Сильнее соли

Путь домой к Рюджин всегда ассоциируется у Минхо с возвращением домой. Чистый подъезд, ведь девушка регулярно старается мыть хотя бы свой лестничный пролёт, стабильное отопление, редкие граффити и отсутствие бомжей из-за того, что на каком-то из этажей живёт прокурор. Он пролетает по ступенькам через одну, поднимаясь на третий этаж. Дверь как всегда закрыта на пять замков — ради своей же безопасности Рюджин всегда закрывается на все замки — Минхо жмёт на слегка запыленный звонок. Три щелчка. Странно, обычно больше. Ханна, не смотря в зрачок, открывает двери. — Рю, я думала ты сдохла, — говорит Ханна, что-то ища в телефоне. — Ага, это похоронное бюро. Здравствуйте, Ханна Бан, — Минхо автоматически берётся за дверь, за что получает по пальцам, когда Ханна пытается её захлопнуть. — Нахуй сходить не планировали? — огрызается она, пытаясь потянуть ручку на себя, но Минхо сильнее. — Или мне надо сжечь вас, чтобы развеять прах над лужой навоза? Минхо держит крепко. Распахивает входную резко, перескакивает через порог, захлопывая за собой. — И тебе привет, малявка, — улыбается он, тряся рукой от боли. — Да чтоб ты сдох, блять! Минхо лишь присвистывает, развязывая шнурки берцев, что испачкались в снегу, снимает пуховик и идёт на маленькую кухню: как всегда чисто. — Я бы с радостью, но сегодня день хороший, — он проглатывает сказанное «не буду» несколько дней назад, ведь они всё равно рано или поздно пересеклись бы. — Ты прогуливаешь уник. — Из-за этого день хороший? — ведёт бровью Ханна. — Реально отчислили? — Не в этой жизни! Я поставила жизнь на учёбу, — с громким стуком кидает телефон на стол Ханна. Чайник отщёлкивает вместе с часами одиннадцать утра. Минхо достает три чашки с маленького шкафчика сверху. Закидывает заварку обычного чёрного. — Ханна… — Не говори со мной, — она снова берёт телефон в руки, но лишь просто скролит ленту. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня, можешь даже пиздануть мне леща, но, блять, давай поговорим. Минхо много думал последние дни о их первой встрече за последние четыре года. Всё должно быть не так. Скорее, они вообще не должны были пересечься ещё раз. Девушка встаёт со стола, замахивается ладонью. Минхо зажмуривает глаза, отсчитывает секунды. И… Получает лишь толчок ладонью в лоб, от чего делает шаг назад. Усмехается под нос. Она всё такая же. — Так вот. Мне типа правда пиздецки жаль, но… — Заткни пасть, — Ханна берёт чашку, грея об кипяток руки. — В твоём запасе всегда около десяти фраз в день, а ты всё мямлишь как ссаная тряпка, выброшенная во двор. Минхо лишь пожимает плечами: она всегда была такой. Дерзкой, взрывной и той, кто затыкала всех одним поворотом головы в сторону раздражителей. Жизнь учила и учит Ханну быть сильной, защищать не только себя, но и близких, которых не осталось. Ханна — погасший маяк, который сломал очередной шторм её жизни. Она не заслуживает ничего из того, что пережила. А Минхо не заслуживает сейчас спокойно стоять, вдыхать её злость и вообще поднимать на неё взгляд. Но поднимает. — Теперь слушай меня, а потом «жалькай» сколько угодно, — она делает глоток, кипяток сжигает гортань. — У меня было достаточно времени, чтобы подумать, я не тупая и не мелкая. Мне никогда не хватит сил простить и тем более что-то сделать с этим ебучим отвращением к тебе. Но, Лино, я вернулась к вам с Рю не потому что мне просто захотелось. «Лино» — язва, что скручивает желудок по ночам, заставляя блевать желчью собственной жалости и вины каждый день. Минхо хочет стереть свою личность до крови в лёгких, хочет закрыть уши, попросить замолчать и сбежать. Но нужно слушать. Это его единственный шанс сейчас. Даже если он никогда даже и подумать не позволял себе о нём. — Я, блять, в таком дерьме, и мне правда нужна помощь в этом блядском городе. Мне банально не к кому пойти, нечем платить за общагу, меня сняли со стипендии, а