Сильнее соли

А ты не станешь моим кислородом?

Проглотишь мою душу, стёртую до крови.

Мне скоро умирать, но мне совсем не больно…

— Вспоминай меня, когда я сдохну! — кричал Он шестнадцатилетнему Минхо после каждой их ссоры, когда Минхо хлопал дверью, выбираясь из квартиры-сарая, чтобы быстрее уйти. «Я сдохну. Я сдохну. Я сдохну!» Бежать всегда было некуда, потому что Он преследует его каждый день, каждый час, минуту. Его череп полностью разрисован образом того, кто крошил кости при любой возможности. Но спустя четыре года, когда тебе двадцать, картина немного запылилась, но стоит Минхо прикоснуться к чему-то похожему, как Он сдувает каждую пылинку и снова дробит кости. Его ангел смерти всегда добирается до ребёр. Больно. Грубо. Знакомо. Но спустя четыре года Минхо смахивает лишние воспоминания и идёт работать. Строить по кирпичикам и сломанным костям новую жизнь. Всё, что помнится ему с прошлой недели — сверхурочные и разрисованный синяками профиль Джисона, что в истерии раздирал блокнот ручкой. А ещё мёртвые глаза, Его глаза. Совсем не похожие на стекляшки Джисона. Но профиль разбитой потерянной Синички заменяет татуировку в черепной. Минхо хочется засунуть два пальца в рот, вытошнить все воспоминания и никогда не возвращаться. Он строчит сообщение Йеджи, что будет через минут пятнадцать, тушит окурок об железо мусорки и направляется к панельке. Ключ-код разъедает перепонки, Минхо перешагивает через порог и видит, что котёнок, его котёнок, вылез из коробки и прижался к самому тёмному углу. Только голубые глаза, словно рай, смотрят на входящего. Маленькая тарелочка перевёрнута, сухой корм разбросан по полу. Снова какой-то пьяница не смог дойти до двери нормально. Рыжий дрожащий от холода кот прижимает уши к голове. Минхо шелестит пуховиком, опускаясь на колени, переворачивает тарелочку и высовывает из кармана пакетик мокрого корма. — Эй, маленький… — он выливает содержимое в блюдце. — Всё хорошо, это всего лишь я… Минхо на грани шёпота проговаривает такое знакомое котёнку: «Кис-Кис». Рыжий принюхивается сначала к чужим холодным пальцам, потом — к блюдцу. И тихо-тихо начинает есть. Видимо, от холода пропал голос, раз никакого мяукания Минхо не слышит. Обычно было так. Пока Минхо молча наблюдает за котом, телефон жужжит в кармане. — Она здесь, — говорит на той стороне Рюджин. На фоне слышатся чужие голоса и музыка. — И чё мне с этой инфой делать? — выдыхает Минхо, гладя котёнка за ухо. — Будь нежнее? Не знаю… — Тебе это не мне надо говорить, Рю. Буду через пять минут, — он смотрит в голубые глаза котёнка, что ластится к руке, желая получить больше тепла. — Я заберу кота, совсем холодно уже. Скажи Хвану, чтобы сделал музыку потише. — Всё таки в отцы ты записался… — её улыбка чувствуется через экран. — Мы с Йеджи ждём тебя. Рюджин отключается, а Минхо тянет коробку с тряпками на себя. Она провоняла перегаром, ссаньём и кровью. Котёнок никак не хочет запрыгивать внутрь, лишь, облизываясь, маячит около чужих колен. — Я тебя понял, маленький… — обречённо выдыхает Минхо, кидает коробку в угол и ждёт, пока ребёнок, как говорит Рюджин, запрыгнет на колени. Котёнок обнюхивает джинсы, тычет носом в колено и смотрит. Не мяукает, не мурчит. Минхо тянется к нему, аккуратно взяв на руки. Видимо, кот нашёл новый дом. Дом в мозолистых холодных руках, пропахших сигаретным дымом. Пусть так. Минхо кладёт животное себе под пуховик, отряхивает колени и поднимается к первому пролёту, где дверь уже приоткрыта. Он перешагивает через одну ступеньку, проходя на лестничный пролёт, приоткрывает входную, переходит порог. В нос ударяет