Сильнее соли

— Ага, буду ждать, Крошка, — улыбается Рюджин, кидает телефон на столешницу, пряча глаза от Ханны.  — Крошка? — ведёт бровью Ханна.  — Для тебя – Йеджи, — Рюджин кидает в Ханну пачку приторных желатинок. — Она будет через час.  Для Ханны — Йеджи. А кто она для Рюджин? У Рюджин давно нет чувств, ведь после бывшей, которая ширялась после каждых итоговых баттлов их уличных танцев, Рюджин полностью закрыла эту часть своей жизни, забыла о том, что такое любить. Любовь не должна быть с привкусом соли на губах, истерик и срывов. Рюджин может назвать Юну той самой моросящей дичью, которая сделает всё ради дозы. Она может простить многое, вытерпеть качели, на которых катала её Юна, но не измену. Игра в лесбиянку или би для Рюджин оказалась слишком сильной травмой; даже не потому что Юна изменила ей, а потому что врать в лицо столько времени, чтобы потом выкинуть что-то из разряда: «Я просто хотела попробовать», — бьёт сильнее, чем что-либо. Две девчонки с одинаковыми фамилиями. Две пятнадцатилетние подросткини, которые жили слишком разную жизнь. Минхо называл их сёстрами Шин, а Рюджин просто хихикала и обнимала Юну крепче. В памяти всплывает то, как Рюджин валялась на коленях Минхо в семнадцать лет, обсопливив ему все джинсы, а потом просто напилась и ушла в работу. — Я поеду с тобой, Хо. Я не выдержу торчать в этом аду одна, — шепчет Рюджин в шею Минхо. Он запускает пальцы в её волосы, целует в висок и отвечает: — Тогда ищи уники, у тебя осталось примерно два года. Выберемся. — Сойдёт, — говорит Рюджин, погружаясь в дрёму, но лишь тихо ворочается. — У тебя голова свистит, — после этого Минхо складывает губы в трубочку, пытаясь придумать мелодию свистом. — Ну ничё. Вылечим. Спи. Сколько себя помнит, Рюджин всегда шла бок о бок с Минхо с самого детства, когда они случайно встретились под горкой, когда малютка Шин очень захотела в туалет, а там сидел маленький мальчик и рассматривал червяка, которого потом кинул ей в ноги. С того дня так и появляются Хо и Рю, потому что никто из них не мог правильно выговорить имена. — Снова в декабре одни плюсы, новый год скоро, а тут болото, — вздыхает Ханна, возвращая Рюджин в реальность настоящего. — Зато наша точка теперь чистая, надеюсь, сильно мокро не будет, а то мои кроссы сдохнут. — Вы не бросили танцы? — удивляется Ханна. — Жизнь идёт, а танцы — единственная стабильность, которая у меня с Хо есть. Им не нужен ни сон, ни что-то ещё, когда дело касается их свободы в танцах. Всю зиму они ходили в заброшенный амбар, но ржавый старый стадион с маленькими переулочками — их личная любовь. Уже четыре года они ведут этот проект, собирая бродяг по улицам, приглашая их в свой, так скажем, клуб. Минхо четвёртый год контролирует приход гостей, проверяет их на наличие наркоты, потому что алкашку и сигареты запретить — себе дороже. Их ребята всегда танцуют на трезвую, но раз в месяц играть в пьяные баттлы даже им интересно. Контролировать своё тело, быть сильнее всех веществ, которые забирают контроль себе, и кайфовать. — Ты тоже приходи. Ключи я тебе делать не буду, нехуй шляться в этом городе где-то без меня, — Рюджин достает из шкафчика ещё одну пачку желатинок, закидывая себе в рот. Из коридора до кухни доносится звонок в дверь. Йеджи показывается на пороге с красным сопливым носом, что-то говоря о том, что погода, оказывается, слишком обманчива, когда Рюджин вытирает рукавом сопли с губ. — Привет, — говорит Йеджи, смотря на то, как Ханна пытается слиться с кухонным диваном, — Йеджи, — она поднимает руку у лица со знаком «пис», подмигивая. — Ханна. Вы ровесницы? — спрашивает она у Рюджин. — Мне шестнадцать, — улыбается беззаботно Йеджи, будто это очевидный факт. Ханна давится желатинками. Йеджи довольно высокая, но всё равно миниатюрная. Разница в росте с Рюджин почти не видна, но её острые черты