Пистолет

      Холод, пронизывающий до самых костей, опускается на ребят с приходом ночи – и всякий раз кажется, что всё вокруг замерло и остановилось сегодня почти по-особенному. Тишина нарушается лишь жутковатым подвыванием ветра, единственного, кто продолжает сновать среди скал и шуршать листьями деревьев. Небо, чëрное, бездонное, мерцает холодным светом звёзд, точно хищник голодными глазами, а в воздухе чувствуется морозный запах приближающегося снегопада, словно этот хищник дышит из необъятной тёмной пасти самим духом ледяной Смерти. Жуткий, голодный – но Стая сейчас не в том состоянии, чтобы бояться леса, гор или ветра.  — Ну что, все воскресли? — голос Люси эхом отражается от каменистых стен пещеры и отзывается странным звоном в ушах. Ребята, по ощущениям действительно полуживые, поочерёдно подают признаки жизни, мыча или бормоча что-то невнятное. Матвей трëт глаза, перед которыми все плывёт, Тимур – держится за голову, царапая кожу ногтями, Даша с Катей плечом к плечу сидят, опершись о каменный выступ, Шура тут же, но чуть поодаль. Лëва щурит глаза от звука шебуршания, когда кто-то из них подтягивает к себе колени, и пытается осмотреться ещё раз сквозь несходящую пелену слабой дымки перед глазами.  — А где Макс?..  — Вы ж его... Вместе вроде привели... — Даша говорит как всегда бесцветно, абсолютно наплевательски, и заваливается набок, игнорируя твёрдость, холодность и остроту камней.  — Я видел как он вышел, — бормочет Тимур быстро, будто каждое слово вызывает в нём приступ боли или как минимум тошноты, а дышать так и вовсе титанических трудов стоит.        Лëва встаёт, немного теряет связь с миром, ибо перед глазами мутнеет сильнее, но всë-таки на ощупь шагает к выходу из пещеры, туда, откуда веет холодом.  Ветер чуть отрезвляет, больно режет разгоряченное лицо, но всё равно не позволяет нормально видеть хоть что-то: темно хоть глаз выколи, так ещё и в голове стучит, а где-то под рёбрами ноет. Всë-таки не стоило им баловаться с дарами природы. Лëва идёт, то и дело лапая ладонями стволы деревьев поблизости – и сам без понятия, куда именно идёт. Просто по наитию какому-то, что ли. И, в целом, оно его не подводит: он действительно находит Максима, который, видимо, решил не показываться больше в моменты своей нездоровой реакции и ловли галлюцинаций, а пережить отходняк в одиночестве. Какая жалость, что Логинов ему всё испортил.  — Ты что тут сидишь? — он произносит это настолько громко, что несчастный мозг Макса увеличивает ощущение угрозы в три раза и заставляет вздрогнуть всем телом, вскинув голову.  — Слишком тупой вопрос, я не знаю что на него отвечать, — отзывается он заметно тише и издаёт подобие смешка.  — Если плохо – лучше не одному...  — За-молк-ни, — произносит по слогам пугающим шëпотом как раз в тот момент, когда из-за края огромной тучи выглядывает месяц, и Лëва отчётливо различает отблеск широких тëмных зрачков. У него самого сейчас, наверное, не лучше, но голова вроде ещё варит. Вроде.  — Видел бы ты своё лицо сейчас, — отвечает с открытой насмешкой, — Ты у нас, оказывается, совсем не бесстрашный, а?  — Как связано «бесстрашие» с тем, чтобы жрать ядовитые грибы? — саркастичная ухмылка не сходит с его губ: Лëва как раздражитель здорово действует ему на нервы и приводит в чувства.  — Вожак не должен проявлять слабости при остальных, — Логинов охотно продолжает его дразнить, и по ощущениям это как совать пальцы в клетку к голодному злому волку, — А ты как девка испуганная смотрел, когда упал, да и щас не лучше... Что тебя так напугало, мм?  — Я ничего не боюсь, — шепчет Макс, сверкая глазами. Лëва смотрит точно в них сверху вниз и не верит ни единому слову.  Как и, собственно, вообще не думает ни о том, что сам несëт, ни о том, что делает.  — Даже так?        Когда стальной холод прижимается ко лбу, насмешливая полуулыбка никуда не исчезает с губ – напротив, становится ещё более явной, почти вызывающей.       Провоцирующей. — Даже так, — Максим не двигается, но смотрит теперь куда-то сквозь пространство: ощущение того, что в любую секунду тебе могут выпустить пулю в лоб, до безумия будоражит кровь. Память, здравый смысл и логика расплываются разноцветными разводами в разуме – остаётся только он, ствол пистолета и палец Лëвы на курке.  — Я знаю, что ты не сможешь, — добавляет он шёпотом откровенно издевательски.  — Я хочу, чтоб ты побывал немного на моём месте. Это справедливо. И, признать, даже забавно.  — Какой ты чувствительный и обидчивый, — Макс едва ли не в открытую смеётся над человеком, что держит оружие у его головы, которая, к сожалению, нормально соображать пока отказывается: вокруг всё ещё расплываются силуэты деревьев, травы и камней, да и сам Лев кажется ему сейчас неестественно высоким и угрожающим, но он продолжает убеждать его и себя, что ему плевать, — Вот только мне на твоё место никак: пока ты разговоры водишь, я делаю.  — Тогда сделай: проси прощения, — Лëва входит в какой-то неестественный, абсолютно несвойственный раж: в нём закипает раздражение и одновременно азарт – расколоть Макса, заставить хотя бы видимость сделать, что он почувствовал вину.  — За то, что ты – трепло? — но Макс никак не хочет раскалываться, даже когда дуло жмётся ко лбу сильнее, заставляя невольно чуть наклонить голову назад. Вопрос безответно тонет в тишине. Лëва давно уже убрал палец с курка, но только теперь, в мимолетном проблеске ясного сознания, уловил момент, когда чужие губы в очередной раз растягиваются в ухмылке. Тут же – момент, когда Макс их поджимает и в быстром, едва заметном движении обводит языком, ибо они слишком быстро пересыхают от накатывающей жажды, ветра и холода.        У Лëвы опять мутится в голове. Он бы, может, и смог бы объяснить себе свои же странные мысли, но сейчас делать это совершенно не хотелось. Думать и взвешивать он будет как-нибудь потом – а сейчас хочется довести начатое до конца.  Хотя даже не ясно: что оно такое из себя, это самое начатое.        Лëва отводит дуло пистолета от чужого лба. Делает шаг навстречу, чтобы видеть лучше – и, мать вашу, убеждается в том, что видит нечто завораживающее. Как минимум – новые эмоции, граничащие с ядовитым безумством, как максимум – глаза, кажущиеся чуть больше из-за ночной темноты и широких от неизвестных веществ зрачков, в которых отражается дымкой слабый холодный свет молодого месяца. Теперь они оба молчат: Лев проводит оружием неторопливо, нарочито аккуратно от виска вниз по щеке, очертив линию челюсти, зациклив взгляд на чуть обветренных губах, Макс – едва уловимо вздрагивает от такой резкой смены касания с жёсткого на почти что бережное, вновь поднимает взгляд, пытаясь сфокусироваться на Лёвином лице. Получается из рук вон плохо – да и, по правде, слегка отвлекает, когда тебе по лицу водят холодным дулом пистолета. Вроде и хочется спросить что-то, но слова не идут – а мысли о том, чтоб перехватить оружие из чужой руки, не возникает вовсе. Даже намёка.  — Всë-таки когда ты молчишь мне больше нравится, — выдаёт Лев таким же глубоким шёпотом, как можно аккуратнее (Макс это почувствовал, к тому ж видел, как дрогнула его рука) перемещая своё орудие «пытки» к самым губам. Сталь больно обжигает холодом место, где кожа всë же треснула, но в остальном – скользит по губам, щекоча и без того обострившиеся чувства. Лëва издевается, пользуется его непривычным положением, и Максим это понимает.        Поэтому решает подыграть ему.        Или ещё почему-то?        