какие-то гандоны просто съебались в туман, поэтому теперь я без жилья, без бабла и без еды. Ты думаешь, я настолько легкомысленна, чтобы попытаться сделать что-то самой? Мне, блять, только восемнадцать, а я уже должна решать какие-то ебучие вопросы, когда просто хотела учиться. Минхо опирается на стол, отпивая из своей чашки. «Умно», — проносится в голове. Она умная, эрудированная и никогда не идёт против всех, когда понимает, что облажалась. Ему нужно у неё просить помощи. — Жопу убрал свою со стола, — он лишь вздыхает и слушает её дальше. — Короче, я не намерена решать с тобой тот пиздец, но сейчас мне нужна помощь… Он знает, насколько ей тяжело просить об этом, выставляя себя в самом уязвимом положении. Но легче юркнуть через травму, забывая о существовании тех лет, и перевести тему. — Что с его квартирой? — Я понятия не имею. Но у меня больше нет денег. Последние два месяца точно. А в январе сессия. У меня нет времени пускать слёзы, пока я могу хоть что-то сделать. «Пока вы можете быть мне удобны» — смешивается с кипятком на языке, что она прикусывает вовремя. И нет, ей абсолютно плевать на чужие чувства, но говорить его словами в тысячу раз противнее. — Ок. — Это всё? Ты как всегда краток. — Я какой день просыпаюсь с мыслью… — продолжает Минхо. — Для чего нам друг друга топить, если мы… — Можем другу другу помогать и друг друга учить… Её слеза смешивается с чаем, падая в чашку. Ханна быстро стирает её с щеки, пряча глаза под отросшей чёлкой. — Не говори его словами, прошу… Минхо и не собирается. Само выходит. У двоих. — Эта конченая тварь снова выкинула с почтового ящика мои счета за коммуналку! — кричит Рюджин с порога. — Я убью эту старую каргу и глазом не моргну, пока она будет захлёбываться в своём ссанье! О, Ханна не сожгла тебя в духовке? — Как видишь, — пожимает плечами Минхо. — Доки на комоде. — Ты купила мне энергос? Я, блять, с сессией ебусь больше, чем с кем-либо. — Ты не трахаешься, — смеётся Рюджин, доставая из пакета пару банок. — Меня жизнь ебёт. — Справедливо, — усмехается Минхо. — А мне? — Рот в параше. Это моё! — Ханна загребает баночки к себе. — Бля, пон короче. На его хату один пойду. — Я тебя там и закопаю, героя кусок, — Рюджин прописывает ему подзатыльник пачкой риса, продолжая раскладывать продукты как ни в чём не бывало. — Ахуеть. — Ахуеть, — повторяет Ханна. — Надо было сильнее, Рю. — Ахуеть икс два, блять, — закатывает глаза Минхо. Никто из них не признается, что скучал по таким беседам втроём (если, конечно, это можно назвать беседой, а не войной на ножах). Минхо закидывает какие-то продукты на верхние полки и запихивает пакеты в маленький ящик около плиты. Рю берёт свой остывший чай, доливает кипяток, а Ханна… Ханна не знает, что вообще чувствовать. Скоро её здесь не будет, если дело решится. А с этим дуэтом оно решится. Её забавляет то, как характер ей передался по наследству, которого никогда не было. Когда-то было приятно быть некровными сёстрами. Они же остались ими, правда же? Или Ханна давно упала вместе с мостами, которые собственноручно сожгла. Но Рюджин приняла её ночью без заминок, обняла у порога и расплакалась как маленькая котёнка, которую бросили на улице и потом вернули домой. У Ханны же не было никаких чувств, только цель. Но сейчас чай разливает тепло по всему телу, добираясь до сердца, просачиваясь во все возможные замки. Скучала ли она? Наверное… Хотела бы она остаться? Точно нет. Учёба в другом городе грызёт кожу, а возвращаться в эту помойку, пропитанную отчаянием себе дороже. — Завтра сходим проверим, чё там в этом сарае происходит, — чеканит Минхо. Рюджин отписывается начальнику о том, что заболела и берёт больничный за свой счёт. Ханна переносит подготовку к сессии на сегодня, молча выходит с кухни, забрав баночки с энергетиками. Минхо смотрит ей в спину, лишь тихо вздохнув носом. — Хэй… — Рюджин проводит ногтями по