запах алкоголя, травы и сигарет. Ничего нового. Квартира встречает духотой, криками, свистами и смехом. Минхо неинтересно. Ему бы до своей комнаты дойти. После смены нет никаких сил на бесконечные вечеринки, которыми Хван с Кимом упиваются. Он проходит вдоль коридора, незаметно кивнув Рюджин, и юркает в комнату. Котёнок спокойно посапывает под курткой, но стоит Минхо раздеться, как две голубые звёздочки изучают новую обитель. Котёнок принюхивается, рассматривает односпальную кровать, крутится вокруг подушек и в итоге падает в самый угол кровати между подушкой и стеной. Минхо не давит в себе улыбку, лишь наблюдает со стороны, повесив пуховик на стул. — Ты не в курсе, что у меня аллергия на эту скотину? — Хёнджин заходит незаметно. — Пихать в себя всякую хуйню — так ты за, а таблетки против аллергии — уже против, — выплёвывает Минхо, кидая Хёнджину коробку противоаллергенных. — Чтобы этой дряни в моей комнате не было. Ужин на плите, — говорит Хван, захлопывая дверь. Только вот Минхо и пальцем к еде не притронется, пока кучка гнилых подростков и студентов не покинет квартиру. Нет, он не из привередливых, просто когда он съезжался с Хванами, был уговор, что после смен никаких тусовок. Конечно, Хёнджин нарушает это негласное правило постоянно, а у Минхо нет сил решать ещё и эту проблему. Приходится мириться. Спать в шуме он привык. Да и Йеджи постоянно всех разгоняет. Минхо кидает голову на подушки, поворачиваясь к котёнку, что всё это время просто спал. Его ухо с левой стороны разодрано — нужно будет купить лекарства. Минхо запускает холодные пальцы в шёрстку, котёнок лишь бесшумно мурлычет, переворачиваясь в другую сторону. Наверное, ему тоже стоит поспать. Ночь на дворе всё же.

☆・。・。・★

Йеджи входит бесшумно с тарелкой разогретого ужина и вот-вот заплачет: рыжий котёнок посапывает на груди Минхо, пока тот забавно спит с открытым ртом. Она аккуратно ставит тарелку на стол; Минхо разлепляет глаза, чуть жмурится и вздрагивает. Котёнок поднимает резко голову и, увидев Йеджи, спрыгивает с чужой груди и забивается в угол. — Я испугала его?.. — неловко проговаривает та и присаживается на корточки, чтобы разглядеть чуть ближе нового жителя. — Дай ему время, — Минхо берёт котёнка на руки, тот сразу же поджимает уши и коготками впивается в футболку. — Ты дал ему имя? — Нет. Йеджи рассматривает чужую мордочку: у него немного разодран нос, с левой стороны — чистая белизна, а с правой — рыжее пятно. Она протягивает указательный палец к котёнку, что уже немного расслабился. Тот сонно, но с интересом, разглядывает Йеджи и через время отпускает чужую футболку. Медленно идёт по груди Минхо, рассматривает палец, а потом тыкается холодным носом в самый кончик её немного отросшего ногтя. — Вот мы и познакомились, ты такой сонный. Минхо на секунду задумывается, а после полушёпотом произносит: — Что насчёт Суни? — Сонный Суни. Ему подходит, — нежно улыбается Йеджи. — Поешь, пожалуйста. Мы играем в зале, многие уже разошлись. Музыки быть не должно, — она тихо поднимается, аккуратно почесав подбородок Суни, и после отходит к двери, — Рада видеть тебя хоть немного отдохнувшим… Минхо ничего не отвечает, лишь провожает девушку взглядом. Иногда эта забота злит, ведь опекать должен именно он, но Йеджи права. Поесть нужно. Да и поспать неплохо бы было. Вместе с Суни сон, оказывается, чуть крепче, чем обычно. Стоит лишь на секунду прикрыть каменные веки, как он снова проваливается в тревожный сон. Какие-нибудь жалкие полтора часа для него — дар. Минхо закрывает нос одеялом, ложась в гроб собственных кошмаров. Когда-нибудь станет легче.