Он насмешливо выдыхает через нос и чуть сжимает губы, оставляя подобие поцелуя аккурат в самое дуло. У Лëвы внутри будто что-то обрывается и падает вниз, а потом начинает кружиться и ныть в животе – он чуть сильнее давит, подначивая приоткрыть губы, но сохраняя при этом свою почти чрезмерную осторожность: и в этом Макс прав – навредить ему Лëва не хочет.       Он уже и сам не уверен до конца, чего именно от Макса хочет.        Услышать? Увидеть? Почувствовать?       Он сглатывает шумно, когда Макс всë-таки приоткрывает рот и с всё тем же насмешливым взглядом обводит пистолет губами, скользя по стальному стволу чуточку выше. Выглядит это... Слишком вызывающе. Логинов дёргается, причём сам не понимает, от своих же внезапных стрëмных пошляцких мыслей ли или от того, что видит перед собой: как мутится взгляд Макса ещё сильнее, как язык с неторопливостью обводит ствол оружия, оставляя на стальной поверхности влажные следы, сверкающие в лунном свете.  — Блять... Макс... — Лëва сдаётся первым: таким же хриплым, заметно севшим голосом ругается, спешит отнять пистолет от чужого лица: не хочется больше морозить эти губы металлом.        А что тогда хочется?..        Максим хмыкает, опускает голову, облизываясь, но подняться с камня не решается – голова все ещё кружится. Вместо этого он хватает подавившегося от неожиданности воздухом Лëву за бëдра руками, сжимает, щипает почти, заставив сделать к себе навстречу ещё четверть шажочка и, по сути, быть вплотную.  — И правда чувствительный, — шепчет чуть хрипло, вновь расплываясь в улыбке, бесцеремонно ведя ладонью по бедру вверх, к паху, — Я тебя даже не трогал, хах.  — Это из-за Люськиного варева, — пытается оправдаться Лëва, однако куда сильнее он пытается удержаться на ногах, которые от пары простых касаний уверенных ладоней уже готовы подкашиваться; когда же пальцы Макса подныривают под край куртки, задирая, добираясь до пояса штанов, он окончательно теряет всякое желание отнекиваться. Спасибо, что Максим хотя бы то и дело придерживает его второй рукой за бедро – не то чтобы это помогло бы в случае падения, но всë же внушает телу мнимое ощущение, что опора есть.        Впрочем, когда Макс таки расстëгивает ему ширинку, никакая опора уже не способна спасти Лëву от улетания в иные миры.  — Макс... Я вообще-то... Не это... Ну, как...  — Да замолчи ты уже, — Макс на мгновение поднимает взгляд вверх, и Лëва тихо мычит, невольно дëрнувшись в его руках. Навстречу его рукам. Прохладные пальцы скользят под резинку белья без лишних промедлений, по ощущениям будто обжигая и без того горячую кожу, вновь заставляя заметно дёрнуться, но послушно замолчать: потому что спорить с Максимом сейчас означало бы лишиться движений его уверенных рук и вида его чëртовой усмешки на губах. Если б только Лëва знал, что всё так обернётся – ни за что бы не попёрся искать его.        Хотя, возможно, стоило уже перестать себя обманывать?        Под глухой звук удара о землю выпавшего из Лёвиной хватки пистолета Макс прижимается ещё ближе, фактически вцепившись ему в ногу одной рукой, второй – неторопливо обводя горячий, пульсирующий под прикосновениями ствол чуть грубоватыми подушечками пальцев, и, потираясь щекой о бедро, пару раз дразнит горячими выдохами головку прежде, чем коснуться самым кончиком языка. Лëва скулит, как пëс последний, ведёт бёдрами рефлекторно, бесстыдно толкаясь ему в ладонь, и удерживает в себе попросившийся наружу громкий полустон-полувсхлип, когда уже губы Макса оказываются на его члене.        «Пиздец» — успевает пронестись в мыслях прежде, чем он хватается за Максима в полубреду, который нарастает с каждым движением влажного языка по выступающим венкам, с каждым сжатием согревшихся губ и мягких, нежных щёк вокруг налитой кровью плоти; Лëва издаёт хриплое подобие рыка, в порыве не шибко аккуратно сорвав с чужой головы шапку и взлохматив волосы, за которые, собственно, и ухватился. Почему-то полное стыда и неловкости слово «хватит» на его собственных губах трансформируется в тихое молебное «ещё, пожалуйста», чем окончательно взрывает и без того несчастный мозг. Ему нравится – и скрывать это было бы верхом тупости. Нравится, как ощущаются губы Макса, умелый ловкий язык, влага и жар его рта. Его шумное дыхание, упавшая на глаза чёлка и даже в сумерках заметные зардевшиеся от усердия щеки, его руки, сжимающие бёдра теперь уже для того, чтобы не упасть самому, его невольные, но до жути откровенные, кажущиеся безумно развратными вздохи и чмоки.       Он уверен в себе: руками не помогает, предпочитая оставлять Лёвино достоинство исключительно в пределах обжигающего рта – и, собственно, Лëве этого и достаточно. Он чуть откидывает голову, сжимая крепче волосы Макса пальцами, и из последних сил сжимает губы, чтобы ненароком не издать какой-нибудь слишком громкий звук и не привлечь внимание – так что стоны остаются лишь смазанные и глотаемые. Максим больно сжимает ему бедро, когда он пытается двинуться ему навстречу и заставить взять глубже; поднимает на него привычно леденящий душу взгляд, так что Лëва сразу понимает, что с этим шутки плохи.  — Ха-а... Прости... — успевает выдавить он сипло прежде, чем Макс вновь прикрывает глаза и заметно ускоряет темп, теперь уже не дразня языком, а активно проходясь губами по стволу, сжимая в крепкое кольцо. Лëва не замечает, как начинает гладить его по голове, спускается в беспорядочной ласковости к уху, подлезает пальцами под куртку, нащупывая бьющуюся на шее венку, чувствуя, как собственный пульс уже гремит в висках.        По телу проходит крупная дрожь, когда Макс всë-таки сжимает основание ствола пальцами, выпуская его изо рта – но не затем, чтоб что-то сказать, как подумалось Лëве, а затем, чтобы снова поиздеваться: он оводит языком головку, параллельно двигая пальцами вверх-вниз по стволу, и, кажется, мычит что-то, но взгляда не поднимает. Лëва видит только, как дрожат его ресницы – и это, признаться, заставляет что-то внутри болезненно-сладко заныть.  — Ма-акс... — он зовёт совсем тихо, смешивая имя со стоном, когда вновь прокатившаяся по телу дрожь остаётся колющим ощущением в кончиках пальцев, а член вновь обхватывают горячей влагой со всех сторон. Макс мычит тихо в ответ с подобием вопросительной интонации, опять сжимая Лёвины бëдра, когда тот слишком сильно тянет его за волосы в порыве ощущений.  Логинов губы кусает – ему бы двинуться, сгрести в охапку волосы на чужом затылке, сжав в кулак, и хорошенько отыметь Макса по самое горло, чтоб вообще говорить не смог ещё пару-тройку дней и не бесил, но то, что он вытворяет с ним одними только губами и языком – вызывает такие смешанные эмоции на грани экстаза, что Лëва вместо этого продолжает хвалебно-моляще ласково перебирать ему волосы, второй рукой проходится по коже у самого затылка и на шее, ловя с этого своеобразное блаженство. Это его, Лëву, прямо здесь и сейчас имеют, как бы странно это ни звучало. Но он, в целом, совсем не против.  — Такой нежный тут... — шепчет тихо, одними губами, проводя костяшкой пальца за ухом, и Макс отзывается: заметно сбивается с ритма, вздрогнув, мычит что-то опять, а после перехватывает его за запястье и, пережав ладонь, отводит от своей шеи. Лëва это расценивает как найденное слабое место и тихо усмехается, переплетая свои пальцы с его в замочек, когда вдруг чувствует подступающую разрядку – качает бёдрами навстречу снова, сжимая Макса крепче руками: что ладонь, что непослушные вихры. Опять губы кусает, но уже от усердия – сжирает заживо чужое лицо взглядом, поглаживает остывшие костяшки пальцев, ощущая, как уже напряглась каждая мышца. Хочет поспешно покинуть чужое тело, качнувшись назад под волной экстаза, но Максим не пускает: смотрит на него снизу вверх лукаво и вдруг мягко, но ощутимо втягивает щеки. Это оказывается почти мучительно – Лëва по итогу всё равно срывается на сдавленный хриплый стон и больше не сопротивляется, мутнющим от такого «напряжённого» оргазма взглядом наблюдая, как пачкаются чужие губы его семенем. Макс, естественно, всё это богатство побыстрее сплëвывает, утирает губы рукавом, пока Лëва, ещё не успевший толком прийти в себя, на ватных ногах шарахается чуть в сторону, словно его кипятком окатили, и пытается дрожащими пальцами застегнуть ширинку.  — Ты где такому научился вообще?.. — шумно выдыхает Лëва, поправляя таки ремень на штанах и зачëсывая взмокшие волосы назад. — Где научился – там уже не преподают, — усмехается Макс тоже с придыханием, вновь утирая дрогнувшими пальцами губы. Кожа всё ещё горит от сильного трения, а место, где она треснула от сухости ветра, теперь щиплет чуть сильнее.        Лëва наблюдает за ним пару секунд, ловя себя на очередных необычных, страннейших мыслях, но потом, как и прежде, решает просто плюнуть на всякие соображения и, борясь с шумом в ушах, приближается вновь, как можно более осторожно опускаясь рядом, словно боится спугнуть – садится, упираясь коленями в землю, под недоумевающий взгляд Макса укладывает ладони ему на бёдра.  — Я не это имел ввиду, когда говорил про извинения, — Лëва хмыкает, тянется ближе, фактически оказываясь у Макса между ног, ведёт ладонями выше и мягко обнимает его вокруг пояса, к своему удивлению не встречая абсолютно никакого сопротивления, даже когда они оказываются почти что нос к носу, — Макс...  — Что ещё тебе надо? — Максим выглядит, а точнее смотрит – непривычно растерянно, с отдалённым напоминанием о былом страхе, но, кажется, всеми силами старается держать лицо. Но Лëву такими штучками не проведешь, а опьяненного Лëву – подавно. Он мягко очерчивает большим пальцем щеку Макса, ведёт бессовестно обратно к уху – и наконец-то, уже без пелены внезапного возбуждения перед разумом, ловит ощущение мурашек на чужой коже. Приятно: видеть, как Макс хочет поëжиться, но всеми силами старается сидеть недвижимо, слышать, как шумно он дышит до сих пор, чувствовать его громкий быстрый пульс.  — А тебе? — с ноткой шутливой издёвки наконец шепчет Лëва ему прямо в ухо.       Впрочем, ответа не дожидается: целует осторожно чуть ниже уха, тут же чувствуя руки Макса на своих плечах, и мягко прихватывает губами мочку. Максим почти сразу упирается ладонями и отводит его от себя, не желая демонстрировать дрожь от прикосновений – и вместо этого вдруг зарывается Лëве в волосы, вжимаясь губами в губы. Абсолютно неумело, что никак не вяжется у Лëвы в голове с тем, что произошло пару минут назад.        Он отвечает на порыв – всё равно продолжает гладить шею, пробираясь к заветному месту за ухом, без намёка на брезгливость оводит пересохшие от жаркого дыхания губы языком, нежно, но настырно сминая своими. Слизывает выступившую из ранки кровь, жмётся крепче, подначивая приоткрыть рот. Макс мычит, но губы приоткрывает и крепче обнимает вокруг шеи – вряд ли, будь он против, сделал бы нечто подобное. Лёва незаметно ухмыляется, нагло углубляя поцелуй, продолжая исследовать доступные участки кожи на шее пальцами, но, когда Макс к нему жмётся в объятиях ещё крепче, простонав недовольно-жалобно в губы, оставляет в покое шею и подлезает ладонью под куртку, нащупывая пальцами ремень.  — Чшш, тише-тише, — выдыхает на ухо вновь, ощутив таки чужую дрожь и заслышав такой же, какие он сам издавал несколько минут назад, глотаемый полустон, — Я тоже хочу помочь тебе с этим.       Макс не отвечает – лишь сжимает крепче волосы на затылке Лëвы и его плечо, охотно подставляясь под обжигающие поцелуи, и прикрывает от удовольствия глаза. Логинов шумно сопит от усердия, с которым пытается разобраться с чужой ширинкой, не прерывая ласк: водит носом по коже, уткнувшись в единственный открытый участок на шее, целует осторожно, будто боится, что всë-таки получит за это по голове – но Макс спокоен, расслаблен, почти что растоплен. Вряд ли нечто подобное когда-либо повторится снова.        Глубокий шумный вздох, сорвавшийся с чужих губ, заставляет мурашки моментально начать резво горцевать по телу Лëвы сверху донизу – он наконец добирается до горячей кожи пальцами, оглаживает живот, стремительно пробираясь ниже, но тут Макс даёт заднюю: опять упирается ладонями ему в плечи и с силой отводит от себя, заставляя посмотреть в лицо.  — Что ты?.. — шепчет Лëва едва слышно, послушно замирая, встречаясь со ставшими ещё более растерянными, но всё равно ледяными глазами.  — Что ты собираешься делать? — голос хоть и тихий, севший заметно, но всё равно с привычной стальной ноткой.  — Ответить приятным на приятное, — ухмыляется, но быстро меняет выражение лица, когда большой палец Макса ложится ему на шею и чуть надавливает, пока сам он с каким-то опустевшим взглядом смотрит куда-то будто сквозь Лëву, — Не нравится?  — Я хочу видеть твоё лицо, — тон становится ещё более пугающим, приказным, — А ты тычешься в меня, как слепой щенок.  — Мне казалось, что тебе это по душе, — продолжает лукавить, хотя и не двигается: не знает, можно ли, — Скажешь, что нет?        Макс заметно колеблется. Даже, вон, губы поджал – непривычно чертовски. Но красиво. Лëва смелеет, мягко проводит ладонью ниже, касается горячей плоти – и, к своему очарованию, видит, как чужие губы поджимаются ещё сильнее. И это как-то не так выглядит, необычно: Макс не сопротивляется ему совершенно и не отталкивает, только чуть брови хмурит от прохлады руки, но молчит, сжимая чуть крепче воротник на его куртке. Что это за чувство такое?        Обычно так смотрят, когда хотят что-то попросить, но бояться или стесняются сказать. Но Максим и стеснение – вещи несовместимые. Тогда в чём дело?  — Ма-акс, — Лëва опять зовёт его, опаляя дыханием ухо, — Ты где потерялся, мм?        Макс молчит. Молчит настолько громко, что у Лëвы уши закладывает: и это даже пугает. Ему плохо? Опять видит что-то? Мутит, может?        Пока Логинов в своих спутанных мыслях перебирает варианты, Макс вдруг оживает – опять в волосы пятерней зарывается и уже сам утыкается в изгиб его шеи носом, жмётся теснее, так что Лëва тут же возобновляет все свои бессовестные попытки его потрогать везде, где только достанет: одной ладонью умудряется подлезть под куртку с кофтой на спине, другой – уже сжимает твердеющий с каждым новым движением ствол.  — Горячий.. — бормочет Лëва, ласкаючись потираясь щекой о чужой висок, а потом туда же и целует смазано, постепенно наращивая темп движений ладонью. Чувствует, как тело под его руками напрягается, как кровь стучит в собственных ушах, как сбивается дыхание Макса, которое он, видимо, решил таким образом запрятать от его слуха.  — Замолчи, — доносится со стороны плеча почти что серьёзно, если бы только не глубокий вздох на полуслове.  — Ладно тебе, не стесняйся... — опять шепчет Логинов, не в силах сдержать улыбку, — Голос у тебя... Красивый... Мхх..        «Ну всё, теперь точно пиздец» — думается ему во второй раз, когда под неумолимо тесные движения ладони на члене ввиду их слишком близкого сидения друг к другу Макс вдруг ещё ближе оказывается, подавшись навстречу ласкающей его руке.  — Сделай так снова, — опять этот холодящий до мурашек приказной тон на фоне сбитого дыхания, который сносит Лëве остаток башни, и доносится он буквально в самое ухо прежде, чем Макс наконец поднимает голову и позволяет себе нормально вздохнуть, хотя и с содроганием.  — Как?..  — Как ты делал... До этого делал. Как... — у Лëвы натурально скручивается что-то в животе, когда он слышит этот приглушённый глотаемым стоном голос: такими темпами у него самого снова встанет, — Как ты сказал... — Я много что сказал, Макс, — теперь уже Лëва опускает голову, ведёт носом вдоль ворота куртки и осторожно целует снова.        И вот оно – он чувствует, как чужое тело вздрагивает. Холодеет, покрывается мурашками, мелко дрожит, пока он продолжает одной лишь ладонью заставлять Макса изнывать от нарастающего напряжения внутри.  — Это называется нежность, Максим, — соображает вдруг Лëва и так по-тупому улыбается, что сам бы, наверное, с себя поржал, если бы был в трезвом уме и мог посмотреть со стороны.        Макс пытается фыркнуть на него, но вместо этого едва уловимо скулит – и тут же челюсти сжимает до боли, не позволяя себе издавать эти ужасные звуки. Звуки грёбаной слабости, будто бы Лёвина ладонь сейчас – единственное, что может помочь ему не рехнуться окончательно. Но тот снова целуется: мягко, трепетно, вообще неожидаемо. Мажет губами выше, очерчивает линию челюсти, ласкается кончиком носа о щëку – а Макс на подсознательном уровне будто ждёт какого-то подвоха.        Но его не происходит.        Пальцы сжимаются крепче, явно дразнят, сдавливают, нажимают, очерчивают – от основания до самой головки и обратно, будто он реально слепой и на ощупь изучает его со своей грёбаной «нежностью». Но Макс не привык себя обманывать, в отличие от некоторых.  — Ещё, — уже не приказывает, а тихо просит он, когда движения пальцев на стволе, ладони на пояснице и губ в изгибе шеи обретают уже некий синхрон. Ноги от долгого сидения по ощущениям будто отнялись, но Макс пока остро этого не чувствует – его накрывает волной из смешавшихся друг с другом прикосновений, жаркого дыхания рядом и чужого шумного пульса. Лëва его слушает: ускоряется, в наглую прикусывает кожу ближе к кадыку, заставляя Макса рефлекторно чуть приподнять и наклонить назад голову, давясь собственным стоном.  — Ма-акс... У-у... Ну я тащусь, — пьяный мозг окончательно теряет связь с речевым аппаратом и Лëва начинает бормотать что-то абсолютно бессвязное, уже не стесняясь целовать крепче, жаться губами сильнее, оставляя влажные следы, а потом и вовсе привстает на коленях, не отнимая от парня рук, и с прикрытыми глазами наощупь находит его губы своими, впиваясь с необычайной жадностью, сразу же надавливая языком, понукая вновь открыть рот.        Так они оба чуть не заваливаются назад из-за резкого перераспределения веса – но Логинов успевает среагировать, сумев удержать равновесие, а Макс держится за него, уповая на крепкие плечи.        Пытка для Макса длиться по ощущениям уже так мучительно долго, однако один особо резкий толчок узкого кольца пальцев выбивает рваный полурык, кажется, из-под самых его рёбер: Лëва резко останавливается, желая поймать этот момент и посмотреть на выражение его лица в те секунды, когда семя стремительно пачкает длинные пальцы.        И, блять, в темноте всё равно ничего толком не видит – луна как назло вновь скрылась за тучей.  — Пиздец... — произносит Лëва уже вслух, когда, наспех утерев ладонь о свою штанину, утаскивает окончательно обмякшего от экстаза Макса с собой на землю и валиться на спину.  — Хоть в чём-то мы согласны, — хрипит Максим в ответ, после, почему-то, срываясь на такой же хриплый бархатистый смех.