Сильнее соли

Йеджи с паническим страхом смотрит на то, как Минхо пытается привести в себя Джисона. — Свалили все! — кричит Минхо, и глазом не повернув в её сторону, которая всё это время в слезах стояла с тонометром. Сегодня он не приветствует, не благодарит, не смотрит — она всё понимает. Йеджи аккуратно кладёт вещи на плитку около Минхо, который сразу обводит плечо Джисона манжетой, и уходит. Её ладони потеют, от пальцев дрожь доходит до самого горла. Ей некуда бежать — в квартире душно везде. Йеджи хватает куртку, пробегает несколько ступенек вниз, из динамика двери подъезда неприятно пищит. В горло ударяет сухой мороз, что режет-режет-режет связки. Она подбегает к сугробу, испачканному выхлопными газами машин, голой рукой убирает всю грязь с поверхности, набирает в ладони чистый снег и трёт-трёт-трёт собственное лицо. Ногтями проходится по щекам, чтобы было больнее. В свете фонарей её острое лицо не отражается — бледная кожа сливается с морозом, пока сопли выгибаются в сосульках. Йеджи садится на корточки, закрывая лицо ладонями со снегом. Её длинные рыжие волосы отражают фиолетовые проблески рассвета, смешивая её с Солнцем. Только вот Солнце это не может говорить, оно дрожит, завязывает себе узел вокруг шеи и вырезает мёртвое сердце, что бьёт по голове смутными воспоминаниями: пустые зрачки Джисона, отражающие бездну, его кровь на её коленях и бред, что он шептал ей на ухо. Сегодня на её руках мог погибнуть человек. Нет, ребёнок. Подросток — такой же как она. Йеджи задыхается, её рвёт от иссохшего воздуха. Лёд бензиновых луж, что так манят снежинок к себе, чтобы растворить их в кислоте, пачкается смесью вина, пива и какой-то еды. Её тошнит так сильно, что вся желчь с желудка тянется к этим лужам. Страх вскрывает глыбу льда, зашивая рот. Она плачет и дышит тихо, не привлекая к себе никакого внимания прохожих. Зимнее стекло отражает красный нос и такие же красные глаза. Чья-то рука аккуратно впивается в её растрёпанные пряди, ногтями массируя голову. Рюджин молча опускается на корточки, еле касаясь заплаканного лица, полному ужаса, пытается отвести её грязные ладони подальше. Йеджи мотает головой в разные стороны. — Уходи… — на грани срыва шепчет она. Рюджин опускает её запястья, протягивая свои тёплые ладони к чужому лицу, самыми нежными движениями смахивает крупицы слёз и обнимает. Йеджи падает с корточек на колени, хватается за Рюджин и плачет ещё сильнее. Так, как она не плакала никогда. Громко, почти крича в чужую шею и задыхаясь в собственной вине. Она цепляется за Рюджин, как за последнюю надежду чего-то здравого. Они сидят на снегу около двадцати минут, пока Йеджи не начинает знатно потряхивать. Рюджин поднимает их двоих, отряхивает колени Йеджи, берёт её за руку и ведёт домой. Домой, где чужое тело потеряло связь с личностью. Домой, где для неё теперь всегда будет пахнуть смертью. Рюджин доводит Йеджи до её комнаты, просит её немного подождать, и возвращается спустя пару минут с успокоительным и двумя чашками: с водой и чаем. Йеджи без колебаний принимает таблетки, выпивая всю воду залпом. Алкоголь уже давно выветрился, хотя обычно он остаётся в её организме намного дольше. Рюджин садится перед ней на колени, вручая чашку с тёплым чаем и греет её ладони ещё сверху. Терпеливо ждёт, пока Йеджи хотя бы начнёт нормально дышать и складывать слова в предложения. — Послушай меня, Крошка… — начинает Рюджин. — Ты сможешь мне сейчас подробно рассказать, что чувствуешь? — в самые покрасневшие глаза смотрит она. — Я… Я не знаю… Я?.. — снова заикается Йеджи, но Рюджин лишь гладит её ладони, давая столько времени, сколько ей понадобится. Легче становится через пару минут, — Мне хочется разодрать себе голову, вытащить все воспоминания и забыть этот день. Я видела многое, правда многое. Я