явно режут всех мальчишек со школы. — Понятно. Одна я метр с кепкой. Повырастали, блин, — усмехается Ханна. — Ну, теперь понятно, почему ты «Крошка». Рюджин затыкает ей рот ладонью. Взглядом говорит заткнуться. — Фто не так? — говорит сквозь ладонь Ханна, нагло облизывая чужую ладонь. — Вот чертовка! — отдёргивает руку Рюджин. — Дожила до девятнадцати, но до сих пор ведёшься. — Дожила до восемнадцати, а до сих пор ведёшь себя, как псина, — передразнивает Ханну Рюджин. Йеджи заливается смехом, держась за живот. Её длинные рыжие волосы смешно дёргаются и солнечным дождём развиваются от лучей из окна. Если солнце было человеком, то это точно Йеджи. Она, поцелованная самыми яркими весенними лучами, волной обнимает снежные улицы, раскидывая миллионы маленьких звёздочек по всему городу. Йеджи достаёт из шопера ноутбук, открывает свой плейлист и включает музыку на фон. — У вас на ужин какая-то сладкая хуйня или я смогу что-то сварганить за полчасика? Кстати, насчёт «метр с кепкой». Я даже завидую тебе, Ханна, у меня брат — дылда ебучая на полторы башки выше. Я всегда ощущаю себя мошкой, поэтому забываю, что на самом деле это не так. Зато ты дерзкая, и тебя все боятся из-за контраста. — Анализ личности за то короткое время, которое мы поговорили? — Я видела тебя на вечеринке Джинни. Даже завидую такой смелости. Я бы не смогла так с Кимом общаться. — Да у меня член больше, чем у Сынмина. Этот барыжка не дотягивает даже до грязи из-под ногтя! — повышает голос Ханна, разливаясь улыбкой. Рюджин помогает Йеджи разобраться в планировке кухни, старается оттянуть её от масла, что шипит и плюётся ядом из-за того, что Йеджи не до конца вытерла сковороду. Хочет быть ближе, кладёт голову на плечо, поглядывая на худые руки, что умело режут овощи. Ханна делает себе пометку в голове, чтобы потом дразнить Рюджин влюблённой собачкой: такой очевидной девушка ещё никогда не была. Музыка на фоне приятно смешивается с шутками за ужином, историями из жизни, рассказами про первый курс Ханны и глупыми попытками Рюджин пофлиртовать с Йеджи. Для Ханны флирт от девушки чужд. Так она ведёт себя только с Минхо, когда пьяная. И с Йеджи. Видимо, всегда. — Падаю на колени, как же я люблю дышать, — подпевает Рюджин, когда слышит знакомую песню из ноутбука. — Чувства из сожалений, меня убьёт моя кровать, — Йеджи оборачивается, смотрит на Рюджин, которая качается в такт песни. Ханна лишь качает головой в такт, забивая в телефоне текст песни. Рюджин берёт Йеджи за руки, кружит вокруг запястья и улыбается. — И вот она светит ярко, — Рюджин театрально играет мимикой, разводя ладони в разные стороны, — да мне нечего скрывать. — Кровавая луна, не ври мне никогда! — одновременно поют девушки. «Кровавая луна, я только для тебя…» — проносится в голове. Рюджин хочет запомнить этот вечер и крутить его, как любимое кино. Рыжие волосы, спадающие к предплечьям, лисьи глаза, янтарные зрачки, маленькая еле заметная родинка около линии челюсти. Йеджи создана для того, чтобы её рисовали, картину поставили в какой-нибудь Лувр, где тысячи туристов будут рвать глотки за билеты. Йеджи не создана для жизни в городе с расстрелянными бесконечными бутылками остановками. Она создана для вечной весны, цветения вишни, танцев на кухне и нежных поцелуев по всему телу. — Как больно, синяки пройдут, но не она, моя луна, — Йеджи поёт громче, кладёт руки на чужие плечи, двигая бёдрами в разные стороны. — В тебя летят ракеты, пробивая небеса, — продолжает Рюджин, нежно кладя ладони на талию. «Я не могу. Спасти. Тебя», — поют во весь голос они, прыгая по дереву пола. Ханна смотрит на них, чувствуя себя третьей лишней, тихо смотря в текст песни. Забавно наблюдать за тем, как Рюджин меняется рядом с объектом её влюблённости. Возможно, она ещё даже не понимает этого до конца, ведь разница в три года, несовершеннолетие