его лопаткам. — Она уже справилась, Хо. Ты не виноват… — Скажешь мне об этом тогда, когда она не будет видеть во мне ебучую бездушную тварь. — Это ударило по всем. Я бы сделала также. — Нет, Рю… Это… — не успевает продолжить Минхо, когда Рюджин щипает его за позвоночник, — другое. Блять, окей… Понял. — Понял? — она делает второй щипок, более сильный. — Я бы ту бабку похоронила прямо сейчас, так что ротик, — показывает жестом руки «закрой рот». Всё же, Минхо есть ради чего жить ещё примерно несколько месяцев. Если, конечно, его Рю не убьёт его раньше. — Что по докам? — У нас есть примерно полгода, — отвечает Минхо. — Разберёмся. И не из такого выбирались. Всё же, Минхо есть ради кого жить ещё примерно вечность.

☆・。・。・★

Домой Минхо не возвращается: они улеглись на двуспальной кровати Рюджин, смотря какой-то тру-крайм. Рю по привычке засыпает ещё до середины, посапывая ему в шею, пока Минхо крутит весь завтрашний день. В сюжет видео никто так и не втягивается. Он просыпается ещё до рассвета: на часах пять тридцать утра. Выходит на маленький балкон перекурить. Ханна кутается в олимпийку, по привычке выдыхая дым через нос. — Спала вообще? — аккуратно, тихо, чтобы не спугнуть спрашивает Минхо. — Поспишь тут. Хочу закончить и спокойно готовиться к зимней сессии в общаге. Тут стулья неудобные: всю жопу отсидела. Ханна протягивает ему зажигалку, сама чиркает колёсиком, сама поджигает чужую сигарету, снова укутывается в воротник олимпийки. — Завтракать будешь? — А как же классические кофе-сигареты и романтика этого зимнего пиздеца с пустым желудком? — Хуёво будет. — И так хуёво, — усмехается она дымом из носа. Число ошибок Минхо не загладить ни завтраком, ни извинениями. Ханна всегда будет ронять слёзы скорби где-то там, в другом городе, на той стороне. Но сейчас она лишь устало смотрит в тьму выключенных окон соседнего дома и считает снежинки. Вьюга пляшет вместе с окном, Минхо подходит чуть ближе, держа открытую настежь форточку спиной. Её мир пережил несколько атомных бомб — последней была бомба, скинутая Минхо. Но когда-нибудь он расскажет ей правду. А пока что просто дым в её сигарете, который смешивается с паром из-за контраста температур. — Почему всё так, Минхо?.. — тихо спрашивает Ханна. «Минхо», — кажется, она впервые называет его так. Вот так просто снимает четыре года молчания с языка. Видит, помнит, но не разгадывает что-то дальше. Его имя растворяется в глубине разбитых асфальтов под сугробами. Видимо, он больше не сможет быть в порядке. Вина предательски щиплет уголки глаз, не давая слезам испортить пол. Минхо понимает, что среди потерпевших душевных калек он не остаётся до конца отвергнутым. Ханна одним словом выстраивает маленький мостик, который шатается во все стороны, но всё же существует. Они стоят близко, но по разные стороны берега. Шторм боли слишком сильно качает деревянный мостик, поэтому они просто молча смотрят друг другу в глаза, ища ответы на свои вопросы. — Самоубийство или жертва за что-то большое, более здоровое, вселяющее надежду? — выдавливает из себя Минхо, туша сигарету и выкидывая её в пепельницу. — Завтрак будет через десять минут. Разбуди Рю, ей тоже сделаю. На часах отбивает шесть утра, он подсаливает омлет напоследок. Режет овощи, заливает кипяток в маленький чайник. Себе сыпет три ложки растворимого кофе с горочкой, заливая в чашку кипяток с молоком. — Вы бы ещё в четыре утра меня разбудили, черти, — Рюджин подтягивается на месте, разминая спину. — Какого лешего? — Такого, что я обещал Малой провести её в школу, а ты ищешь любой повод с ней пересечься. — Малая это?.. — вклинивается Ханна. — Йеджи. Его новая мелкая, смотри как быстро нашёл тебе замену. — Измена или травма? — смеётся Ханна. — Очередная ответственность. Чем раньше мы закончим, тем быстрее ты вернёшься. — Это мне нравится, — Ханна садится в уголок по привычке и кидает в рот перец.

