синяков, и усаживает прямиком на кухонный стол.

Бумбум бумбум, это какой-то дурдом

      Усаживает и сразу ноги Сонечке раздвигает, пачкая руки хренью блестящей, которая прилипла к ладоням и не слетает — заметила, но не восхитилась.       — Ты чем обмазалась? — как-то резко спрашивает и брови к переносице ближе сводит.       А Кульгавая слюну вязкую пытается дальше в горло протолкнуть, потому что та застряла в глотке и не даёт сказать слова. Но Саша и не ждёт ответа на свой вопрос — знает, что у Сони в ванной много всякой херни стоит приторно пахнущей, ярко блестящей, нежно скользящей.       И раньше Саша голову теряла от мерцающего тела Сонечки: слизывала абсолютно все микроблёсточки, оставляя сиять свой язык горячий, и Соне часть блестинок в рот передавала, улыбаясь тому, что они вместе сверкают ярко в такие моменты.       Крючкова шорты свои с Сони стягивает вместе с трусами чёрными почти прозрачными — знает, что выбирала Сонечка их специально для неё, что давят они ей на выступающие тазовые косточки, оставляя на них красноватый след кружевного рисунка, который под пальцами чувствуется неровностью.       Знает, но стягивает те не глядя.       Раньше бы любовалась минут пятнадцать Сонечкой в белье привлекательном, а потом бы стянула медленно его и зацеловала там, где отпечаток ткани филигранной на коже остался.       И Соня поняла всё сразу.       Четвёртый месяц уже пошёл, как Сашенька стала чужой. Холодность её ощущается в каждом движении, в каждом слове, в молчаливых паузах между фразами. Приходит теперь лишь по привычке, словно по расписанию, будто бы для галочки в своей кудрявой голове. Глаза её теперь не смотрят на Сонечку, как на божество, понизившееся с небесной выси, как на ангела светлого, к которому и прикасаться-то страшно — вдруг крылышки поранишь.       Саша давит Соне на грудную клетку, чтобы та на стол легла, но абсолютно не догадывается, что крошит рёбрышки хрупкие в крошку, посыпая нею сердце надколотое, запечатывая его сколы, не давая в полной мере кровушку перекачивать. Укладывает Соню и футболку серую задирает до самого горла, не забывая надавить на него чуть-чуть, чтобы защитную реакцию организма услышать — кашель.       Руки Сонечки наверх заводит, чтобы увидеть, как талия чужая вытянулась, а рёбра стали болезненно сильно выпирать, буквально прорывая кожу тоненькую. И не придерживает руки эти — знает, что Соня не опустит, не ослушается ни в коем случае. Поэтому Саша, не зацикливаясь, к груди округлой пальцами топает, царапая подушечки о соски твёрдые — и теперь думай-гадай, твёрдые они от возбуждения или от холода, которым Саша обдаёт Кульгавую в последние осенние месяцы. Она сжимает бусины бесчеловечно, будто бы моторику мелкую развивает, а Сонечка руки над своей головой в кулачки сжимает, ноготками ладошки рассекая. Она всё выкручивает и выкручивает, сжимает и сжимает до гиперемии яркой, а Сонечка всё терпит-терпит-терпит.       