и внутренние барьеры не дают лишний раз даже подышать в сторону Йеджи. «Я только для тебя. Только для тебя». Ханна спросит об этом чуть позже. — Я в душ. У нас час, — говорит Рюджин, уходя в ванную. Оставаться наедине с Йеджи Ханне очень не хочется — она в принципе не очень ладит с новыми людьми. Но есть в этом солнце что-то притягательное, зажигающее доверие, которого у Ханны нет ни к кому. Для Ханны важны действия, поступки, а тут Йеджи просто показала «пис» и всё как-то встало на свои места сразу же. На языке остаётся то ли сладость от желатинок, то ли от неловкости девушек. А ещё крутится один вопрос, которым Ханна без совести и тактичности стреляет в лоб: — Рю тебе вообще кто? — вот так просто: смело, дерзко, в её стиле. — М? — Мне повторить? — У меня никогда не было таких близких подруг, как она. Мы знакомы от силы месяц, но я чувствую, что… Она просто моя душа, что ли? Честно, мне немного страшно, что она такая со всеми. С Минхо… — Минхо — это все? — снова ведёт бровью Ханна. — Для неё Минхо — это всё. Как и для него. Не понимаю, почему они ещё не вместе. Хотя, наверное, я даже рада, ведь… — «возможно, у меня есть шанс» остаётся на задворках её не очень здорового сознания. Йеджи знает, что это априори невозможно. — Не важно. — Ревнуешь? — Что? — хлопает ресницами Йеджи. — Она ведь только с тобой такая, а не с другими, — спокойно говорит Ханна, будто об этом знают все, кроме Йеджи. — Да нет, я… — Ты упускаешь многое. — И что тогда я упускаю? — подстраивается под манеру Ханны Йеджи. — И что тогда ты упустила? — как ни в чем не бывало отстреливает Ханна. Говорит, что идёт собираться и уходит.

☆・。・。・★

Высокие хвостики с косами космически переливаются на фоне луны и света фонарей — Йеджи тщательно вплетала ленточки и кольца в тонкие тёмные волосы Рюджин, пока та красила ногти старым чёрным лаком. Девушка сняла пуховик, отдав ей, Йеджи, в руки, оставаясь только в любимой олимпийке поверх чёрного топа, и побежала смотреть списки, которые составил Минхо. Сегодня они танцуют просто фристайл в честь резкого потепления. Площадка заранее вычищена коллективной работой ребят. Тут около пятидесяти человек: кто-то пьёт пиво, кто-то курит, кто-то настраивает музыку, а кто-то, как Рюджин и Минхо, стоит в стороне и разминается. Это сложно назвать баттлом, скорее просто вечером для полной эйфории. Уличные танцоры и танцорки скучали по асфальту и свежему, слегка прохладному, воздуху. Йеджи тут в первый раз, но рядом Ханна, которая будто была на подобных мероприятиях всю жизнь, но спрашивать нет сил: вся черепная коробка забита искусством, к которому она притрагивается впервые. К искусству, где Рюджин поправляет синюю кожанку Минхо, щёлкая того в нос. К искусству, где Рюджин сияет ярче кровавой луны, и дело вовсе не в кольцах и ярко-красных ленточках в волосах. На дворе декабрь, а по ощущениям — холодный март. Снег к вечеру растаял тысячу раз, капая слезами с водоотводов крыш. Йеджи кутается в шерстяной шарф, который на неё напялила Рюджин. Ханна молча курит в стороне, смотря куда-то за головы толпы, думает о чём-то своём — она будто не здесь вовсе. Тревожить чужой астрал совсем не хочется, ей нужно личное пространство, даже если рядом стоит кто-то. — Они по привычке выйдут последними, так что отдыхай. Можем сходить за кофе, — вдруг просыпается Ханна. — Разве им не будет холодно?.. — аккуратно спрашивает Йеджи. — Да они всё это время будут либо разминаться, либо поддерживать других. Здесь так всегда. — И часто ты была в подобных местах? — Йеджи побаивается спросить о том, как они вообще познакомились с Рюджин и Минхо. — Мой брат буквально был основателем этой хуйни. — Бросил в итоге? — Сдох. И тут у Йеджи что-то ломается под рёбрами, кровь перестаёт качаться через миокарду. Вот так просто Ханна выплёвывает одно слово, и глазом не моргнув. Вот