☆・。・。・★

Район встречает полицейскими сиренами, вонью от мусорных баков и бездомными животными, что прячутся в щелочках в потрёпанных многоэтажках. Ни Рюджин, ни Ханна не знают, что Минхо недавно здесь уже был. Джисон живёт чуть подальше, но сам запах района въедается во все квартиры. Страх, рвота, ссаньё, шприцы под снегом, кровь на ступеньках подъездов и криминал — вот про что всё это. Минхо на всякий взял раскладной нож, Рюджин — перцовку, Ханна — налегке, ведь драться умеет не хуже Минхо, хоть и метр с кепкой. — Быстрые ноги пизды не боятся, чуть учуете хуйню — даём по съёбам. Чай не дохлёбываем, — информирует Минхо. Они плутают по дворам, вспоминая как идти по граффити, ведь адрес всем хочется вырезать из памяти. Подъезд привычно бьёт под дых: на пролёте валяется какой-то бомж в обнимку с бутылкой, подпирая голову мусорным пакетом из провода. Вонь стоит жуткая, Ханна давит в себе рвотный позыв, аккуратно переступая бухого деда. Это её последний день в этом аду — она надеется. Минхо идёт первым, заколачивая все воспоминания досками и гвоздями. Второй, третий этаж. Четвёртый. Ханна достаёт старые ключи, проворачивает замок. Сарай, некогда называвший себя домом, встречает своим удушьем, словно здесь давно никто не жил, и Ханна вовсе не получала деньги за съём. Полы, покрытые слоем пыли, скрипят под ногами, а обои облупились и свисают клочьями, как лохмотья того бомжа с первого этажа. В углах накапливаются паутины, Минхо сбивает её носом берцев. На столе, заваленном пустыми упаковками от еды, лежат недоеденные остатки — всё это покрыто плесенью, не хватает только мух. — Оно живое? Или сдохло полгода назад? — кашляет Ханна. Стулья расшатаны, один из них даже потерял одну ножку и теперь стоит на боку, хотя они оставляли квартиру в более менее нормальном состоянии. — Арендаторы либо сбежали, либо сдохли нахуй, — Минхо открывает окна нараспашку. — И какого хуя эти выблядки не связались со мной?! — Не ты ли менял номер два месяца назад?.. — вклинивается Рюджин. — Блять! — ударяет по пыльному подоконнику Минхо. — Я пиздабол. — Только сейчас понял? Зато теперь я поняла, что из-за твоей тупой башки я, блять, лишилась бабок. — Отпиздишь его позже. Сейчас мы убираемся, переписываем договор и ищем новых жильцов. В этом свинарнике ты жить не будешь, — говорит Рюджин, завязывая бандану на лице. — Не-не-не. Я на свою рожу переписывать договор не буду. Пусть доёбывают его, — тычет пальцем в Минхо Ханна, — мне нужны только бабки. — Забери мою с подъезда, заебала уже. Минхо давит в себе усмешку и кашляет от пыли. Если арендаторы сдохли, то никто это дело вести и не собирается. Полиция, скорее всего, просто констатировала смерть и забыла про сарай так же быстро, как и про трупов. Ничего нового: здесь всегда так было. Они скидывают с себя лишнюю одежду, надевают перчатки, завязывают какие-то тряпки, банданы на лицо — никто не додумался взять медицинскую маску — и начинают вычищать все помои. Думать здесь нет времени, вспоминать о том, что когда-то тут была похоронена целая история тоже. Все просто делают своё дело. Ханна достаёт из кладовой пылесос, надевает наушники и командует Рюджин с Минхо, чтобы те привели кухню в нормальный вид, а не