☆・。・。・★

В ванной слышится треск, будто вот-вот кто-то разобьёт раковину собственным черепом. Минхо пытается войти, но дверь заперта. Он слышит непрерывные вздохи, всхлипы и тихий сдавленный гортанный крик. Щелчок. Дверная ручка открывается самостоятельно, Минхо заглядывает внутрь и видит… Видит разорванного на части от веществ Хан Джисона, что пытается дотянуться до раковины. Его руки в синяках, ссадинах и порезах. По груди спускаются струйки крови и желчи. Он падает на колени, переводит взгляд на входящего. У Минхо течёт холодный пот по спине, он быстро подбегает к Джисону, вглядывается в чужие мутные и бездушные глаза. Джисон тянет уголки губ вверх: улыбается так жутко и так мерзко, что Минхо хочется опустить голову к унитазу и вытошнить все внутренности. Джисон падает на пол, громко смеясь и крича что-то в пустоту. — Очнись! — настаивает Минхо, бьёт по его пухлым и красным щекам, вытирает кровь с губ и пытается привести парня в себя. — Дай мне умереть, прошу… Дай мне… — Джисон получается ещё одну пощёчину и всхлипывает. Дорожка слёз смешивается с собственной кровью и рвотой. Его слёзы смешиваются со слезами Минхо, что отчаянно пытается спасти безжизненное тело, что так крепко заламывает его руки за голову и просит: — Пару минут, Синичка. Всего пару минут, и ты будешь жив… — он задыхается, его ладони потеют, что даёт выскользнуть чужим запястьям из хватки. Минхо переворачивает Джисона на себя, кричит о помощи, чтобы Сынмин или Йеджи принесли аптечку и антидот, но никого в квартире нет. Джисона трясёт, из губ не перестаёт течь кровь, пока голова покоится на чужих коленях. Минхо аккуратно убирает мешающие пряди с полумёртвого лица, выбирает слёзы большими пальцами, кровь — указательными. И что-то шепчет-шепчет-шепчет. В нём нет привычной ненависти, отторжения и желания кинуть Джисона на помойку, как бездомного котёнка. Есть только страх, что паутиной острых шипов разрастается по внутренним органам, пробивает лёгкие, цепляется за сердце, проходит через горло и расцветает в виде слёз, что капают на собственную футболку. Он опрокидывает голову наверх, вглядываясь в свет сломанных лампочек. Они больно давят на веки, заставляют зажмуриться и режут глаза так, что слёзы вот-вот превратятся в море крови. Дыхание Джисона становится всё слабее, что еле-еле доносится до ушей. Минхо, не открывая глаз, переносит ладонь на шею, ищет пульс и считает. Раз. Два. Три. Пять. Двенадцать. Двадцать один. И снова. Мозг не может сделать сразу два действия: засчитать шестьдесят секунд и ритм кислотного сердца. Три. Четыре. Девять. И по новой: два, три, четыре. Четыре. Смертельное число где-то там, где Минхо уже не помнит. Ритм становится всё медленнее, дыхание — тише. Минхо не смотрит: не может. Лишь считает про себя и шепчет криками о помощи. Лампочки щёлкают, мигают; счётчик снова где-то заело. Ритм сердца уже не отстреливает у шеи — Джисон мёртв. Минхо раскрывает глаза, свет больно ударяет по сетчатке, заставляя зажмуриться снова. Он опускает голову и видит два чёрных омута и лопнувшие капилляры. Его глаза. Его немного острое лицо. Его надменную ухмылку. — Что… — Минхо в ужасе сбрасывает тело на пол и прижимает колени к себе. — Ты не можешь быть здесь… Он поворачивает голову к нему, Он создаёт бездну вокруг себя, что поглощает их двоих. Ванная растворяется в бездне, оставляя за собой лишь озеро крови под Его телом. Джисона растворило в этом озере, Он растворил его в кислоте. Он проглатывает душу Минхо, ведь Его душа стёрта в кровь. — Пожалуйста… — тянет Он своё запястье к Минхо. — Лино, прошу… Дорогой… — Нет-нет-нет! — Минхо закрывает ладонями уши, зарывается носом в колени и подавляет крик в ткани домашних штанов. — Ну как же мне добраться до тебя, мой ангел смерти?.. — улыбается дьявольским оскалом Он. — Ты мёртв! Ты мёртв! — Минхо смотрит в бездну Его когда-то родных глаз, образ растворяется в соли слёз, в кровавом озере. — Молю, отпусти меня… Тело Его дьявольски лежит на краю вселенной, закрытой на ржавые замки, где ключи выброшены в дальний угол сознания. Вокруг нет ничего — пустота. Черная гладь вырисовывает кислотные капли; вина сдавливает его горло — Минхо не может больше кричать и молить. Он может просто смотреть на знакомое тело, глотая поток кровавых слёз и раздирать волосы на голове. Озеро в бездне рисует новые лужицы, когда Он пытается встать и дотянуться до Минхо. Стоит Ему повернуться к чужому испуганному телу, посмотреть в глаза напротив, гадко улыбаясь, как Минхо отдаляется всё дальше. «Лино», — запыленное прозвище, что дал ему Он когда-то давно. Минхо смотрит, плачет и не дышит. Хочет убежать, но Он всё ближе. Хочет обнять? Нет, придушить. Сломать кости. Утопить. Минхо не чувствует ничего, кроме страха, что железными прутьями обнимает его тело. Если Он, дьявол, дотронется — его хрупкое сознание разлетается на тысячи осколков, что придётся заново собирать по крупицам. Рядом с Ним нет мечт, нет целей и нет желания жить. Только пустота, вина и связанное тело в десять узлов. Стоит Минхо пошевелить одним пальцем, чтобы дотянуться до плеча и ущипнуть себя, как дьявольское лицо уже находиться на расстоянии миллиметра. Он чувствует чужое дыхание на своих заплаканных щеках, пытается отвернуться, но всё тщетно. Дыхание не обжигает, наоборот, чувствуется мокрым холодком по щекам и носу. А потом… Щелчок. В глазах снова мигают лампочки. Силуэт растворяется в бездне, Его лицо смешивается с алым озером и исчезает. Больно. Грубо. Знакомо.