так просто она выкидывает бычок, туша его носком ботинка. Йеджи ещё глубже кутается в шарф, чувствуя укол вины. Пытается понять, представить себя на её месте. Какие чувства бы испытала она, если бы Хёнджина не стало? Сколько бы шкафов он не перебил, сколько бы криков и пощёчин Йеджи бы не принимала — в ней осталась любовь к брату, ведь никого больше рядом нет. Ей всю жизнь врут о кровных узах, которые нельзя разрывать и принимать семью до конца. Но что если Хёнджин заведомо разорвал эти узы, когда пустил себе в нос первую дорожку? Йеджи не хочет идти такой же тропой в могилу. В итоге Ханна идёт за кофе одна, стрельнув ей сигарету с зажигалкой. Йеджи опускается на корточки, всматриваясь в мокрый асфальт. И какого это — потерять собственную кровь, которую качает сердце? Какого это — лишиться последнего человека, который является для тебя семьёй? Йеджи долго крутила фразу Минхо, когда он невзначай сказал, что семьи у него нет и никогда не было. Но смелости спросить подробнее не хватило, как и узнать, почему Рюджин точно так же замалчивает всё, что касается семьи. Своеобразное шоу начинается, толпа потихоньку собирается своеобразным кругом. Ханна возвращается к третьему «номеру», проталкивается через людей с двумя стаканчиками кофе, плюёт какому-то парню под ноги, крича подвинуть зад. — Я не знала, что тебе взять, поэтому бери, который послаще, — протягивает она напиток Йеджи. — Мне любой подойдёт. Начинается основное шоу, где группа танцоров и танцорок выходят на чистую импровизацию. На фоне играет какая-то то ли электронная музыка, то ли хип-хоп, то ли фанк. Йеджи смотрит на номера глазами-звёздочками: для неё это впервые. Она кричит, поддерживая команду, неуклюже пытается свистеть и хлопает в ладоши. Ханна думает, что Рюджин бы расплавилась, если бы увидела. Треки меняются каждую минуту, иногда каждые тридцать секунд, она не успевает за ребятами. Сбоку слышится, как кто-то встряхивает банку пива, вскрывает её сбоку и пытается вылить её себе в рот. Вокруг стоит гул, даже интересно, как здесь никто не пожаловался на них. Но этот округ почти пуст, толпа собирается далеко от жилых домов, поэтому никому не мешает. Проходит около получаса, Йеджи отпивает остывший кофе и прокашливается, когда выходят Рюджин с Минхо. Толпа свистит, кричит что-то из разряда: «Я снимаю трусы!» Это забавляет её, ведь где-то в другой вселенной она бы сделала также. Йеджи буквально плавит в этом переулке огней, когда музыка начинает бить по ушам, и этот космический дуэт начинает танцевать. Сначала это обычный фристайл: музыка меняется каждые тридцать секунд, заставляя раскачать толпу. Рюджин двигается настолько свободно, проживая каждый момент. Её не особо интересует, что происходит вокруг, она лишь краем глаза посматривает на Минхо, чтобы не сбить его с ритма. Йеджи совсем не смотрит на Минхо. Кольца и ленты рисуют вокруг атмосферы полной свободы, где не существует ничего, кроме вечных огней. Кто-то принёс с собой разноцветные прожекторы, которые выпускают Рюджин в другую вселенную, и это далеко не чёрная дыра. Какой-то парень кидает ей под ноги свои очки, она смело берёт из с мокрого асфальта, и подойдя к Минхо, подстраивается под его движения. Если бы Йеджи знала, как сейчас нормально дышать, она бы записала это на камеру, и пересматривала миллион раз. Если бы Йеджи знала, что Рюджин может быть такой, то полностью бы забыла про свою глупую влюблённость в Минхо, полностью отдавая своё сердце другой. — Ты попала, Рыжая, — громко говорит на ухо Ханна. Йеджи не сразу понимает о чём она, но, видимо, со стороны видно, что смотрит она только на одну единственную девушку в этой вселенной. С Рюджин больше не существует жизни в грязи, смешанной с солью. — Я попала. Пару часов назад они дурачились на кухне, а сейчас Рюджин раскрыла свои крылья, задевая аурой всех. Если