пережила достаточно, чтобы какой-либо стресс не ломал меня. Мы с Джинни… Сколько себя помню, мы были друг у друга с самого детства. Ему понадобилось много времени, чтобы вытащить нас из ада детского дома, взяв всю опеку на себя. Я понятия не имела откуда у него было столько денег, до того момента как он… Больно. Так больно, как и в первый день, когда Хёнджин пришёл, обдолбанный веществами, и закатил скандал. Тогда они подрались: ей было так противно и так тяжело смотреть на разрушенный мозг брата. — Думаю, ты поняла. Сначала я узнала, что он просто толкал наркоту одногруппникам и параллельно работал, чтобы нам банально хватало на еду, но потом появился Сынмин и всё… Всё стало по-другому, — Йеджи делает глубокий вздох, чтобы продолжить. — Я нелегально работала с двенадцати, официально — с четырнадцати. Но когда мы встретили Минхо, с которым недавно переехали в трёшку: раньше мы с Джинни снимали комнату. В общем, Минхо запретил мне работать, вечно твердил о важности учёбы, и что им хватит денег на троих. Я поверила, но Джинни было абсолютно плевать. Мы никогда не были близки, так как должны быть брат с сестрой. Я была его занозой, его грузом, от которого он не может отказаться по каким-то причинам… Он не лез в мою жизнь, я — в его. Но потом случился Сынмин, который будто очернил его что ли… Начались долги, тусовки, куча незнакомых людей, драк, криков и шума. Я никогда не была частью этого, но видела то, как это стало его частью. И я будто… Не успела что ли? — Не успела сделать что? — Не успела уследить за разрушением его сознания. Он запрещает мне общаться с людьми, которые приходят сюда, запрещает как-либо влезать в его дела. В общем… Мы выживали по отдельности. Я не смела ослушаться, потому что знаю, что это единственное его условие. Моих условий не было, потому что авторитета в его глазах нет априори… И, блять… Это всё так сложно. Клянусь, я не хотела… — Йеджи опускает взгляд в кружку, рассматривая круги в чае. — Крошка, — тихо и нежно зовёт её Рюджин. — М? — Ты не ответила на мой вопрос. Что ты чувствуешь? Не пойми неправильно, любая информация важна, но мне сейчас важно услышать, что находится здесь, — Рюджин кладёт ладонь на её грудь, — а не здесь, — переводит на висок, как бы показывая на «воспоминания». — Я не знаю… Правда… Будто всё, что произошло на балконе с Джисоном, на самом деле было со мной. Он молил не звать никого, а я была не в состоянии хоть что-то сделать. Но я не хотела, я правда… — слёзы капают в чай, а руки дрожат. — Я никогда не видела такого. Я никогда не убивала человека собственным бездействием. — Послушай меня. Всё, что осталось в той ночи — останется там до конца. Ты не виновата. Ни одно твоё действие не было сделано с целью убить. Ты должна понять, что люди с такими… Кхм, проблемками всегда ходят на грани. В этой ситуации ты — жертва обстоятельств. — Он умолял меня убить его моими руками, а я послушала… — запинается она. — Не послушала, а естественно отреагировала на экстремальную ситуацию. Замереть — не всегда плохой выбор. Ты не могла по-другому. Тем более, всё обошлось. «Ты не могла по-другому», — бьёт в сознании. Рюджин права. Каждое её слово — чистая правда. Только вот правду это так сложно принять сломанному сердцу, что привыкло брать ответственность за всё, что происходит дома. — Ты же понимаешь, что ни одно твоё слово сейчас не будет воспринято объективно? Ты просто пытаешься меня успокоить, — включает привычную защиту Йеджи. — Знаю. Поэтому, не против ли ты, чтобы я украла тебя на ближайшее время? Я ужасно голодная, у вас есть что-нибудь? Йеджи ставит в микроволновку свой ужин, отдав его Рюджин. Есть не хочется совсем. Она еле-еле допивает остывший чай, садясь в уголок маленького дивана. Рюджин пытается разговорить её ещё пару раз, но она совсем не слышит