☆・。・。・★

Суни тычется носиком в щёку, облизывает чужой острый нос, пытаясь разбудить. Минхо вздрагивает, резко вскакивает с подушек, напугав котёнка. Суни спрыгивает к углу кровати, виновато хлопая небесными глазками. — Прости, маленький, это всего лишь кошмар… — Минхо аккуратно берёт котёнка на руки, пустив пальцы в рыжую шёрстку. — Но ты меня спас, представляешь? Суни опускает голову вправо, изучает лицо напротив и следит за капельками холодного пота, что спускаются по лбу. — Такое бывает, поэтому спать со мной не стоит, — котёнок обнюхивает пальцы Минхо, а потом проходится по ним шершавым языком. — Тебя не пугает это?.. Суни ещё раз хлопает глазами и спрыгивает с рук на пол. Подходит к двум блюдцам, отпивает тёплую воду — всё-таки Йеджи заходила к нему ещё раз и оставила тарелки с едой. Минхо тоже стоит поесть, даже если ужин давно остыл. На телефоне показывает четыре утра. Всё-таки он проспал добрые два часа. Хотя добрыми эти часы очередного кошмара не назовёшь. И почему теперь это Джисон? Разве Минхо не хочется больше никогда не вспоминать о чужом надменном лице, желающем умереть где-нибудь в чужой квартире, например? — Бред полный… — он пихает в себя несколько ложек остывшей еды. Минхо водит вилкой по пустому стеклу, посматривает на Суни, что улёгся под батареей. По квартире ходит небольшой гул; многие уже разошлись. До ушей дотягиваются нотки гитары. Но ни у Хванов, ни у Сынмина нет гитары. Минхо берёт тарелку с собой и выходит в свет. Он выходит в коридор, звуки электрогитары немного фонят: видимо, комбик дешёвый. Минхо заглядывает в зал и видит Йеджи, которая улеглась на коленях у Рюджин, Сынмин перемешивает карты, Хёнджин выбирает алкоголь, что стоит на столике около дивана. И Джисона. Джисона, что своими тонкими намертво холодными пальцами перебирает струны гитары. — Сегодня вечером ангел будет смотреть на меня… — нежный голос Хана разносится по залу, он поднимает взгляд на Минхо, что смотрит в ответ. В его глазах нет той бездны, что Минхо видел в их первую встречу. Есть в нём сейчас что-то чуть более живое. Минхо глотает чужой голос. — Как я буду, — Джисон давит в себе улыбку, — себя убивать… В череп ударяют воспоминания сегодняшнего кошмара. Минхо закрывает глаза, не смотрит: не хочет. «Это так мило… В последнем танце», — доносится до него. Минхо хочется уйти, но ноги гвоздями прибило к полу. Он открывает глаза и видит, как Джисон беззаботно улыбается девушкам. — Ты такая красивая в этом чёрном платье, — он подмигивает то ли Йеджи, то ли Рюджин. Те лишь хихикают, ладонь Рюджин запускается в рыжие длинные пряди. Только ни Йеджи, ни Рюджин не носят платья. Но это выглядит по-особенному мило. «Ветер унесёт меня подальше от войны». «Во мне растворяются полдня прегабалины». Минхо смотрит в пустоту окна за спиной Джисона. Снег бьёт в стекло, ветер завывает, подпевает и линиями нотного листа через окно просачивается внутрь. Полная луна омутом подсвечивает грязные улицы. Минхо не видит, как Джисон немного оборачивается к окну. — Сегодня полнолуние, я буду убегать, — он на автомате перебивает струны гитары, — от себя, от себя, от тебя… — снова смотрит на Минхо, развернувшегося в три четверти. Джисон сейчас выглядит по-другому. Он похож на сломанный диско шар, который Хёнджин подвесил в середине гостиной. Из его рук летят искры чистых нот, смешиваясь с таким же мягким, слегла охрипшим голосом. На него хочется смотреть, не отрываясь. Разглядывать безмятежное лицо: немного опущенные брови, складку между ними, покусанные губы, родинка на щеке. Это не тот Джисон, который так отчаянно хочет покончить с собой под веществами. «Я не изменюсь, я останусь в этом доме». «Надвигается гроза, а в нём разбиты все окна», — в память ударяют осколки в коридоре его квартиры, где окна в некоторых местах заколочены какими-то досками. У Минхо жалость кусает