Морозный Траур

Глава 1, Побег

      Скрываться от окружающего мира в суровых условиях кажется интересным и захватывающим в фильмах и книгах. Напротив, борьба в рамках реальности за повседневные нужды — еду, укрытие, безопасность, — напрочь отодвигает ту романтизацию, к которой привыкает читатель или зритель. Скрываться от окружающего мира в реальности, это значит подвергнуть себя шагам по неизведанной тернистой дороге. Уверенные или оступающиеся, вынужденные обстоятельствами шаги, что гораздо страшнее книжных по своему характеру, и полная неизвестность конца. Уход в режим полного самосохранения обнажает уязвимость человека. Каждый, кто решается на такой шаг, должен быть готов столкнуться с реальностью, которая отличается от выдуманных интерпретаций.       В реальности нет сценариев, где герой всегда выходит победителем; здесь каждый миг и вдох может стать последним...       Спрятанные под непроглядной завесой подробности удачного побега из поместья, где проводилось невообразимое количество игр на износ ради чьего-то удовольствия могут поведать только о неприятных последствиях, которых он ожидал. Но Наиб Субедар не собирался оставаться в поместье будучи вольным псом. Созревавший плод, подробный план освобождения от невидимых оков, воплощенный в жизнь почти что безупречно. Казалось, что может пойти не так?       Возникало одно но. Пропажу бросятся искать. Знание дорого стоит, примерно целую жизнь. Знание, каким зацикленным кругом людей заставляют сходить с ума в поместье, что обещает подарить лучшую жизнь. Вечная каторга. Конечно мужчина отправился туда с заданием устранить цель. Две… Немного больше? Он оступился, как только все пошло не так. Чужие настырные носы прознавали больше, чем должны были знать, из-за чего кровь пачкала локти и доходила до плеч. Впервые наемник провалил задание, был пойман в один зимний день, но отмененная в последний момент казнь вынудила его стать одним из тех, кто подался сюда добровольно. Играть. Ко всему прочему, оставленная жизнь военного может и устраивала мужчину, но только не тех, кто на него полагался в разгар. На нем метка. Дезертирство не проходит бесследно и является одним из самых тяжких по весу преступлений. Субедар понимал на что шел; принимая решение покинуть место военной службы, ты должен быть готов к тяжёлым последствиям, которые могут настигнуть как в момент бегства, так и в будущем.       Все подробности произошедшего с военным в поместье и новости о молве, что ходила о нем после оставления службы, оговорились с бывшим сослуживцем и плечом, к которому Субедар подался при первой возможности сразу после побега, придерживаясь своего плана. Повезло, что это поместье расположилось весьма благоприятно с местожительством такой важной фигуры в его жизни, у которого он оставался некоторое время.       — Хаха, Субедар.. При таком положении дел выбора не остается. Интересная у тебя жизнь, не позавидуешь. Не смотри так на меня, окажу небольшую услугу. Останешься долже-ен, однако…       Кривая усмешка обнажила пожелтевшие и где-то гнилые зубы, когда мужчина непослушными пьяными пальцами поднес стакан с мутной жидкостью к губам. Отсутствие безымянного пальца на правой руки почти не мешало хвату, однако в смутных воспоминаниях наемника возникала завершенная картина. В довоенное время его русоволосый товарищ обзавелся странной привычкой оттопыривать мизинец при хвате чашки или миски. Потерял мизинец и заодно привычку будучи плененным. Такова плата за отказ выдать позиции. Вытащили конечно пленных… Наиб на себе его тащил. Из дум выдернуло покашливание.       — Я должен тебе напомнить по доброте душевной, что семьдесят с лишним километров до города. Зимой пешком дорога в город займет пятнадцать часов. А в метель все восемнадцать. Надеюсь, что ты здраво оценил возможности и количество времени, на которое там собрался залечь. Не слишком это опасно и самый ли рациональный вариант из всех? Может, останешься в городе? Я помогу тебе зары-ыться, не беспокойся…       Странная и явно неоднозначная усмешка проскользнула на чужом лице и как-то сощурились глаза, будто пытаясь донести до разума наемника сомнения. Но он уже все решил. Субедар не чувствовал себя в безопасности в обостренный период поисков и размышлял о, ставшим близким, человека рядом, что слепо следовал за ним будто верный пес, не зная, куда приведет его наемник. О, да, Кэмпбелл временами действительно походил на большого щенка, лабрадора-ретривера с золотой и мягкой шерсткой. Субедар в таком дуэте уверенно назвался гончей, псом войны с кровавой мордой. Оставалось только залечь в одиноком доме посреди леса. Обычно он использовался военными для кратких перебежек, но сейчас там не было ни души и вряд-ли кто-то заявится, можно не беспокоиться о сохранности.       — Где мои вещи? Нужно взять деньги. Матери шлешь как и договаривались? — Наиб сидит ровно, следит за почесыванием короткой бородки и последующим кивком. Мужчина поднимается с места, немного пошатываясь, и провожает в отдаленную, малоосвещенную комнату. Военный билет, паспорт, сумки с личными вещами на словесной доверенности хранились у сослуживца. Субедар пришел перед тем, как отправиться в поместье, оставил вещи и плату. Скорее в виде жеста благодарности, нежели обязательства. — Оставляю сумку. В желтом конверте разбитые на части деньги на отправку, в фиолетовом тебе. Когда будем выезжать?       После обговора сроков, за которые надо уложиться, было принято коллективное решение отправиться за покупкой дополнительных необходимых вещей. И далеко не для себя. Краткая перечень теплой одежды, пары сапог по сбитой цене при условии связей сослуживца оказалась у Кэмпбелла на руках. С неловким сглатыванием мужчина нерешительно зашагал в угол с подобием примерочной, краем глаза оборачиваясь на Субедара, что сухо беседовал со знакомым. Волнение засело в ладонях, в кончиках пальцев, Нортон прекрасно знал, что у него в кармане ни копейки. Неужели на него потратится наемник? Обещая самому себе вернуть, аккурат натянул сапоги на уплотненные меховые носки и отдернул занавеску в сторону.       — Весьма неду-урно. Твоему другу подыскать фуражку и сойдет за командира какого-нибудь подразделения, особо отличившийся. Гляди какие жуткие шрамы у него на лице.       Субедар фырчит от чужой бестактности. Знает, что для Нортона эти шрамы значат много и являются олицетворением переломного момента в жизни. Сам подходит ближе, поправляя воротник и одергивая шинель, прощупывает ткань, глаза на старателя поднимая. А ведь ему подходит военная униформа…       — Удобно?       — Дорого?       — Не дорого, не забивай голову. Сложи сюда и пойдем.       С хмурым выражением лица Нортон запихивал вещи в сумку после оплаты, почти не поднимая глаза. Непривычно. Ему никогда никто ничего не покупал и не требовал вернуть деньги. В условиях бедности довольствоваться новыми и чистыми вещами было для старателя роскошью, сам перебивался заплатками…       — Держи.       Свет лампы падал на пыльный пол, и каждый звук казался оглушительным в тишине, заворожившей шахтера. С растерянностью он медленно потянулся к красному полосатому шарфу, пальцы коснулись мягкой шерсти.       — Зачем?       — Неприятно, когда горло дует.       — Спасибо, — тихо прошептал Нортон, стараясь перебороть неловкость. Слова вырывались с трудом. Шарф казался дорогим.. Слишком дорогим.. Зачем наемник делает это?       — Это не подачка, — продолжил Наиб, заметив чужое замешательство. Его голос звучал твердо, но в нем ощущалась… Забота? — Просто подарок.       — Но ты сам… — произнес тот, чувствуя, как слова застревают в горле, не в силах выразить то, что чувствовал. Субедар лишь усмехнулся, будто бы понимая внутренние терзания.       Нортон задышал глубже. Встретив одобрительный взгляд любимых голубых глаз, осторожно и до смешного бережливо обернул шарф вокруг шеи, мягкие волокна приятно утыкались в кожу, обласкивая ее. Взгляд шахтера, привыкшего к безразличию, был полон недоумения.       — Я буду беречь его, — пробормотал он наконец, мучительно подбирая слова.       Кажется, наемник остался доволен ответом, поэтому кивнул и отвернулся, отходя обратно к сослуживцу и переговариваясь тихо, что не разобрать толком. Посвятили, что следующим пунктом в списке продуктовая лавка. Специфичного характера… Ввиду условия экстремального выживания о свежих продуктах речи быть не могло, предпочтение отдалось консервированным продуктам, россыпи и муке. Мясорастительные каши в прямоугольных баночках из алюминиевой фольги, засахаренные персики и прочие составляющие готового пайка, который выдался в нескольких экземплярах за доброе слово сослуживца. Нортон совсем не поспевал за темпом наемника, поэтому толком не вчитывался и складывал переданные продукты. Медицинские препараты пришлось сложить отдельно и особенно бережливо, в сумку поменьше… Бинты и лекарства, как старые друзья, знали, как поддержать, но звучали тревожные мысли. Нет гарантии, что этого хватит. Собранная аптечка в порядке обязательств, куда вошли скромные запасы пенициллина, таблеток обезболивающего, тройка мазей. Все остальное, как наемника заверили, в домашней аптечке присутствовало и нужды не требовалось. Прижившие жить впроголодь и в режиме жесткой экономии, им не привыкать, запасы распределят грамотно.       Но, несмотря на это, Нортон ощущал тяжесть реальности, где им предстояло существовать. Холодно блестящие банки напоминали о том, что жизнь осталась позади. Как долго удастся продержаться в таких условиях?

***

      Чем дальше отъезжали от города, тем легче становилось на душе.       Кэмпбелл расположился на заднем сидении, рассматривая окружение из окна военного внедорожника, внушительной и надежной машины, принадлежащей сослуживцу Наиба. Военные сидели спереди и переговаривались о непонятных для старателя вещах, шутили только известные им шутки, поэтому приходилось занимать себя изучением мелькающих высоких сосен. Они шептали на своем языке, приглашая в умиротворяющую необъятность леса. Одна лишь возникшая мысль о том, что он сможет дышать свежим воздухом, отгоняла нарастающее волнение. Возможность быть хозяином своего времени, наконец-то избавиться от рутины и обязательств и навсегда оставить темные туннели шахт в прошлом… Конечно, все неизвестное, в новинку, как и предстоящее проживание посреди леса вдалеке от людской цивилизации и привычных благ, но ведь он не один. Наиб рядом. И вместе они справятся с любой трудностью.       Одиноко возвышающийся деревянный дом посреди леса взывал к странным чувствам. Действительно ли происходящее не сон? Машина остановилась чуть поодаль. Впервые за двадцать восемь лет шахтер чувствовал щемящую сердце свободу, а свежий холодный воздух омывал забитые легкие. Мороз лизал теплые щеки и кусал капризно сморщенный кончик носа. Нортон ворошил сугробы уверенными шагами, желая рассмотреть вдалеке чащу, пока военные разгружали из внедорожника прихваченные с собой лопаты для чистки снега. Краем глаза уловив чужие потуги, старатель замер в нерешительности, и, решив отложить свои наблюдения в долгий ящик, поспешил на подмогу.       