кормушку для насекомых и опарышей. Всё безбожно летит в мусорные мешки, Рюджин ищет в ящиках бытовую химию, и начинает вылизывать плиту. К семи тридцати утра всё более менее выглядит так, будто тут кто-то и жил. Минхо перестелил везде кровати, намеренно игнорируя последнюю комнату. Минхо пялит в дверь добрые минут пять. Ханна пинает его под зад, сказав, что последняя комната, его комната на его совести. Прикрыв веки, встряхнув головой, Минхо тянет ручку вниз. Вырезанная надпись с внутренней стороны двери смотрит на него как всегда: с издёвкой, с цепью на ошейнике. Крис. В голову ударяет звон разбившихся бутылок, криков, драк и слёз, которые проливал Минхо каждый день. Каждый день ему казалось, что его телом управляет тот самый дьявол, что тащил его за волосы по полу, крича что-то в самые уши. Всё крутится и вертится, будто Минхо такой, как четыре года назад. Будто ему не двадцать, а шестнадцать. Он смотрит на надпись и думает, что всё было им придумано, и ничего на самом деле не было. Ничего не существовало вовсе. Их не существовало. Минхо страшно обернуться, посмотреть на комнату, на постеры, висящие на каждом миллиметре стены. Эту комнату никто не занимал, потому что банально не было столько жильцов на съём. Минхо оборачивается и видит, как мир вокруг пачкается. Пачкает его горло, плечи, предплечья, запястья, ноги. До самых кончиков пальцев. Будто ему вонзают шприц с героином, и он забывает собственное имя, которого не было. Только короткое «Лино». Всплывают два тела, лежащие где-то на краю вселенной. — Когда я валяюсь, как грязная скотина здесь, на полу, то представляю целый космос на потолке и улетаю в него, — говорил как-то он, когда Минхо тихо лежал рядом, забывая как дышать. — На тебя дрочат все монстры галактики, не хочешь забрать кого-нибудь с собой? — Тебя. Только тебя. Минхо знает. Знает всё, что будет происходить дальше. Эту часть своей жизни хочется вывернуть вместе со всеми внутренностями в туалете после очередного смешивания героина с алкашкой. Но его телу проходит тот самый страх, который он испытывал каждый раз, когда чужие холодные руки вводили иглу в вену. Синяки остаются не только от драк, но и от игл, которые впиваются в каждую точку, где виднеются синие полосы. Язвы, сожженная кожа, затвердевшие вены — всё это даёт Минхо пощёчину, когда он смотрит на комнату. Душную, мёртвую, пропитанную инсулиновыми шприцами, синтой, сексом и травой с кровью. Эта квартира — его личный ад. Эта комната — девятый круг. Он жуёт внутреннюю сторону щеки, сдерживая дрожь, но сил хватает только с жалостью упасть на пол и кричать про себя. Где-то здесь была похоронена его личность. Его последняя болезненная любовь. Комната завязывает узлы на руках, достает шприцы и снова вводит наркотик в кровь. Он кашляет, его тошнит, а в голове лишь неприятный звон. Где-то здесь были похоронены все его принципы. Где-то здесь, в этой комнате, Он намертво вырезал доверие Ханны, кидая в неё нож и потроша тело маленькой четырнадцатилетней девочке, которая видела и чувствовала слишком много. Новое утро с того момента никогда не наступает, потому что она умерла тогда вместе с Минхо. Когда рядом никого, кроме зелёных стен комнаты, Минхо оправдывает