По праву принадлежит Нам

Сигаретный дым развивается в воздухе, подобно дыму зажженных благовоний. Вокруг тишина, но он чётко слышит потрескивание пламени в горящем табаке. Тлеющий огонь похож звуком на сгорание бумаги в костре. Или как горящие сёдзи в сгорающем храме? — ...Даже не знаю. Что ты думаешь, мм, Дазай? Но ожидаемо, ответа нет. В целом, вокруг них вообще ничего нет. Ни привычного Минато Мирай, ни башен ПМ, ни запаха родного залива. Ни звёздного ни ясного неба над головой. Вокруг сплошная чернота, в которой виднеются только сизый сигаретный дым и две фигуры. Очередная затяжка. Привкус вишни горчит, но больше влечёт звук сгораемой под влиянием кислорода бумаги и табака. Чувствуется в самом нутре, как лёгкие наполняются дымом. И лишь после он выдыхает, запрокинув голову. Бросает бесполезный окурок куда-то в черноту, и тот исчезает с алым свечением, сворачиваясь до атомов, исчезая без следа. Привычные, за столько лет, туфли, стучат каблуками по камню, шаркая, будто по гальке. Или... воде? Он подходит ближе к фигуре, застывшей в воздухе. Руки сами собой убираются в карманы. Она ему настолько знакома, что хочется вывернуть себя наизнанку. Вырвать всю желчь и возможный обед, который мог ещё в нём остаться. Бинты на левом глазу пропитались кровью в Его глазах. Застывший в падении с высотки, он так и оставался висеть. Как птица. Как лебедь, что решил покончить с жизнью, оставшись без пары. Его алый шарф и плащ был вскинут вверх от падения, но. Земли он так и не коснулся. — Какой же ты козёл всё-таки, Дазай. И какой же из тебя дерьмовый босс, раз ты не удосужился даже Словом со мной обмолвиться. Недовольно он пинает гальку под своими ногами, заставляя тут отлететь. Фигура его частично горбится. — ...Тц. Бесишь. И всё же расстояние сокращается. Вода омывает камень, окрашивая края чёрной обуви в алый цвет. Фигура почти погибшего босса Портовой Мафии начинает опускаться ниже в воздухе. Принимает вертикальное положение, но ещё немного висит над каймой тысячи скрытых лезвий. — ..Но как же тебе идёт красный цвет... Касание к щеке не болезненное — мягкое, словно цветок камелии. В каждом движении Бога видна трепетная нежность. Едва уловимая скорбь и томящееся вожделение. В глазах, наполовину алых, видна... усталость. И недовольство, которое он не собирается скрывать. — Сколько не говори тебе, а никак не научишься... Словно мальчишка. Икры обоих мужчин уже полностью в крови, пролитой в этом океане отчаяния, хаоса и боли. А руки, с которых исчезли перчатки, берут высокую фигуру под руку и талию... И они пускаются в пляс. Они кружат в танце, утопая в крови. Они вальсируют без сопротивления, поднимаясь всё выше. Обувь стучит по камням. Крошат под их весом человеческие кости. Музыка не звучит вокруг, но отовсюду явно слышен треск разрастающегося пламени. Оно разрастается, превращаясь в пожар, осветивший древний храм, близ которого Двойной Чёрный и пустился в пляс. В Дазае пока нет сознания, но это и не важно. Совершенно, совершенно не важно. Он переставляет ноги и кружит в танце безвольное тело, что поддаётся ему без разрешения хозяина. Ало-голубые глаза закрыты. Пока не происходит очередного разворота, при котором тело Дазая отклоняют назад, поддерживая под талию и ногу, словно это был не вальс, а танго. — Только ты не учёл одного, Осаму. Вмиг, и карий глаз, распахивается. Он дышит загнано, хватается за шею, за грудь, за волосы с левой стороны. Он помнит, будто плакал кровью, словно его бинты были в крови. Но ощущения липкости или боли нет. Как и нет бинтов. Он сидит в постели совсем один, раздетый, частично прикрытый одеялом. За окном светит солнце, освещая ясное небо, и честно... Дазай ничего не понимает. Совершенно. И только дыхание начало восстанавливаться, как прямо перед ним, буквально Прямо перед ним, на краю кровати он видит перед собой Чую. Чую, которого ещё миг назад здесь не было. Взгляд направлен прямо на него, и Дазай видит разницу в цвете глаз своего верного цепного пса. Но напрягает его не это. А давление от фокуса, направленного исключительно, прямо на него. Сразу возникает желание прикрыться одеялом. Однако, выдержав этот порыв, он остался сидеть, смотря на мужчину перед собой. — Если твоя тощая задница ещё раз попытается отобрать жизнь из этого бренного тела, которое по праву принадлежит Нам вместе с душой — Я лично тебя воскрешу и убью. ...Потому что один лебедь, решивший покончить с собой, не спросил у своей пары, у своего Бога — имеет ли он право оставить его одного.