Приблизившись, рассеянно потянулся за лопатой в руках Субедара, на что тот ее одернул и скорчил комичную гримасу, наотрез бросив приказным сухим тоном.       — Не положено.       Пара секунд всеобщего молчания превратились в вечность, прежде чем смелись звонким смехом, вызванным растерянным выражением лица Нортона. — Правда не положено, — в качестве извинений рука наемника приземляется на чужое плечо в утешении, а свободная со звоном вытаскивает из внутреннего кармана шинели связку ключей, радушно протягивая. — Занесешь в дом вещи?       Нортон косо поглядывает на трудящегося сослуживца, решая не пререкаться, и в развалку бредет обратно к внедорожнику. Как минимум потому что компания неизвестного человека не взывала к хорошим ощущениям близко. Лучше уж потаскать сумки, нежели слушать непонятные замечания в свою сторону, как это было при покупке теплой одежды.       — Чего же не положено? Помог бы нам, — бросает тот, заинтересованно вскидывая брови и останавливаясь на пару минут, хлопает себя по карманам в поиске зажигалки. — Гляди как снега много.       — Не положено. Болеет он. Можешь не помогать, я сам справлюсь. — хмуро отрезает Наиб, выпрямляясь.       — Да ты же его в могилу сведешь, — возражает товарищ с громким деловитым хмыканьем, закуривая самокрутку. Дым медленно растворяется в холодном воздухе. — Больно-ого и в такую глушь?       Наиб поджимает губы. Брошенные слова ощутились копошащимся червячком внутри, пожирающим нутро. Нортону придется находиться в пагубных условиях и общаться на ты с низкими температурами. Кто знает до скольки в этом месте опускается градус? Ко всему прочему, казалось, что к избитой проблеме с разрушающимися легкими шахтера прибавилась какая-то простуда, полученная в связи с частым пребыванием на прохладной земле в каждой игре в поместье. Ничего, Наиб постарается возложить на собственные плечи все обязанности, требующие длительного присутствия на улице. Но как долго он сможет держать Нортона на безопасном расстоянии от холодной реальности?       — Бывай, друг. Буду через две недели. — крепкое рукопожатие и краткий хват за козырек фуражки были последними жестами окончания встречи перед тем, как захлопнулась дверь машины и пыхтяще завелся мотор.       Распрощавшись со старым товарищем и наблюдая за внедорожником, Субедар окинул взглядом лесную местность. С новосельем? Удовлетворенно выдохнув, потоптался на месте, что бы сбросить комья снега с ног, и вошел в прохладное помещение. Стягивать берцы не стал. Пока дом полностью не протопится, то не стоит ходить босиком по промерзлым доскам. Размышляя об этом, наткнулся на старателя, вопросительным взглядом рассматривая ноги в носках. Это немое возмущение и жест сложенных на груди рук понятны почти сразу, тот метнулся в комнату, запрыгивая в сброшенные ботинки и поеживаясь от недовольных голубых глаз.       — Убить нельзя, помиловать. — разводит руками Кэмпбелл.       — Убить, нельзя помиловать. — передразнивает Субедар.       Наколенные дрова отправились в камин, один из способов прогревания дома, тепло медленно распространялось по помещению. Позже наемник примется за все остальное, сначала стоило разобрать вещи. Впрочем, спешка не к чему, все же они здесь надолго. Конечно насколько долгим может ощущаться месяц. Но сейчас не было необходимости прятаться от бывшей жизни, вокруг царило лишь спокойствие и утешающий шепот деревьев слышался вдалеке...