её, полностью погрузившись в себя. Хочется, чтобы все покинули квартиру, чтобы спокойно упасть в кровать. Йеджи так сильно устала, что просто ложится на кухонный диван, согнувшись в кокон. Рюджин улыбается, смотря на тихие посапывания, моет всю грязную посуду, направляясь в ванную, откуда Минхо не выходит добрые полчаса. Она трёт глаза, когда слышит резкие звуки. Тревога подскакивает до максимума, когда Хёнджин пьяно бьётся о косяк двери. — Хорошо тебе тут спится? — с оскалом и издёвкой спрашивает он. Йеджи молчит. Пытается успокоить своё дыхание, потому что увидеть сейчас брата — вскрыть себе глотку. Хёнджин смеётся над ней, в его глазах пепел и порошок растворяют всю любовь к сестре. В глазах Йеджи — страх и ненависть. — Я тебе, суке, говорил не влезать в мои дела, но ты, блять, ослушалась, — он ставит руки на стол, морально продавливая не только светлое дерево, но и её тело. — Я ни в чём не виновата. — Это тебе подружка Минхо наплела? Она молчит. Глотает вину и молчит. — Смешно. Ты хоть знаешь какой у нас долг перед Сынмином, которого заставили заплатить за твоего нового дружка?! Сосались на балконе, как шавки, пока в твоей дырявой башке были все опасения. Больной мозг подкидывает для неё всё больше оскорблений, но она пытается не реагировать. Хёнджин всегда был таким, когда употребляет. — Не говори того, о чём будешь жалеть, Джинни. Ты не в адеквате сейчас…— с дрожью в голосе тихо проговаривает Йеджи. Хочется убежать, забыть о существовании брата, который душит её без прикосновений. Йеджи встаёт с дивана, чтобы помыть кружку, игнорируя все слова брата. Однако, он берёт её за запястье, сильно сдавливая его: следы точно останутся. Вырывает кружку из ладони, громко поставив её на стол. — Убери свои грязные руки. — Убрать тебе руки надо было, когда перед тобой умирал мальчишка. — Послушай меня… — спокойно начинает она. Хёнджин сдавливает запястье сильнее, Йеджи пытается вырваться, но у неё нет сил даже пошевелиться. — Нет, сука. Послушаешь сейчас меня ты! Это был твой последний раз, когда ты будешь находиться в этом доме, когда тут будут другие люди. Мне похуй где ты будешь: закроешься в комнате, съебёшься к подружке или к своему новому парню. — Джисон не мой парень. — Похуй мне: будет ли он здесь ещё или где-то в своём свинарнике. Ты не имеешь тут голоса, у тебя нет никакого права ослушиваться одного, блять, моего правила! — Это случайность, как ты, блять, не поймешь! — повышает голос Йеджи. В глазах снова скапливаются слёзы вины, но сейчас важнее защитить себя физически, нежели дать Хёнджину власть. — Тебе нравится это? Делать мне больно и скидывать ответственность за свои ошибки, только потому что я младше?! Хёнджин злостно смеётся, ослабляет хватку: это её шанс. Йеджи резко вырывает руку, пока раздробленный мозг брата даёт новую стимуляцию для издёвки. Ранее для неё было страшно видеть его в таком состоянии, сейчас же — ни одной эмоции, кроме скользящей по щекам боли. Она не сможет его изменить. Кто угодно, но не она. Хёнджин пропитан собственным превосходством, ему абсолютно плевать на её чувства, и всё, что может сделать Йеджи — принять его давление и пытаться не сломаться. У неё больше никого в этом мире нет. Он ненавидит её так сильно, что сводит острые скулы. Она пытается быть сильнее. — А тебе нравится делать всё, чтобы меня посадили?! — кричит Хёнджин. Это была последняя капля. Её кровь кипит, она так сильно ненавидит его, что может просто плакать от этой желчи. — Клянусь тебе, Джинни! Он умолял меня никого не звать! Я не знала, что он умирает! — кричит в ответ Йеджи. Грубая ладонь Хёнджина резко впивается в её лицо. Он сдавливает её челюсть, затыкая рот. В её глазах — страх и отчаяние. В его — желание убить её прямо здесь. И он это делает. — Признайся, был бы я на месте Хана — ты бы и глазом не повернула, оставив меня умирать там! — улыбается он. Ядовито, грубо, уничтожающе. У Йеджи нет сил вырываться. Она глотает скопившиеся слюни со слезами. Хёнджин давит сильнее, будто вот-вот сломает её челюсть. Но слом челюсти никак не отразится, в отличии от того, как ломается её личность. Жалкая, слабая, без возможности дышать. Хёнджину не будет грустно, если она исчезнет. Ему не будет больно, если когда-нибудь её сломают до пепела в урне. Но Йеджи сделает всё, чтобы он никогда не чувствовал себя так, как пришлось ей. Йеджи любит его. Своей любовью: со вкусом ненависти, травы и порошков, смешанных с алкоголем. Со вкусом грязи, которую она готова есть черпаками, и пепла. Она закрывает глаза, слёзы падают на его пальцы. Ещё немного — Йеджи отключится прямо здесь: в лапах её собственного дьявола, ради которого она готова на всё. Её смерть — Хёнджин. Но Джинни — её последняя крупица жизни, поэтому она принимает все его слова. Ведь брат прав: она — убийца. Жалкая убийца, которая ничего не сможет сделать, если её попросят ничего не делать. Хёнджин ломает её до конца. И она принимает эту боль. — Как же ты жалко выглядишь. Сильная рука Рюджин хватается за чужое запястье, откинув его от челюсти Йеджи. Рюджин смотрит злобно, будто готова выкинуть Хёнджина с балкона, закрыть двери и больше никогда не впускать его в дом. — Иди спать, герой. Сейчас у тебя нет права вести себя как животное. — Тебе повезло, что у меня есть гордость, чтобы не бить женщин. Гуляй, красотка. Ты ничего не знаешь. — Но я способна проанализировать ваши отношения. Хватит давить друг на друга. — Мы по-другому не можем, — одновременно говорят Хваны. У Йеджи это вызывает болезненную улыбку, которая она сразу же прячет. Хёнджин плюет воздухом, как бы говоря: «Да нахуй вас».

☆・。・。・★

Минхо приходит к десяти утра. Сегодня выходной, но нужно убраться. На кухне Йеджи с Рюджин играют в слова, тихо убирая кухню. Мило. — Подружками стали? — он ставит чайник, чтобы заварить себе кофе. — Не только же мне с тобой, отшельником, общаться, — дразнит его Рюджин. — Почему ты ни разу не приводил её сюда? — улыбается Йеджи. — Много чести. Нехуй ей тут делать. — А как же наше один плюс один, Хо? — Рюджин захватывает его шею, чтобы потереть за затылок. — Прекрати эти муки, ты же знаешь, что я это ненавижу! — пытается вырваться Минхо, чтобы сделать точно также. В сердце Йеджи что-то неприятно колет. Зависть. У неё никогда не было такой лёгкости в общении с Минхо. У неё в принципе не было лёгкости. Рюджин выглядит, как самый чистый ангел-хранитель, что оберегает Минхо. Йеджи хочет также, но лишь проглатывает эту обиду, и молча смотрит на друзей. Минхо заливает кипяток в чашку, чтобы выпить крепчайший кофе, Йеджи это не нравится. — Хватит травить себя, — она аккуратно берёт кружку со столешницы и выливает содержимое в раковину, — мы сами справимся здесь. Поспи. — Ого! В мамы мне подалась? — язвит Минхо, но ничего не делает. Лишь ставит чайник на место и опирается о столешницу. — Крошка права. Ты не спишь, я уже не знаю сколько. Это банальная забота. Прими её. — А чё это ты на её стороне?! — он складывает руки на груди, скептически смотря на двух девушек. — Она на твоей стороне, Минхо. И я права! — подмигивает Йеджи. У Рюджин это вызывает какой-то трепет в сердце. Забота Йеджи о Минхо сравнима с её собственной: теперь она понимает, почему Минхо так печется за неё. — Всё, герой! Твой долг сегодня выполнен, а теперь спать, — Рюджин тянет Минхо к выходу из кухни. Он лишь молча закатывает глаза и покидает комнату. Ему правда нужно поспать хотя бы немного. Работать с его состоянием будет крайне непродуктивно. — Спасибо… — тихо проговаривает Йеджи, когда Минхо уходит. — За что? — спрашивает Рюджин. — За всё… — она подходит к Рюджин, обнимая