внутреннюю сторону щёк. Дёсны кровоточат, но он никак не может перестать смотреть. — Бедная юность… — тянет, как большую жвачку из детства, Джисон. — Ливнем до нитки промокших людей. — Бедная юность, как одеяло для моих безумно бездумных идей… Минхо уже не улавливает ни песню, ни глаза Джисона, что отчаянно пытаются выловить его взгляд. Только ноты и голос, разливающиеся по венам, смешивающееся с собственной кровью. Он даже не замечает, как Хваны ушли куда-то, а Рюджин разбирает с Сынмином правила какой-то алкогольной игры. — Меня от вас тошнит, — Джисон будто обращается только к одному человеку, — хочу, чтоб все ушли. Минхо не хочет больше здесь быть, он разрывает нить из нот между ними. И последнее, что он слышит — это отчаянный полушёпот: — Зализываю раны… Зализываю раны… «Зализываю швы…» Где-то под косточками осталась мнимая чистота, которую Минхо нехотя рассмотрел в чужих глазах. Но у наркоманов всегда так: они врут, водят за нос и заставляют разглядывать то, чего априори быть не должно.

☆・。・。・★

— Блять, ты совсем конченый?! Отдай, хватит всех спаивать! — повышает голос Йеджи. Они стоят с Хёнджином на кухне, разливая по пластиковым стаканчикам напитки. — А ты достань, мошка, — скалит Хёнджин, подняв бутылку с водкой у себя над головой; рост Йеджи не позволяет ей дотянуться до чужого запястья. Они дерутся в своей манере, Йеджи пытается ущипнуть брата, щекотать его, чтобы тот опустил руку. В стаканчиках налита кола, Хёнджин заливает туда алкоголь. — Джинни, ты ебнутый на голову! — Йеджи заслоняет стаканчики, чтобы он не смог подлить больше, чем нужно. — Это обычная игра, нам не нужно нажираться в сопли. Хёнджин оттягивает сестру от столешницы, хочет уже залить все стаканы водкой, но руку с бутылкой заламывают назад. — Иногда тебе нужно слушать младших, — Минхо отрезает это так быстро, выхватывает бутылку и выливает содержимое в раковину. — Э, харэ! Куда?! — Чтоб жизнь одними твоими трипами не казалась. Хёнджин разворачивается на пятках, щёлкает сестру в нос и уходит. Йеджи хлопает ресницами в благодарности, но Минхо никак на это не реагирует. Ставит пустую бутылку около мусорки и идёт за балкон. — Ты всё же здесь… — Минхо разбивает мёртвую тишину, что давит звоном в ушах. Ханна не смотрит на него, лишь выдыхает дым через нос, проколотый септумом. — И тебе пока. — Грубо, — Минхо театрально тянет уголки губ вниз. — С тобой по-другому невозможно, — рядом с Ханной стоит открытое вино, когда по горлу Минхо течёт вина. И правда: с ним по-другому никогда не было. Ханна имеет на это право. — Я тут с добром к тебе пришёл, — Минхо поджигает сигарету, второй рукой теребит ключи в кармане, что кинула ему Рюджин. — Оставь добро себе… — Ханна пьёт с горла, закуривает и смотрит через стекло на кухню. — Они милые. — Хваны? Те ещё черти. Мне это напоминает… — он немного останавливается: прокручивает последнее слово и всё же продолжает, — Вас. В уголках её глаз вспыхивает огонь злости, растворяясь в сером дыму и скатываясь пепелом на подоконник. — Ты не имеешь права даже заикаться про Нас, Лино, — она поворачивает голову к Минхо, щурит глаза и плюётся кислотой. «Лино», — четыре буквы, два слога, тысяча больных воспоминаний и ещё гора вины. Он хочет взять ластик и протереть дыру в этой странице его жизни. Но Ханна здесь. Злая, обиженная и потерянная. — Рю рассказала мне в двух словах. Почему тебя выгнали с общаги? — пытается перевести тему Минхо. — Когда тебя, блять, волновала моя жизнь? — Ханна садится на стул, поджав колени к себе. — Тем более моя жизнь? Кто тебе даёт право снова влезать туда, где тебя никто не ждёт, Лино? Она собирает в себе всё, что было разбросано по черепу все эти четыре года. Она обжигает собственные руки до красных отметин и идёт дальше. Без Минхо. Без Рюджин. Без Него. Но Ханна снова здесь. Сидит на стуле, свернувшись калачиком, выдыхает