Глава 2, Охота на воспоминания

      — Тебе когда-нибудь доводилось стрелять?       Шагающий рядом старатель молчит пару мгновений, прежде чем отрицательно качает головой и внимательно смотрит перед собой. Два дня ушло на то, что бы обжиться и постараться свыкнуться с новым постоянством. Субедар обещал ему увлекательную прогулку, но кто мог подумать, что они на полном серьезе будут охотиться.       — Ты еще скажи, что никогда оружие в руках не держал.       Нортон косится на гладкоствольное ружье, свисающее с чужого плеча.       — Детонатор считается?       Риторика вызывает у наемника усмешку.       Свобода носит побочный эффект в виде окрыления. Никакие оковы не могут сдержать того, кто полон желания жить по своим правилам.       — Я тебя научу. Лес не обеднеет, если мы подстрелим какую-нибудь пташку.        Спустя двести метров неспешной прогулки показалась первая живность, шум увесистых ветвей вечнозеленых елей ласкал слух. В воздухе витала сладковатая зимняя свежесть, напоминала о весенних пробуждениях, которые когда-нибудь придут и они с Наибом вместе встретят теплые дни...        — Основной принцип стойки удобство и свобода, ноги согнуты в коленях, а тело расслабленно. Не бойся оружия. — мужчина передает ружье в широкие ладони и уводит дуло книзу, продолжая наставлять на понимание процесса и важности соблюдения порядка определенных действий. — И убери палец с курка. Ты ведь не хочешь случайно прострелить себе ногу?       Вникать в сказанное пришлось нелегко, наемник не сортировал информацию, предлагал ее обрывисто, перескакивал с темы на тему и совершенно не думал о том, что подобная подача несколько специфична.       — Надо задержать дыхание перед нажатием на спусковой крючок и сделать это плавно. Вот так. — Наиб плавно воссоздает движения пальцами в воздухе.        Верхняя часть туловища наклонена вперед, центр тяжести корпуса перенесен на левую ногу, голова подается вперед так, чтобы щека касалась верхней части приклада. Кисть правой руки обхватывает шейку ложи, указательный палец передней третью первого сустава без труда ложится на спуск.        Занятным делом оказалось определение командующего глаза. Правда, какая к черту разница, если левый глаз почти не видит? Суть состояла в том, что нужно сделать из указательного и большого пальцев колечко и смотреть через него обоими глазами на что-то отдаленное, затем прикрыть один глаз. Если колечко останется на месте, то открытый глаз и будет командующим, если сместится, то командующим будет закрытый глаз.        Если доведется стрелять по боковой птице, то следует повернуться корпусом в сторону движения цели, вскинуть ружье и, если цель выше головы, прогнуться в талин, чтобы задать верное направление… Что еще говорил Субедар? Кэмпбелл стоял в вычурной позе, словно боясь забыть как обратно в нее встать, и, подняв голову к небу, хмурился в попытках вспомнить…        Послышался щелчок, заставивший собранное тело вздрогнуть. Нортон сразу взбодрился, непонимающе вскидывая голову.        Пальцы наемника опускали потрепанный, но целехонький фотоаппарат от лица, перехватывая маленький квадратик пленки с готовым изображением. Дыхание перехватило от запоздалого чувства смущения. Утопая сапогами в снегу и норовя потерять один в сугробах, Нортон ринулся навстречу, напрочь забывая обо всей информации, что волновала его минуту назад. Объектив был направлен на него.       — Откуда у тебя фотоаппарат?       — Нашел в вещах. Не думал, что он работает. Правда на пленке какое-то черное пятно в уголке, но. — Нагло выхваченный из ладоней клочок пленки перебивает пояснения, раздается раздраженный вздох в ответ на излишнюю наглость и поистине детское любопытство. — Отдашь, это мое.       Пряча покрасневшие от мороза щеки в ткань подаренного шарфа, старатель взволнованно рассматривает получившееся изображение. Никто никогда не делал фотографий с ним, если не считать общие шахтерской бригады. Впрочем, воспоминания не самые лучшие.       