абсолютно все свои действия в тот вечер, чтобы не сломаться до конца. Только вот ломается он каждый раз, когда просыпается от кошмаров. Ломается, когда видит мёртвое тело Джисона и желание умереть. Умереть должен Минхо. Умереть ещё тогда, в шестнадцать. Зелёные стены пляшут вокруг, кидаются шприцами, плюются героином, разбивают стёкла. Напоминают о теле, бьющимся в желчи и белой пене изо рта. Он навсегда запомнит запах мочи, рвоты, крови и героина, который сочился из чужих вен. Навсегда запомнит чёрные глаза дьявола, потому что человеком его назвать невозможно. — Похорони… Похорони… Похорони… — шепчет Минхо, царапая ногтями деревянный пол. Он становится его тюрьмой на всю оставшуюся жизнь. Ошибка, бездействие. Убийство или самоубийство? Самоубийство или жертва за что-то большее? Минхо никого так ненавидит, никого так не винит, как тот вечер, что иглами оставляет язвы, которые дают венам затвердеть. На берегах его тревоги никогда не будет спокойно, потому что он не забыл, не забывает и не забудет. Он до конца веков будет распят своими же руками, потому что его руки больше не дотронутся. — Я устал считать переломы… — захлёбывается кровью Минхо. — Каждый раз, когда приходишь ты, Крис… Он — проклятый изгой. Ему нельзя было приходить. Ему нельзя было жить дальше. По лопаткам идёт тепло, такое далёкое но знакомое. Минхо не видит ничего, кроме своих ногтей в крови. Рюджин вырисовывает что-то на его спине. Её слёзы смешиваются с потом на чужой футболке. — Я перестелю. Иди подыши, котик… — шепчет она, обнимая со спины. Сколько они так просидели, Минхо не хочет знать. Его Рю приходит всегда вовремя, знает каждую эмоцию, каждое изменение в теле. И даже сейчас, на полу в болотной комнате, она просто тихо дышит ему в шею, шепчет что-то и разминает плечи. Видит все незаметные тонкости. Видит его насквозь и даже глубже. На часах восемь утра. Йеджи нужно к восьми тридцати. Минхо смотрит на розовеющее небо, снежинки падают на мокрые ресницы и лицо, приводя его в чувства. Его сердце парализует каждый раз, когда он вдыхает холодный сухой воздух. Так пахнет город. Так пахнет дом. Ханна аккуратно становится рядом. Без сигарет, без чая или кофе. — Я бы выбрала жертву ради чего-то большего, — она кладёт руку на его плечо. — Мы жили в ненависти и страхе. Мне не нужно прощать тебя, чтобы понять такие фундаментальные истины. — Я слаб, — тихо отвечает Минхо. — Не отрицаю. Но ты жив, — последнее, что говорит Ханна, надевая на олимпийку пуховик, крича Рюджин собираться домой. «Но ты жив», — что-то ломается снова где-то за черепом. Самые простые три слова, которые дают пощёчину и осознание, что пока что можно ещё что-то исправить. Минхо больше не даст никому умереть. Даже если этот кто-то — наркоман, пытающейся себя убить всеми способами. Со смертью на «ты» невозможно. Со смертью не разговаривают, потому что она не даёт тебе этого права. Она даёт тебе лишь бездну и пустоту дна. Этот кто-то, возможно, в своих глазах уже давно пробил дно, но Синички своим ярким окрасом с жёлтым шарфом тоже имеют важную роль в экосистеме. Синички активные, громкие и любят людей. У Синичек мелодичный голос, а ещё они уничтожают вредителей. У Синичек тоже есть право жить. Так ведь?