её, — если бы не ты, он бы не послушал меня. Рюджин чувствует себя… Странно. Она ничего толком не сделала: всего-то убрала всю несправедливость сегодняшней ночи с чужой души. Йеджи не заслуживает такой жизни, она не выбирала себе семью. Рюджин прекрасно понимает её. Она видит в Йеджи личность, что может так много, что это поменяет мир, только вот эта личность не видит ничего, кроме боли. И если у Рюджин получается хотя бы немного уберечь эту изувеченную душу от бытовых бед — она сделает всё, что сможет. А сейчас она может только обнимать хрупкое тело Йеджи в ответ, зарываться в её рыжие волосы и шептать всякие нежности на ухо. Они стоят в таком положении несколько минут, пока Йеджи не подаёт голос. — Знаешь… Я ненавижу сегодняшний день, но в этом болоте я встретила вас с Джисоном. Джисоном. Джисоном, что является очень опасной спичкой в её костре. Йеджи должна быть осторожнее. Он — ядовитый дьявол. Дьявол, что может забрать её к себе в ад. Она не должна попасть в это место. — Не доверяй всем, кто относится к тебе хорошо, — отвечает Рюджин. — Я никогда не обижу тебя, но Джисон… — Что «Джисон»? — Не самый безопасный человек. — Ты не знаешь его. — Но знаю тебя. Мне понадобился всего день, чтобы сложить два плюс два. Я не имею права учить тебя, но просто будь осторожней, хорошо? — Рюджин смотрит в доверчивые глаза, что пытаются найти хорошее в грязной бездне. Глаза, в которой только любовь к людям и боль от этих людей. Йеджи ничего не отвечает. Только опускает веки в согласии. Она доверяет Рюджин. И Рюджин хватает этого жеста, чтобы понять, что Йеджи — самая сильная из всех присутствующих, и она сможет всё. Просто нужно правильное направление и время.

☆・。・。・★

Он несколько раз жмурит закрытые глаза, как бы привыкая к свету в комнате. Будильник подозрительно долго не звонит, или он так крепко спал, что обычный короткий сон кажется вечностью? Веки нехотя разлепляются. От сна в уголках скопилась грязная слизь. Мышцы ноют. Минхо будто гвоздями к кровати прибили — по-другому по утрам никак. Он нащупывает телефон где-то на полу около кровати: десять утра. Будильник стоял на привычные семь. Снова руки Йеджи дотянулись до телефона что ли? Босыми ногами в полудрёме Минхо идёт на кухню: нужно кофе и покрепче. На работу завтра к двум, поэтому он не спешит. Вместо пустой кухни его встречает Йеджи, заплетающая колосок на коротковатые волосы Рюджин. — Почему не в школе, мелочь? — флегматично спрашивает Минхо, поставив чайник на плиту, — И почему ты снова отрубила мой телефон? — Чтобы ты поспал, — отвечает Йеджи, завязывая маленькую резинку на конце косички. Минхо лишь томно вздыхает, насыпая растворимый кофе в кружку. — Тебе повезло, что мне на работу завтра. — Сегодня, — влезает в разговор Рюджин. — Ты меня тут за нос не води. Своё расписание я знаю. У меня мозг ещё не отказал, в отличии от Синего, даже если я поспал час. — Сутки, Хо. — Не понял? — Минхо разворачивается, смотря прямо в глаза Рюджин. — Ты проспал сутки… — аккуратно говорит Йеджи. — Не понял?! — хлопает глазами он, переводя взгляд то на одну, то на вторую. Йеджи прячется за спину Рюджин, как бы говоря «это не я». Рюджин лишь улыбается Минхо. — Тебе нужен отдых, Хо. Йеджи мне всю инфу про тебя слила: совсем себя не бережешь. Наших я предупредила, поэтому проблем нет. У тебя есть четыре часа спокойно собраться, проводить меня домой и катиться дальше ебашить, — спокойно отвечает Рюджин, закидывая голову на плечо Йеджи. Минхо нет смысла злиться. Детская забота Йеджи уже у висков стоит, но он всё понимает. Выдыхает крупицы злости, смешивая её со смирением. Он правда очень устал за прошлую неделю. — Похуй. Так почему мы уроки не учим, мелочь? — Я к Джисону зайду сегодня. Дай мне адрес. Мы учимся вместе, его не было вчера, на сообщения он не