Нортон на черно-белых фотографиях всегда располагался с краю, хмурый, с опущенными плечами, глядел враждебно, и не в объектив, невпопад. Корежило от неприязни к встречам, отзывалось чем-то тошнотворным. Особенно тот толстопузый ублюдок, любил обхватывать своей грязной рукой за шею и повисать на старателе, сальными пальцами тыча в его грудь и хвалить, но так, что со всех сторон раздавался смех.        После всеобщего смеха веселье переходило к следующей части и приходилось глотать пыль. Никто не встанет на сторону и защиту, а скорее поддаст лишнего под живот. Что ему оставалось, кроме как смириться? Сидя один за обедом и наблюдая за всеми остальными, что расслабленно общались и шутили между собой, он задавался вопросом "Почему?". Но небеса не давали ответа. Время размеренно шло, а издевательства стали чем-то привычным для каждого и закрепились в своем блядском постоянстве.        Нортон задумывался: если бы он дал отпор тогда, в начале, изменилось бы что? Если бы у него только были деньги... Ему не пришлось бы выживать. Он бы бросал этим свиньям песо, как корм, и когда они на коленях подбирали каждую монетку, он бы наступал тяжелой подошвой сверху, доводя пальцы до хруста и жмурясь от наслаждения таким сладким звуком... Нет, Нортону бы вообще не было до них дела, ведь такие ничтожества не стоили бы даже грязи из-под его ногтей.        Однажды случился приступ прямо в шахте, грудь ощущалась надутым шаром и кружилась голова. Шатаясь из стороны в сторону и вжимаясь в неровные каменные поверхности он плелся к месту входа, с какой-то опустошенностью обнаруживая завал. За камнями слышался смех и улюлюканье, затем спешные шаги, что вскоре стихли, оставляя его совсем одного. Кэмпбелл ненавидел себя жалеть, но в тот момент не мог сделать ничего, кроме как обессиленно рухнуть на прохладную землю и опустить голову, то и дело заходясь в свистящем кашле. Зачинщик был определен позже по одному лишь выражению лица.        «Интересно, какое у него было выражение лица, когда обрушивалась шахта?» .        Наиб стоял в стороне и наблюдал за заторможенным касанием старателя к кадыку и бессознательному взгляду. Состояние транса скорее всего вернуло в какие-то нехорошие времена… Пора заканчивать. Слабо врезавшись в мужчину с разбега, Субедар заводит ногу за ногу, подсечкой опрокидывая спиной на снег и как-то нахально восседая сверху. Холод посодействовал весьма кстати.        — Субедар!        — Наглядный пример добычи и хищника. Расслабился, потерял бдительность и стал чужим обедом, — гордо вскинув голову, Наиб взглядом усмирял старателя, крепко обхватывая бедрами с двух сторон.       — Хороший пример. Но хищник из тебя не очень. Знаешь почему? — медленно шепчет Нортон, сузив карие глазенки в предупредительном жесте. — Потому что добыча здесь ты.        Сказал, как отрезал. Жадно прижал к себе наемника, не отпуская ни на минуту и с ехидной улыбкой наблюдая за жалкими потугами выбраться с крепкой хватки. Ребячество. Его всегда им так не хватало...        Повалявшись в обнимку несколько минут, Нортон запоздало обнаруживает, что фотоснимок выскользнул из ладони во время падения и теперь, поддаваемый ветром, медленно отдалялся. Только не это. Высвободился из крепких рук и пополз прямо по скрипящему снегу, проваливаясь в сугробах и шипя от холода, что пронзал тело насквозь. Белоснежные комья попадали под шиворот, ручьем стекая по голому телу, выбивали из шахтера покашливания, словно напоминая о необходимости избегать низких температур. Еще немного… Есть! Фотография вновь оказывается в отмороженных пальцах, Нортон, дрожа, поднимается с колен, отряхиваясь от прилипших комьев снега и бредет навстречу к Наибу, что подхватывает его и разрешает опуститься на себя. Выдохся, болезненный. Зато какой довольный… Дробовик висит на свободном плече наемника, то и дело ниспадая вниз, кажется, возмущенный тем, что охота не удалась.        — Пойдем домой, Нортон.       «Потому что тебе нельзя переохлаждаться» осталось невысказанным по одной из двух причин: потому что не возникло в Субедарских мыслях или потому, что не по-Субедарски это…