дым через нос и пытается унять злость. Последние угольки её боли с трудом показывают, что жизнь без людей, когда-то считавшихся её семьей, возможна. Ханна опускает голову в колени, прикрывая ладонями голову. — Почему мне приходится снова становиться такой жалкой и идти к вам за помощью?! Почему я просто не могу оставить всё в прошлом? Почему ты снова пытаешься выстроить образ хорошего человека, когда ты им не являешься? — Ты можешь в любой момент уйти, Ханна, — Минхо достаёт из кармана протягивая ключи от квартиры Рюджин ей. Огонь злости в её глазах очень слабый. Это вызывает тошнотворную тревогу и вину. Ведь они вдвоём прекрасно знают, что рано или поздно он потухнет. — Надеюсь, это наша последняя встреча, — Ханна встаёт со стула, бьёт Минхо его собственной рукой в грудь. Ключи давят на сердце, разрезая нити надежды. Она достаёт из его ладони ключи. — Не возвращайся, Лино. Конец находит своё место в этом холодном балконе. Это время показало им, почему никто никогда не должен возвращаться туда, где дом можно назвать гробом. Ханна уходит, прикрывает стеклянную дверь и исчезает. — Не посмею… — слеза предательски жжёт правую щёку. Минхо неосознанно начинает выдыхать дым сигареты через нос. Лучше бы они не пересекали и закрыли блокнот, расписанный общими воспоминаниями. Пройдёт время, и он покинет этот город, этих людей, и жизнь каждого будет спокойнее. Тогда, может быть, все они почувствуют хоть на капельку себя свободными и живыми.

☆・。・。・★

Сынмин тасует карты, протягивает их через две руки, быстро раздавая их играющим. Рюджин приносит пластиковые стаканчики с напитками на столик около дивана. — Выёбываешься ловкими пальчиками? — скалит Хёнджин. — Выёбываться не моя работа, я просто мастер во всём. Хан, кидай свою трынькалку, щас будем разъебываться. — Серьёзно? Лайерс-бар? — возникает Джисон, садясь на пол к остальным игрокам: Хёнджину, Йеджи и Рюджин. — Доставайте револьвер и стреляйте мне в лоб! — повышает голос он. — Заткнись, у тебя и так башка пробита! — Сынмин даёт Джисону подзатыльник, раздаёт по пять карт, назначая круг, который будет начинаться с Хёнджина, а заканчиваться Йеджи. — Игра начинается, свиньи. Выбираю даму. — Одна, — говорит Хёнджин. — Верю. Две, — продолжает Джисон, кладя на «стол» две карты рубашкой вверх. — Не верю. Две. Джисон скалит зубами, выкладывая одну карту рубашкой вниз. Дама. — Прощай, красавица! — тянет губы уточкой Хан. — Я твой рот наоборот! — нападет Рюджин. — Сынмин, погнали пить. Ей везёт. Попадается стаканчик с колой — Рюджин остаётся в игре. — Не верю. Одна, — нежно улыбается Йеджи. Рюджин выкладывает сразу две карты рубашкой вниз: две дамы. Йеджи проигрывает. — Бля… — закатывает глаза она. Берёт один из пластиковых стаканчиков: кола. — Сюда-а! Круг заканчивается. Сынмин собирает карты, перетасовывает снова, карты летят из руки в руку сверху-вниз. Раздаёт по пять карт снова. — Туз. Хёнджин проигрывает первым: Джисон садит его не по-детски. Хван проигрывает на «наказании», выбрав стаканчик с колой и водкой. Кричит: «Е-е-е! Я нажрусь первым!» Йеджи закатывает глаза, продолжая игру. — Расстегни ширинку на моих левайс и отсоси, — издевается Джисон — к слову, у него нет левайсов — и выкидывает три карты. — Три туза, красотка. Веришь? Нет? — ухмыляется. — Иди нахуй, — говорят одновременно Хёнджин и Рюджин, — верю, один туз, — продолжает девушка. Проигрывать этому паразиту сейчас не хочется. — Два туза, — продолжает Йеджи, — Джи, не выёбывайся на мою даму. Я тебе не верю, раскрывай все три, чертила. Джисон драматизирует — переворачивает карты: туз, валет, дама. — Сосать! У меня была тройка, — Йеджи ухмыляется, смотря на то, как Джисон весело подпрыгивает, выбрав один из стаканчиков. Кола. Джисон выпивает залпом газировку, возвращаясь за «стол». — У нас за столом одни пиздаболы, — обиженно тянет Рюджин. Через