Саша ведь не целует даже — изредка кусает и зализывает, словно кошка, играющая со своей мышкой. А Сонечка окунается в моменты, когда поцелуи Сашины рассыпались по всему телу, словно пшеничная крупа с верхней полки кухонного шкафчика, а затем Сашенька языком мокрым их собирала, медленно и болезненно сладко. Это была больше, чем страсть — это были круги ада, самое настоящее грехопадение, но если нечестие таково, если девятый круг горит этим всепоглощающим огнём, то Сонечка готова ежесекундно растворяться в его пламени, обжигая все слои кожи и костей: буквально сгорая заживо.       Крючкова рёбрышки Сонечкины сильно сжимает, стараясь и орган четырёхкамерный стиснуть, чтобы кости губчатые насквозь его прокололи. Ей хочется проверить, что-то, доказать самой себе, что Соня не из стекла, что её тело не разобьётся под давлением, что оно выдержит. Чувствует, как под фалангами чужая грудная клетка мелко вздрагивает и замирает, будто бы в страхе. Глаза светлые на Кульгавую поднимает и замечает чужие веки крепко-крепко зажмуренные, демонстрирующие морщинки мимические. Она ослабевает хватку, но следы её пальцев уже проступают тёмными пятнами на бледной коже.       Сонечка простит ей это.       Простит и будет наблюдать за сменой краски на своей коже: как гемоглобин будет превращаться в биливердин, а затем в билирубин, придавая синякам этим такие яркие цвета. Будет наблюдать и вспоминать прикосновения Сашины. Будет пальчиками своими поглаживать гематомки эти, что в прошлом были Сашенькиными касаниями. И плакать тоже будет. Несомненно.       Саша дальше вниз пальчиками топает, ведя за собой мурашек табун, которые щекочут подушечки с рельефом индивидуальным. Спускается к складочкам мокрым, блестящим и пачкает пальцевые подушечки эти блеском природным, который скользит медленно по ногтю и дистальным фалангам, затекая вплоть до пястовых костей — настолько Сонечка мокрая.       И с первым толчком Сашенька глаза закрывает.       Закрывает, чтобы на той стороне век тоненьких образ длинноногой Евочки увидеть, который височная доля мозга с гиппокампом так оперативно спроектировали, пока перед ней крошечная Сонечка лежит.       Лежит и уже слёзы пускает. Сердится на то, что не смогла сдержать их в себе, что нос вздёрнутый так не вовремя пощипывать стал, прежде чем предательские ручьи пустить из слёзных каналов.       Поясницу дугой выгибает, грудную клеточку заставляет подниматься резко, как при дефибрилляции, а руки всё держит над головой, как Сашенька безмолвно велела.       Звуков старается не издавать вовсе, чтобы иллюстрацию в голове у Сашеньки не разрушить собой.       Давится криками и захлёбывается всхлипами.       А Саша в кураж входит, быстро-быстро двигаться начинает, и Сонечка наблюдает на лице чужом улыбку дьявольскую широкую. Крючкова на живот Соне давит, чтобы та ломать поясничный отдел хребта перестала, чтобы ощутила этими пятью крупными позвонками холодность стола деревянного. И Сонечка слушается. Беспрекословно.       И Саша не замечает уже ничего: криков приглушённых, которые Сонечка так старается глотать на выходе, нежную слизистую глотки царапая ими; предательских слёз солёных, что текут по височной кости тоненькой, отбиваясь от быстрой пульсации височной артерии и прямиком в ушную раковину затекают; сильно сжатых кулачков над головушкой, что сдавливают невольно и волосы рыжеватые.