☆・。・。・★

— Зайду в ларёк, — говорит Минхо, быстро отходя от Рюджин и Ханны. Рюджин отдаёт Ханне ключи, вызывая такси. Ханна бурчит под нос, что и на трамвае бы доехала, но Рюджин уверяет её, что её зарплаты на поездку хватает. Не сдохнет. Договор переписан, объявление опубликовано — остальное неважно. Ханна лишь пожимает плечами, закидывает в рот жвачку, надевает наушники, на них — капюшон, и идёт к остановке, где ждёт машина. — Шипучки? — не понимает Рюджин, когда Минхо выходит с пачкой ярких конфет из ларька. — Опять ширяешься? — Прикормка для птиц. Дальше она ничего не спрашивает, лишь плетётся где-то рядом. Немного нервничает, ведь не виделась с Йеджи довольно давно, а мысли о лисичьих глазах, хитрой улыбке и мастерстве в вранье где-то нежно ласкают её щёки, заставляя краснеть. Небо приятно розовеет, отливая фиолетовыми лучами по облакам. Рассветы зимой — отдельное искусство, в которое хочется всматриваться часами, как на картины художников. Где-то кричат дети на площадках, где-то шумят машины, а под ногами скрипит снег. Сухой мороз приятно щипает за щёки, сливая лица с сахарной ватой облаков. От окон панелек иней отражает всю эту сладость, оставляя на языке приторный вкус, на губах — беззаботную улыбку. — Рю! — кричит Йеджи, заваливаясь на девушку. Рюджин аккуратно смахивает рыжие волосы со лба. Давит в себе желание поцеловать в лоб или в щёки, не позволяя думать о губах, растянутых в улыбки и с палочкой чупа-чупса. — А тебе, Минхо, надо уметь пользоваться телефоном. Если бы моя женщина не была на связи, я бы взяла Джинни и Кима с собой на ваши поиски! — дуется Йеджи. Минхо и Рюджин намеренно игнорируют в шутку сказанное «моя женщина», и просто пожимают плечами, мол дела-дела, учёба-учёба. — Хо на работу через два часа. Покажешь мне двор? — спрашивает Рюджин, выпихивая Минхо куда-то подальше. — Я и так опоздала, первая физра. Пойду ко второму, — говорит Йеджи. — Надеюсь, этот пиздабол не поставит мне очередной пропуск, клянусь, я бы этого деда тридцатилетнего заставила жрать собственные яйца… Дальше Минхо не вслушивается, провожая девушек взглядом. Йеджи активно размахивает руками, ругаясь на физрука, пока Рюджин смеётся во весь голос. Из заднего входа в школьный двор показывается знакомая куртка и проводные наушники, цепляющиеся проводом за руки. Джисон курит правой стороной губ, листая что-то в телефоне. Переключает песню, видимо. Минхо активно идёт навстречу парню, которому откровенно похуй плюс поебать на происходящее вокруг. Сигарета падает изо рта, когда в грудь бьётся пачка шипучек из ларька. Он закидывает наушники на шею. — Это чё? — с оскалом спрашивает Джисон, недоверчиво вглядываясь в чужие глаза. — Мефчик для здоровых, — холодно отрезает Минхо. — Долбоёб? Издеваешься?! — вспыхивает Джисон, пытаясь откинуть от себя пачку, но Минхо держит её, намертво приклеивая к груди. — Почему-то я хочу тебе помочь. Синички прикольные птицы. Не хочется, чтобы они стали вымирающим видом из-за хуйни на улице, когда их так любят люди. — Тебя давно по башке молотком не били? Чё за философия? — всё ещё не понимает Джисон, но пачку решает взять. — Я тебе не училка по биологии. — Ты пиздабол. — Скучно, — протягивает Минхо. — Это типа акт заботы на моё растоптанное эго в прошлый раз? Хуйня идея, братан. Минхо ничего не отвечает. Лишь подмигивает Джисону, который стоит как истукан и играет в недотрогу. Работу никто не отменял, а поспать часик дома хотелось бы. Когда он удаляется за развилками дворов, Джисон лишь сплёвывает себе под ноги. Но шипучки всё же закидывает в портфель. На физику ещё больше опаздывать не хочется, а то его опять выкинут на второй год, и он никогда не получит даже среднее образование. — И в чё ты играть собираешься, Ли Минхо? — высказывается куда-то в пустоту. Солнце ярко розовыми лучами бьёт по глазам. Это утро для Джисона кажется чем-то непонятным. Новым.