отвечает… — робко отвечает Йеджи. — Нет. Резко. Железобетонно. Холодно. Без всяких «но». В стиле Минхо. — Я переживаю. У меня на глазах чуть не умер человек, Минхо. Человек! Я знаю, что тебе похуй на него, ведь эмпатии к ноунеймам у тебя ноль, но ты не знаешь и капли в море. — Мне хватило капель крови на твоих шмотках и цирка на выходных. Нет. Ты забываешь про существование Синички, я говорю Хёнджину, чтобы этот отброс больше не появлялся здесь, и мы живём дальше свою жизнь, — Минхо громко ставит кружку с кофе на подоконник, облокачиваясь рядом. Не хватало ещё наркомана в кругу общения Йеджи. Он растопчет её при первой же возможности, украдёт все карманные и исчезнет. Новая головная боль ему ни к чему. — Я всё равно схожу. — Ты понятия не имеешь куда лезешь. — Я схожу, — стоит на своём Йеджи. Гнев подходит куда-то к горлу, связывая его спокойствие в узел из железных прутьев. На подкорке сознания начинает кровоточить: она слишком юна, слишком глупа и слишком доверчива. — Я сказал нет! — повышает голос Минхо, открывая балкон, чтобы покурить. Он не видит, как у Йеджи мокнут глаза, окисляя лицо новой волной вины. Конечно, он же никогда не видел грязную мерзлотно-тошнотворную смерть, что съела её тогда на балконе, где сейчас мирно курит Минхо. Конечно, никому нет дела до судьбы человека, пляшущего с дьяволом на канате по дороге в ад. Конечно, всем же абсолютно похуй, ведь эмпатия есть только у неё. У Йеджи нет никакого авторитета в глазах её сожителей. Слова Хёнджина уже почти не ранят, но слова Минхо кромсают её тело на куски, выедают органы, выкидывая сердце на помойку. Ему всегда абсолютно всё равно на её чувства. От этого в глазах жжёт сильнее, а по телу идёт неприятная дрожь, сравнимая с укусами ос летом. — Пойдём со мной, Крошка, — говорит Рюджин, взяв её за руку, и направляется на балкон. Она достаёт пачку из кармана олимпийки, вытягивает две сигареты, протягивая одну Йеджи. — Травишь несовершеннолетних? — холодно проговаривает Минхо, даже не посмотрев в их сторону. — Сам то бычки по подъездам собирал, когда тебе было двенадцать. Она не маленькая и у неё есть своя голова на плечах, которая умеет думать, в отличии от некоторых. — Это вы типа сейчас против меня настроились? Хуйня идея, Рю. Мне похуй. — Похуй тебе стало четыре года назад, Хо. Если ты так не хочешь травмировать Йеджи тем, что она увидит мёртвое тело в его доме — сходи сам. Тебе как раз по пути. Может, просветление, наконец, наступит. Рюджин включает манипуляцию, где больше нет его контроля над ситуацией. Она знает его так хорошо, что ему аж плохо. Давит сильнее, чтобы в мёртвом сердце проросло подобие чего-то живого. Только вот ни Рюджин, ни Йеджи не понимают с кем они сталкиваются. Джисон — грязь. Травящая, манящая грязь, что будет выедать кости, добираться до сердца и смаковать-смаковать-смаковать. За дозу он сделает всё — если не изменит, то убьёт. Йеджи не нужно лезть в болото. Она слишком чиста для всего этого. Она не заслуживает даже капли воздуха, которого коснулся отбитый на голову наркоша. — Я знаю, что ты скажешь. Я отведу её на последние уроки, а ты — тычет пальцем Рюджин в грудь Минхо, — пойдёшь туда, проверишь и уйдёшь. И у тебя нет права сейчас сказать «нет». Джисон — не он. Пойми. Рюджин продавливает, цепляя последнюю ниточку его здравого смысла. Выламывает двери туда, куда нельзя было заходить. Грязно. Звучит как предательство, но она права. Кто если не он? Если Йеджи снова прикоснётся к смерти — он не простит себе этого. — Я делаю это только ради тебя, мелочь, — Минхо смотрит прямо в пустые глаза Йеджи, что соглашаются хотя бы на это, и покидает балкон, потушив бычок в пепельнице. Чувствуется, что он снова ступает на тропинку в ад. Только теперь ради своих близких. Ради Йеджи. Только ради неё. И никого больше.