Бумбум бумбум, прошу прощения, пардон

      А затем Саше звонит Евочка.       Звонит, а Крючкова улыбается в трубку: радуется голосочку нежному, который не кричит в динамик, не разбивает маленькие слуховые косточки друг о друга, а тихонечко спрашивает у Сашеньки о её занятии на данный момент, потому что хочет увидеться в ближайший час.       — Минут сорок, и я буду, — тихо отвечает ласково-ласково, чтобы девушка на той стороне телефона улыбнулась и ждала с нетерпением, пока сама пальцами длинными холодно трахает Сонечку, пока та иллюзорно получает обморожение четвёртой степени.       А Сонечка в истерике заходится, старается, конечно, её задавить на выходе, но та взросла и сил набралась, чтобы выйти наружу, показаться Крючковой и пристыдить Соню.       И Саша останавливается. Выходит молниеносно, со звуком громким, фаланги об горячую кожу плоского живота Сонечкиного вытирает, оставляя тот блестеть, словно от масла сливочного, растаявшего на столе в жаркой кухне.       И исчезает, громко дверью хлопнув под вздрагивание Сонечкиного тельца.

Бумбум бумбум, теперь моё сердце не твой дом

Бумбум бумбум, моё сердце не дом

      А спустя три бесконечно тянущихся дня, снова стучит в тяжёлые стальные двери квартиры номер шестьдесят шесть, отбивая кулаком резкий, незамысловатый ритм, оставляя на коже гадкий металлический запах. Рука скользит к узкой ручке, сжимается в слабой попытке удержать баланс, и нечаянно задевает маленькую круглую кнопку, спрятанную с внутренней стороны, и синий луч фонарика прорывается в полумрак, освещая замочную скважину.       Сонечка на носочках по тёмному коридору топает, смотрит в глазок, заставляя переднюю часть стопы поднять тело ещё выше, и крутит внутренний верхний замок, чтобы Саша навалилась сверху и обдала горячим дыханием с примесью спиртовых ноток.       Кульгавая стоит в халате шёлковом пыльно-фиолетового цвета и удерживает долговязое тело Сашеньки. Та на ухо правое дышит быстро-быстро и Сонечке хочется ладошку положить на её грудную клетку, чтобы успокоить дыхание патологическое. Крючкова прижимает Соню к большому зеркалу, что отображает весь рост Сонечкин, но Саше постоянно приходится сгибать колени, чтобы голову свою в нём увидеть и кудри перед выходом рукой прочесать. Прижимает, оставляя отпечатки мокрых ладошек на нём, и в глаза тёмные смотрит, пока Сонечка зажмуривает их сильно-сильно до появления разноцветных точек по всему полю зрения.       — Почему не смотришь на меня? — шепчет прямо в губы пухлые, утыкаясь своей лобной костью в чужую, что по ощущениям горячее на градуса четыре, будто бы у Сонечки гипертермия. — Посмотри, — а Соня понимает, если глаза откроет, то это будет конечная.       Кульгавая на протяжении этих трёх суток много думала, головёнку свою плавила мыслями болючими, как текучими лавами раскалёнными. И пришла к выводу, что не может она больше быть утешением, запасным вариантом, удобством для Сашеньки. Больно очень. Хочет точку поставить в их истории бесповоротной и нелепой.       Сонечка не смотрит — ладошки морозные тянет к шее огненной, эфемерное облако пара вокруг создавая от перепада температур таких разных. На носочки становится, чтобы подбородок круглый уложить на большую надключичную ямку и нос пригреть где-то возле внутренней яремной вены. Хочет в последний раз запах родной вдохнуть, наполнить им лёгкие, заменяя такой нужный кислород.

Уже не смешно, но выглядит забавно

      Саша не оценивает нежности чужой — только талию чужую окольцовывает, чтобы Сонечку приподнять и отнести на кровать полуторную. Чтобы шёлк этот стянуть и насмотреться на тело обнажённое вдоволь — упиться им, захлебнуться, потому что Крючковой нравится Сонечка без халата, без какого-либо тряпья.       Соня выглядит хорошо. Слишком хорошо. Хорошо даже со слезами на глазах. Хорошо даже с красным лицом из-за недостатка кислорода, который Саша забирать у неё любит, сжимая шею тоненькую и чувствуя под пальцами венозные трубочки горячие. Хорошо даже с уродливыми гематомами по телу и следами зубов острых — как у умирающей зебры после пыток голодного льва.       И Сонечка снова сдаётся: ставит многоточие, унижая себя всё сильнее.       Потому что пока Саша забывает про укусы и гладит бережно, дыхание Сонечки становится плавным, и уже не ноет грудь жгучими болями, как при межреберной невралгии, а всё, о чем она может думать — это Сашины нежные пальцы и тишина между ними, перебиваемая только шумными вдохами-выдохами от нетерпения слиться воедино как можно скорее.       А перед уходом Сашенька тихо встанет, накроет голую Сонечку тёплым одеялом и поцелует невесомо в макушку, губами скользнув по густым волосам. Сонечка не проснётся, лишь вздохнёт глубоко, будто почувствовав сквозь дремоту этот невесомый жест. Крючкова задержится на секунду, глядя на неё, такую беззащитную и родную, а потом бесшумно уйдет, заглушая шаги тёплыми носками, стараясь не скрипнуть полом, словно оставляя часть себя там, под этим одеялом, путаясь своими ногами с чужими.       Потому что не может Саша оставить Сонечку, и ничем она это не объяснит.

Ты поставила точку, но я не точно

Буду мимо проезжать, наберу тебя ночью

Потому что, что? Мы обязательно кончим