бы рай существовал, то для Йеджи это были бы очки, отражающие огни, кольца, красные ленточки и такое любимое «Крошка». Своим искусством Рюджин берёт из воздуха бинты и перевязывает её изувеченное сердце. Даёт забыть про проблемы со страшим братом, про влюблённость в Минхо, потому что Минхо больше не существует для Йеджи. Из колонок переключаются на Бруно Марса: Рюджин выкидывает очки, подмигивает Йеджи, скалит зубы и смотрит на Минхо, который сразу же берёт её за руку. Когда-то в их пути была лишь пустота — сейчас они вырисовывают свою толпу полной свободы и беззаботной молодости. — Это их амплуа. Готовься, — пытается перекричать музыку Ханна, скидывая с себя куртку, со свистом крича: «Это мои дети!» «Разве вы не выглядим круто?» — можно про читать по губам двоих. «Вот почему они смотрят смотрят на нас всю ночь напролёт», — кричит толпа, когда фристайл превращается в давно выученную хореографию, которую Минхо ставил пару лет назад. Этот дуэт прекрасно знает, что толпа всегда будет смотреть им вслед. «Так что сегодня я буду хвастаться тобой», — Минхо отходит от хореографии, взяв его Рю за руку, свободно двигая телом, будто оно ведёт их в бесконечность космоса. Их связь на своеобразном танцполе становится магической, их ничего не останавливает подстраиваться друг под друга, придумывая новые движения. «И когда я вхожу с тобой, я вижу как меняется атмосфера», — подпевает уже Ханна, смотря на то, как её, некогда, семья возвращает её в свои четырнадцать. — Рю, вот что ты делаешь с людьми! — подпевает Минхо, когда Рюджин импровизирует, меняя степы на более сложные движения, вытягиваюсь всем телом. — Нет, Хо, не притворяйся. Вини в этом мою уверенность в себе! — продолжает Рюджин, вытягивая Минхо в середину площадки. На припеве Минхо лениво двигает телом, улыбается толпе, подмигивает девушкам, а потом снова берёт Рюджин за руку. Диджей понимает, что менять музыку бесполезно, потому что финал этой вечеринки один: «Парни, берите своих девушек на танцпол. Девы, хватайте своих парней и делайте всё правильно». Рюджин жестом зовёт Йеджи на танцпол, та краснеет и отнекивается. Тогда она подбегает к своей Крошке, на руки утягивая в самую середину. — Разве не круто сейчас быть со мной, Крошка? — улыбается Рюджин, подтягивая Йеджи к себе. В этом экстазе Йеджи даже не успевает понять, что Рюджин аккуратно целует её в щёку, разводя её руки в стороны и двигаясь в разные стороны. Асфальт под толпой дрожит, яркие огни бьют в глаза, но янтарные зрачки направлены в чужие, тёмные, полные расслабления. Йеджи сходит с ума, чувствует себя ненормальной, но точно знает — Рюджин слишком идеальна сейчас. Дальше диджей включает нейтральную музыку, выкрикивая, что выступления закончились и можно танцевать толпой. Рюджин, не отпуская чужую ледяную руку, бежит к Ханне, что всё это время стояла около двух стаканчиках кофе, снимая всё на видео. — Больше не танцуешь, чертовка? — Рюджин снимает с себя олимпийку, кидает её на асфальт, оставаясь только в лёгком топе на бретельках, и берёт из сумки бутылку воды, выпивая ровно половину. Она неплотно закручивает крышку и кидает её Минхо, что спокойно идёт где-то сзади. Йеджи берёт куртку и сразу накидывает её на плечи девушки. Тянет замок вверх, оставляя чужие руки вне рукавов. — Заболеешь ещё, глупая! — она застёгивает замок до самого подбородка. Рюджин ворчит, но ничего толком не говорит, лишь глупо улыбается, щурясь. «И что ты тогда упускаешь?» — бьёт в самое уже сердце. Йеджи тихо выдыхает, быстро целуя её звезду в покрасневший нос. — Береги себя, Ри, — тихо проговаривает она и пулей отходит от девушки, ищя свою куртку на полу. Минхо давится водой, Ханна заливается смехом, крича: «Ха, ну и лошара!» А Рюджин… А Рюджин солдатиком стоит в оковах пуховика и пытается понять, это сейчас ей снится или над ней просто издеваются?