☆・。・。・★

Самый дальний от их городка район пахнет перегнивающим мусором, ведь большие машины до сюда доезжают крайне редко, и сухостью морозов вперемешку с бензином. Минхо топчет маленькие лужи, кромсая стекло льда. Он прекрасно помнит в какой подъезд он выкинул Джисона, но больше ничего. Приходится открывать рот и опрашивать прохожих, доходя до соседей по подъезду. Довольно неудивительно, что его семья здесь на слуху — в таких районах отбросов знают в лицо, чтобы обойти мусор, ведь одежда вонять будет потом долго. Пятый этаж — последний. Самая близкая к лестничному пролёту квартира — это всё, что знает Минхо. Соседи никогда не проверяли их семью, но лишь слышали вечный топот и стуки в стены, что никак не могли заглушить крики. Лифта нет, стены вот-вот сгниют в своей собственной краске, однако по этажам красуются тысячи разных граффити. Минхо поднимается через две ступеньки, чтобы быстрее закончить отчёт и уйти на работу. Пахнет куревом, бомжами и крысами. Этот запах ему знаком, ведь именно в таких подъездах на одной из лестничных площадок собираются подростки, раскидывая несколько бутылок водки в сухую. А потом по этажам льётся желчь из рвоты и крови, ведь кто-то снова подрался. Самые грязные обычно затаскивают девчонок к себе в квартиры, а далее — в постель. По их воле или нет — лучше не знать. Минхо настолько противно находиться здесь, что шаг превращается в бег, пока он не прибегает к последнему лестничному пролёту. Здесь нарисованы тысячи глаз, какие-то замазанные надписи и пересохшая кровь по углам. Стекло в маленьком окошке треснуто, но заклеено малярным скотчем. Чем ближе он к той самой квартире — тем комок рвоты становится всё больше, подступая к горлу. Вдоль последних нескольких ступенек красуется вырисованная чёрными красками в баллончике надпись. «На пороге стоит моя смерть». И больше ничего. Только треснутые стены и бугорки в них от, кажется, чьих-то рук. Возможно, уже знакомых ему рук. Дверь в квартиру открыта. Нет, скорее, выбита. Замочная скважина держится на соплях, пока дверной косяк буквально выцарапан то ли отвёрткой, то ли дверью. Всё, что чувствует Минхо — липкий страх и желание уйти прямо сейчас. Ему нет дела до этого мальчишки, что вызывает лишь ненависть с отвращением, но такая знакомая ему обстановка шепчет: «Зайди, проверь, преодолей себя». Он аккуратно, максимально бесшумно старается открыть выбитую дверь. Переступив порог на массивной подошве берцев ощущаются маленькие осколки. Они впиваются будто не только в подошву, но и в самые закрома памяти, вырезая что-то очень знакомое. Грязно. Мерзко. Хочется уйти. Он выдыхает весь дискомфорт вместе с мыслями и переступает полностью порог. И правда будто смерть его встречает на пороге маленького тёмного коридорчика, что ведёт ко второй двери, что также выбита. В коридоре стоит стул и несколько инструментов: явно для того, чтобы подпирать входную дверь. Запах в квартире отвратительный. Синта, курево, алкоголь и долги. Вид открывается на небольшую двушку с кухней. Дома будто никого. Тихо, будто смерть только-только прошлась по комнатам, встретив Минхо у самого порога. Окна заколочены чем попало, некоторые из них завешаны и намертво залеплены скотчем. Обычно так делают, когда дома есть, что и где скрывать. Ничего удивительного — наркоманское отродье часто держит у себя в квартирах всякую дрянь. Боковым взглядом он видит залитый пивом кухонный стол, пока на полу трупами после расстрела валяются жестяные банки. Минхо не хочется смотреть. Не хочется чувствовать на себе смерть и боль, что окружают это пристанище бесов. Хочется уйти, захлопнув дверь, соврать Йеджи, что Джисона дома не было, и забыть-забыть-забыть. Грязно, липко. Так липко, что он не может пошевелиться. Хочется уйти. Все остальные комнаты закрыты как будто изнутри. Все, кроме