раунд на «столе» остаются двое: Джисон и Йеджи. Война идёт не на жизнь, а на смерть от алкогольного отравления. Никто из них ещё не попался. Крутят мозги друг другу они искусно: Джисон — прирождённый лжец (жизнь всё же заставляет), Йеджи — просто любит играть и выкручивается не хуже парня. Рюджин смотрит за игрой с открытым ртом. Она даже подозревать не могла, что Йеджи так охотно обводит вокруг пальца Джисона, выкидывая его из круга, но Хан всегда натыкается на колу в стаканчики. Её рыжие волосы слегла путаются у глаз, Рюджин хочется протянуть ладонь и поправить их. Нельзя. Йеджи слишком увлечена игрой, чтобы обращать внимание на такие мелочи. В её глазах — азарт, в сердце — желание победить. Образ девушки похож на ведьму, что вот-вот подсыпет яда в каждый стаканчик и даже не моргнёт. В пьяном сознании Рюджин проносится мысль о том, какими бы были на вкус её губы, если бы она всё же проиграла и выпила свой же яд. Но мысль разбивается о серую реальность, где влюблённые глаза Крошки направлены точно не на неё, на Минхо. Это подрезает ниточки, которые Рюджин протягивает через пальцы, когда ей незаметно даётся коснуться чужих солнечных волос. Она проглатывает эту глупую обиду, ведь понимает. Йеджи не выберет её. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Остаётся только смотреть. Смотреть и глотать горечь симпатии. — Два короля. — Два короля. Не верю, — Йеджи продавливает Джисона до последнего. Хан переворачивает две карты: две дамы. Йеджи проигрывает. — Так и знала! — Йеджи лишь обречённо тянется к столу и выбирает один из пяти стаканчиков: кола с водкой. Она морщится и выплёвывает содержимое обратно. Джисон выигрывает. Сынмин подсвистывает, поздравляя Джисона с титулом «пиздабол года». — В следующий раз следи за своими реакциями. Я курить, играйте без ведущего. Джисону непривычно сидеть в компании полностью трезвым: деньги на дозу закончились, а долг Сынмину отдать всё же нужно. Как он будет выживать следующую неделю? Он подумает об этом после того, как найдёт того, кто юлой крутится по черепу. Минхо похож на ангела, что осуждающе смотрит перед божьим судом. Он переступает порог, выходя в длинный коридор, где, кажется, Ханна быстро надевает куртку и молча уходит из квартиры, метнув взглядом на него, и кидает тихое: «Закроешь». Джисон лишь пожимает плечами, щёлкает замком и идёт к уже знакомому и где-то родному балкону. Он уже видит крепкую спину Минхо, который облокачивается локтями на подоконник. Стеклянная дверь неприятно скрипит, притягивая к себе внимание. Джисон бесшумно переступает высокий порог, прокашливаясь. Минхо сразу же выкидывает сигарету в окно и хочет уже было пройти к выходу, но Джисон встаёт напротив. Балкон слишком маленький: развернуться тут невозможно. Шаг влево, шаг вправо. Джисон пытается всеми силами заставить Минхо остаться. Жалостливый взгляд, просящий о чём-то, тяжелый вдох и шаги в разные стороны, куда бы не ступил этот ангел. — Отошёл, — плюётся Минхо, не желая не то чтобы смотреть — говорить. Джисон молча достаёт две сигареты, протягивая одну ему. Минхо бьёт по ладони, сигарета падает на пол. Так, значит, мы будем вести разговор? Он не против прогнуться под чужую гордость, лишь бы хоть немного поговорить. — Ты не вошёл тогда… — тихо говорит Джисон, пытаясь словить чужие глаза. — Куда? — не понимает Минхо, обречённо падая на стул, где когда-то сидела Йеджи. В нём кипит отвращение, желание уйти и не видеть уставшее лицо, маячащее где-то сбоку. — Ко мне… — К тебе? — перебивает Минхо. — Не слишком ли много чести для конченого нарика, что облевал мне всю ванную и шмотки Йеджи? На языке остаётся не высказанное: «В комнату». Вместо этого челюсть сдавливает виной и желанием хоть что-то исправить. — Мне жаль, хорошо?.. — опускает глаза на пол, где валяется сигарета, Джисон. — Хуёво. Минхо пускает пар из