☆・。・。・★

Джисона откровенно заебало после учёбы идти на минимальную подработку, чтобы прокормить себя. Его тело трясёт уже неделю, потому что дома ничего нет, а идти к Хванам за дозой — себе дороже. Стыд всё ещё царапает по коже от его первого появления в этой квартире. Ему бы вернуться в марафоны, и забыть вообще, что другой мир существует. Каждый день он ловит судороги и тремор, просыпается в холодном поту, ища у отца хотя бы косяк травы, хотя после альфы она ощущается как обычный табак. Может, превратить свои руки в конченые колодцы? И так уже всё тело изувечено. Ещё и Минхо со своим «мефчиком для здоровых». Злость закипает в желудке, хочется заставить того целовать тротуар и выкинуть в бензиновую лужу. Ещё и подошва расходится из-за перепада температуры в декабре. Минхо точно издевается. Сначала играет в спасителя, заваливаясь к нему домой, потом шлёт нахуй, а потом… Какую-то кислятину подкидывает. Джисон ненавидит сладкое, ненавидит свою жизнь, потому что сладкое — не про него. Уж лучше бы он сдох в пятнадцать, а не думал сейчас про такую чушь. Домой идти совсем не хочется: смерть на пороге стоит в почётном карауле, стоит ему войти в подъезд. Придётся снова плутать по разным районам, обходя собственный. Он садится на первый попавшейся трамвай и едет куда-то в никуда, расстёгивает рюкзак, выискивая наушники. Шипучки неприятно шелестят, напоминая про кошачьи глаза. — Синички прикольные птички? А не пошёл бы ты нахуй? — шипит себе под нос Джисон. Стыд сильнее этой ненависти, хотя это даже ненавистью не назвать. Скорее злость. Только на кого? На Минхо за очередной акт заботы? Или на себя, потому что превратил себя в кусок трупа с желчью в мозгу? Нюхать хочется невероятно. Джисон трясёт ногой, чешет нос и в кровь сжёвывает внутреннюю сторону щёк. «Ну, хотя бы скулы будут, а не это чудовище в зеркале», — проносится где-то в мыслях. Хотя мефедроновые щёки ещё хуже, чем его обычные — пухлые. Ну и жалкое чмо. С потолка трамвая капает ржавчина, двери еле-еле закрываются. На стёклах куча матерных слов. Хотя бы постарались нарисовать что-то стоящее. Джисону бесконечно жаль, что краски закончились ещё две недели назад, ведь все деньги он потратил на дозу. Он снова чешет нос и ударяется лбом об сидение напротив — трамвай заглох. Какая-то старушка бежит за окном, видимо, к нему. Двери со скрипом открываются. — Посторожите мою сумочку, молодой человек, — с какой-то доброй улыбкой говорит бабушка. Смешно. Трамвай буквально пустой. Джисон кивает, взяв сумку себе на колени. Водитель выходит из своей кабинки, проверяя что-то снаружи. Старушка активно болтает с подружкой, жалуясь на погоду, и ждёт водителя, чтобы показать пенсионный билет, чтобы проехать бесплатно. Глупая, зайцем не учили ездить? Джисона трясёт так сильно, что сумка падает на мокрый пол, разбрасывая вещи по луже. Вот бы сейчас закинуться чем-нибудь и не думать. Он снова трёт нос, пытается остановить тремор, пытается собрать чужие вещи. Взгляд падает на кошелёк. В голову ударяет прошлогодние картины. Нет, он не будет опускаться до этого. Но закинуться хочется невероятно. Джисон снова превращается в конченую моросящую дичь. В его астральном псевдомире нет стыда, совести и морали. Он вытаскивает абсолютно всю наличку, и аккуратно закидывает кошелёк обратно в сумку. Двери в трамвае так и не закрылись. Он пулей вылетает на улицу, чуть не поскальзывается, но удерживает равновесие. В мессенджере есть один из немногих чатов. Он быстро набирает сообщение барыге, достаёт пачку сигарет и активно идёт к каким-то дальним то ли площадкам, то ли гаражам. Барыга кидает счёт и адрес. Доза. Скоро будет доза. Значит можно пожить ещё пару часов. Сигарета докуривается слишком быстро и выкидывается в лужу. Наверное, надо бы подумать о той старушке. Но бабка сама виновата, что доверяет таким мразотам, как он. Джисон соврёт, если скажет, что ему не похуй плюс поебать. Его трясёт так, что он не понимает как вообще шагает по мокрой улице. Голова болит так сильно, что он готов пробежать километров пять до точки. Доза. Доза. Доза. Доза. Доза. Доза. Джисон сейчас ляжет на асфальт и расплачется, потому