одной. С таким же выбитым замком. На деревянной двери видны полоты то ли от топора, то ли от бензопилы. Неприятно. Куски засохшего дерева заклеены плакатами. Минхо сразу стало понятно чья комната. Тонкая щёлочка освещает тёмный коридор. Смотреть не хочется совсем, но нужно. Одним глазком проверить квартиру на существование жизни и уйти. Дверь поскрипывает от внутреннего сквозняка — щёлочка становится больше, открывая вид на согнутого в комок Джисона, что с сигаретой во рту что-то чирикает в тетради, выдыхая дым в открытое окно. На нём нет привычной толстовки, лишь простая чёрная футболка, открывающая вид на… На шрамы, что паутиной покрывают плечи, немного доходя до предплечья. На синяки, космосом рассыпанные по телу. И на отметены чужих пальцев и верёвки на шее. Джисон никак не реагирует на скрип двери, он всё пишет-пишет-пишет. Мажет ручкой, царапает бумагу ногтями и кусает губы вместе с фильтром сигареты. Его глаза красные от недосыпа, ноги босые и вот-вот посинеют от холода. Его немного трясёт, но абсолютно все внешние факторы он игнорирует. Сейчас у него есть только он и то чёрное, разорванное искусство, что выносится на бумагу тетради. Минхо старается не дышать и не моргать. Он сливается с тенью коридора, всматриваясь в эту бьющую светом щелочку. Но свет не даёт какую надежду, наоборот — сдавливает кости, разрывает органы и травит. Весь этот образ Джисона в его комнате, похожую на глотку беса, выглядит как грязь. Вся его аура и крупицы оставшейся души — грязь. Грязь, что пахнет смертью. Минхо прячет за спину трясущееся руки, расчёсывая их изнутри. Он правда пытается уйти, но паутина шрамов, режущая ручка и профиль, отражающий свет из окна, завязывает узел уже на шее Минхо, гвоздями прибивая к полу. Всю комнату не видно, только окно и потерянного ребёнка, что почти в слезах что-то пишет в тетрадь. Что-то глубоко щёлкает. Будто рёбра защемило, развело в стороны, пропуская запах и вид смерти в самое сердце. Джисон не выбирал эту жизнь. Он не выбирал смерть. У него априори выбора не стояло, ведь абсолютно все дороги вели только в помойку из блевоты с кровью. Минхо смотрит холодно. С отвращением и страхом. Но прежней ненависти нет. И жалости тоже нет. Ничего нет, как в каплях слёз, что украшают тетрадь Джисона. Минхо просто бегает марафоны по чужому телу и обстановке, пытаясь понять, что чувствовать и как поступать дальше. Постучать в дверь и убить поток искусства? Плюнуть на всё моральные принципы и сказать Джисону больше никогда не появляться в их доме? Или просто уйти и забыть? Бить, замереть или сбежать? Что важнее сейчас, когда душа Джисона окутывает его ядом, притягивая в котёл дьявола всё глубже и глубже? Телефон неприятно вибрирует в заднем кармане. До смены остаётся полчаса. Значит, сбежать. Минхо максимально тихо разворачивается, несколькими шагами приближается к выходу, цепляясь подошвой об осколки. Пальцы быстро печатают сообщение Йеджи о том, что её нарик жив, почти здоров, и выключает телефон. Он пулей пролетает через все этажи, быстрее выходя из подъезда. Сухой мороз режет лёгкие. Ему хочется закричать, но Минхо всего-то достаёт свою пачку и выдыхает весь ураган мыслей и чувств в никуда. Полчаса до смены. Полчаса на то, чтобы забыть кошмар и пристанище дьявола. Полчаса, чтобы больше никогда не прикасаться к душе, что не выбирает эту жизнь, но смерть не выбирает её. Серые облака в небе забирают все мысли к себе, когда Минхо пускает в них дым. Сегодня что-то надломилось. Трещина в замочной скважине четырёхлетней давности. И далеко не Рюджин её вскрыла. Минхо не смотрит в сторону дома, в котором не мог дышать. А ещё Минхо понятия не имеет, что из этого дома, что всегда кажется пристанищем бесов, чьи-то пустые красные глаза провожали его силуэт с пятого этажа. Что-то надломилось не только у Минхо.