лёгких, положив голову на спинку стула. Джисон смотрит и не может произнести и слова. До этого шестерёнки генерировали все исходы, но сейчас, когда он сидит прямо перед ним, слова будто и не нужны вовсе. Он поджигает свою сигарету, а вторую кладёт на подоконник, поджигает и ждёт. Если Минхо не захочет продолжать, то просто выкинет её в окно и уйдёт. Джисон не смеет его останавливать. Не сейчас, когда тот открывает глаза, всматривается в фиолетовые рассветные отражения на окнах серых панелек, что вырисовываются грязным розовом под ранним солнцем и блестят от инея. Утром всегда холоднее в пять раз, поэтому они вдвоём ёжатся: Джисон в одном только худи, пока Минхо накинул зипку на футболку. Ладонь тянется к верхнему карману олимпийки, достаёт оттуда зажигалку, пока пальцы ловко смахивают сигарету в ладонь. — Говори, — Минхо поджигает Winston с кнопкой, слегла жмурясь от горечи. — Винстик? Ещё бы LD-шку взял. — Так вот, — прокашливается Джисон, втягивая никотин в вены, — мне жаль… — Пон. И всё. Дальше — тишина. Джисону хочется прямо здесь связать петлю из шнурков, подвесить её на дверной косяк и крутиться-вертеться в разные стороны. С Минхо, видимо, легко не будет. Хотя он и не ожидал, что с Минхо можно хоть как-то. Между ними сотни кирпичных стен и сигареты из общей пачки. А ещё тоненькая нить паутины, что образовалась непонятно когда. Только вот Минхо будто берёт тупые ножницы с кухни и отрезает последнее, что может его здесь удерживать. — Играй дальше свои стишки на своё больное сознание, — он выкидывает не докуренную сигарету в окно. — Полезнее будет. Если вообще стишки получаются не под хуйнёй, которую ты в себя пихаешь. И уходит. Слегка задевает чужое плечо, но даже не оборачивается. Оставляет Джисона одного глотать обиду и жалость к себе вперемешку с виной. Джисон срывается с места, запихнув последние останки собственной гордости. Длинный коридор встречает темнотой и чужим силуэтом, что, видимо, ретируется к себе в комнату. Он бесшумно, как умел всегда, делает шаги шире, чтобы дотянуться до Минхо, что не слышит и не видит ничего из-за тьмы. Рука тянется к чужому запястью, намертво хватая его. Минхо вздрагивает, оборачивается и пытается вырваться, но Джисон хватается второй рукой за него и резко выливает: — Я был трезв. И чист. — Это что-то меняет? — в темноту не очень видно, но Джисон чувствует на себе этот осуждающий взгляд с вытянутой вверх бровью. — Нет, но… — он ослабляет хватку. Хочется сказать: «Я живу музыкой и никогда не мешаю её с этой грязью». Или: «Пожалуйста, не делай таких выводов, даже если ты имеешь на это право». Хочется добавить хоть что-то, но сзади будто кто-то связал петлю и тянет его вверх, чтобы тот перестал говорить и унижаться. — В тебе нет никаких «но», Синичка. Минхо вырывает запястье и закрывает дверь перед самым носом, прокручивая замок с внутренней стороны так, чтобы Хан не смог зайти. Джисон прислоняется лбом к дереву, выдыхая выученное наизусть: «Мне жаль». Он стоит ещё немного в тёмном коридоре, ладонью проходится по закрытой двери и, забрав всю гордость обратно, отходит. На километров так сто, если получится. Он не чувствует того, как по ту сторону кто-то спиной спускается вниз на пол и прислоняется затылком так же, как и тот лбом. Минхо сводит брови, игнорируя очередную мигрень. Возможно, Джисон никогда не узнает, что он, Минхо, всё уже понял. Без слов. Без извинений и это гадкой жалости. Понял. Но принимать чужие ошибки — как снова сесть на вещества. Сегодня вечером ангел смотрит на то, как собственноручно разрушает все мосты, скидывая прохожих вниз, ко дну реки. Паутина протягивается из дверной щели внизу, впиваясь с чужим запястьем, а там — и с веной. И только одному Минхо понятно, что эта паутина связывает две артерии, наполненные лужицами вины. Джисону будет лучше разорвать её снова. И не приходить больше.