что не может думать ещё о чем-то. В этом астральном псевдомире нет моральных ценностей, нет друзей, нет родителей, нет любви и нет личности. У Джисона в принципе никогда не было личности. Шипучки шелестят где-то в рюкзаке, когда он падает на колени, полностью вымачивая штаны. Пытается дышать, но желания снюхнуть дорожку выше этого. Он ногтями царапает асфальт, трёт грязными руками нос, кусает щёки и не может встать. Рядом лежит маленький грязный сугроб, который ещё не успел растаять. Джисон берёт небольшую горсть снега, делает самодельную дорожку и снюхивает снег с ладони. Грязь выдает слизистую, лёд царапает по горлу. Его грязная морда похожа на морду какой-то дворняжки. Это не мяу-мяу, но сойдет. Всё же рефлексы остаются. Джисон с тяжестью булыжников на спине встаёт с асфальта, отряхивает штаны и шагает в никуда дальше. Грязный. Жалкий. Мёртвый. Нуждающейся в дозе. Сигареты летят одна за одной, через наушники слышатся сильные басы. Джисон снимает наушники, потому что терпеть не может то, что что-то может быть громче его музыки в ушах. Подходит ближе, вслушиваясь в инструментал. И видит… Минхо и Рюджин танцуют, забывая о реальном мире. Синяя кожанка отсвечивает разноцветные огни, а улыбка растянута во все тридцать два. Джисон подходит ближе и тонет. Минхо двигается настолько беззаботно и свободно, будто находится в эйфории. Вокруг гаражи, площадка и грязь. Но Минхо кажется каким-то слишком чистым для этого места. Его движения завораживают так сильно, что Джисон неосознанно подходит всё ближе и ближе. И вот он в полуметре от основной толпы. В метрах пяти от синей куртки и ярких глаз. Такого Минхо вообще существовать не должно. Ли Минхо, которого он знает ледяной, дерзкий и отторгающий каждый раз, стоит Джисону подойти ближе. Но здесь, в этой мокрой пустоте, Ли Минхо — кристалл, отражающий разноцветные огни. Этот Ли Минхо — чистый, свободный и такой… Счастливый что ли? Джисон никогда не видел его счастливым. За тот жалкий месяц, те жалкие встречи Минхо всегда сливался с местностью, обливая холодом. Через растаявшие снега, через стальные дожди есть кристалл. Есть Ли Минхо, который с закрытыми глазами чувствует своё тело так, словно живёт в вечном экстазе и эйфории. Джисон думал, что бог — это символ. Но чужая кошачья улыбка — вот символ. Джисон живёт в могиле зимы, глотая собственную жалость. Чистота кристалла дотягивается до больного, грязного мозга Джисона, развивая ауру на всю площадь города. Город хочет жизни — Минхо даёт эту жизнь. Каждое его движение — тропа в рай. Минхо пускает кровь по венам, заставляя чужое сердце замереть. Джисон не дышит, кажется, вечность. Если, конечно, эта вечность существует с этой чистотой. Его чёрная дыра с каждой минутой, с каждым движением и активной мимикой, которая заставляет толпу кричать громче. Слеза кометой слетает с ресниц. Вина колет так сильно, делает дырки в лёгких, скребёт по сердцу, заставляя его остановиться. Джисон смотрит, не моргая. Джисон смотрит, забывая о том, что через пару часов должен был уйти в свой любимый астральный псевдомир. И смерть будто уже не стоит где-то рядом, не шепчет о том, что пора упасть в её объятья. Когда толпа присоединяется к Минхо и Рюджин, Джисон просыпается. Его определённо замело чужой белизной от ангельских кристаллических крыльев. Теперь вместо мыслей лишь чистота. Он быстро тянется к рюкзаку, открывает злосчастную пачку шипучек. И закидывает одну конфету в рот. Кислота непривычно растворяется на языке. Это какое-то новое чувство. Ни сладко, ни приторно. Приятно. Кисло. По-новому. Он закидывает сразу вторую конфету, пытаясь распробовать кислоту глубже. Когда толпа рассасывается, и чужая синяя кожанка показывается в поле зрения. Джисон надевает капюшон худи, разворачивается и убегает. Плутает по пустому району, забегает в супермаркет. На украденные деньги Джисон покупает продукты домой и какой-то вкусный чай. Шипучек в магазине не было. Но они ему и не нужны. У него есть пачка от кристального Минхо, что так просто может очистить разум и дать забыть о том, что где-то там, на другом конце города, Джисона могла бы ждать доза. Доза, отправляющая в ад.