Глава 3, Униформа

       Субедар предпочитал свободную в плане собственного комфорта одежду и условие наемничества располагало к необязательному ношению военной формы, тем не менее, покупка набора про запас состоялась пару лет тому назад.        Качественный камуфляж, в комплекте приходится плотный кожаный ремень и набедренная сумка. Крепко зашнуровав громоздкие берцы с толстой подошвой, мужчина поднимается, становясь ровно перед напольным трюмо и расправляя плечи. Стоило отдать должное, форма смотрелась недурно. Осматриваясь в зеркале и потуже завязывая волосы в тугой хвост, наемник замечает в отражении тень, а после ощущает изучающее касание на своей талии. Нортон вкрадчиво прильнул сзади, подпирая подбородок чужим плечом и любуясь новым имиджем гуркха. Ладони будто невзначай соскользнули ниже, затягивая ремень туже, очертили изгибы, пока губы горячим поцелуем прошлись по склоненной набок шее. Если позволить Кэмпбеллу своевольничать в таких делах, то заходит всегда слишком далеко и заканчивается одинаково. В один момент каждый понял, что никто друг друга не осудит и не будет против интимных ласк.        Нагло и ненавязчиво старатель прощупывал почву дозволенного.        — Что, нравится? — усмехается наемник, не сводя внимательного и прямого взгляда с отражений.        Спрятав половину лица за затылком, Кэмпбелл улыбался хитрыми глазенками.        — Возможно.        Наиб остается разочарованным, завышенные ожидания не оправдываются, а односложного ответа кажется так мало. Он с выдохом откидывает голову назад, настроенный получить должное.        — Да или нет?        — Да, но с одним условием.        — О каком условии речь, Кэмпбелл? — заинтересованность мелькает в голосе, пока ладонь бережно оглаживает поверхность родной ладони. Слабость перед сильными руками, теплом тела, прерывистым дыханием. Слабость, о которой старатель никогда не узнает, всегда возникала в коленях и поднималась выше. Шахтер склоняется ближе, пытаясь оставаться невозмутимым и скрыть легкий жар на своих щеках. Незачем предавать огласке очевидное. Неразборчивый шепот медом льется в ухо, с каждой секундой заставляя улыбку на лице Наиба становиться все шире.        Приходится оторваться от горячего крепкого тела и схватить неразобранную сумку с некоторыми покупками из города. Шорох, шелест и несколько шагов навстречу, проворные руки наемника скользят по широкой, подтянутой груди вверх, пальцами вкладывая в приоткрытый рот старателя презерватив. А сам мурлычет в губы, смотрит с вызовом, вынуждая Нортона сдавленно промычать.        Кэмпбелл целовался довольно неумело. Субедар сноровистей, проворней, уводя доминацию из-под носа, оставлял старателя ронять удивленные, несдержанные мычания и не поспевать за жадным темпом. Это забавляло. Поцелуи преобладали в постели, оставаясь роскошью и редкостью. Конечно, никто не был против простых чмоков, но отыщи смелого на такие проявления чувств…        Кэмпбелл откидывает голову на подушку, смущенно дрожащими пальцами сжимая талию наемника и изучая касаниями его бедра и ребра. Субедар своевольничает, закидывая чужие ноги на свои плечи и мягко толкаясь, прерывается тут же и слегка меняет траекторию, вжимаясь до конца и прогибаясь в пояснице. Помогает Нортону перевернуться на живот, нависая сверху, обвивает локтем шею и сдавливает ее до возбуждающего хрипа. Вылизывает и искусывает уши, изводя одним своим языком, ласкает затылок, метит плечи, не переставая ритмично двигать бедрами. Ниточка слюны пачкающая подбородок старателя и подушку под ним, полуприкрытые от удовольствия глаза и расслабленная улыбка уголками губ — это одновременно и награда, и мотивация получить больше.        — Хватит кусаться…       — Не хватит.        Наемник улыбается протесту, показушно поджимая губы и кратко прижимаясь ими к глубоким следам от зубов.        — Я больше не буду с тобой…        — Что ты не будешь?       — Заниматься сексом, звереныш. — выпалил старатель, пряча лицо в подушку. Это заставляло смущаться до чертиков ввиду отсутствия. Они конечно занимались этим в поместье, несколько раз в комнатах друг друга, но приходилось вести себя особенно тихо, сдержанно и… все происходило довольно быстро. Поместье как олицетворение фразы "не в том месте, не в то время" или "хочется, но не можется".       Опыта помимо Наиба, как бы печально не звучало, у Нортона не было. Интересно, насколько глупо он выглядел, когда пытался вести себя так, будто в таких делах разбирается, как никто другой? Держался в первый раз недолго, как мог, плавясь под скользящими по телу касаниями и прикосновением сухих и едва теплых губ, в конечном итоге отстраняясь, когда чужие руки потянулись к ремню брюк, и, сжав кулаки от смущения, отвернул голову в сторону и во всем признался. Довольную и заинтересованную улыбку этого паразита надо было видеть…        — Поменяемся? — вырывает из мыслей голос рядом с ухом и сопутствующий ему слабый толчок. — Побудешь сверху?

Глава 4, Выпечка

       — Хватит есть мое тесто, Наиб.        Наиб облокотился об деревянную столешницу, и, как ни в чем не бывало, с невинным взглядом облизывал пальцы от прилипшей тягучей массы. Соленое.        «Вообще-то это я купил все ингредиенты» — услышав замечание, он надул губы с едва заметным недовольством, но явно несерьезным. Кэмпбелл готовил. Это выходило за рамки всякого воображения. Нелепо натянутый фартук пришелся не по размерам, все сопровождалось донельзя сосредоточенным выражением лица и взывало к теплой усмешке.        — И чем же ты собрался нас кормить? — сложил руки на груди гуркх, то и дело поглядывая на широкие ладони и на содержимое большой миски. На вкус тесто оказалось более чем сносным. В любом случае наемнику было интересно, чем могла удивить мексиканская кухня.        Субедар никогда не капризничал в выборе еды. Когда есть нечего, то возникать не будешь. С детства ощущение пустого желудка стало чем-то нормальным, он просто… Привык? Вынужденная мера привыкания ввиду отсутствия. Но Субедар слишком хорошо помнит, как не жалела себя мать ради пары рупий, только для того, что бы накормить его чем-нибудь сытным, горячим, что бы были силы, что бы рос большим. К сожалению, этого не было достаточно. Лишний раз непалец отказывался от еды по причине, что уже сыт, он не мог себе позволить набивать желудок, пока мать перебивается чем-то меньшим.        Наиб поклялся себе, что будет делать все, лишь бы мама ни в чем не нуждалась. Когда пришлось уехать, то в первое время отбоя перед сном он гладил себя по волосам, будто бы воссоздавая иллюзию руки матери. Вспоминал ее тихий голос, колыбельные и, когда стал старше, похвалу, слова о том, что он у нее сильный, справится со всем, должен хорошо кушать и отдыхать.. Они расстались слишком рано.        Навещать удавалось редко, мало, и каждый раз Субедар возвращался во время военного отпуска словно без какой-то части себя, оставляя ее на боевом поле… После дезертирства он больше не появлялся перед ней. С питанием проблемы оставались постоянством, голодовки, после них похабное обжирательство.. До сознания донесся голос старателя, отрывая Наиба от воспоминаний прошлого.        — Хлебом.        — Хлебом? — перепроверил он — Если ты собираешься устроить нам хлебный праздник, то главное подожди, пока тесто хорошенько поднимется. Ты же не хочешь, чтобы твои кулинарные шедевры выглядели как камни?        Наиб обвел взглядом кухонный хаос, который оставили кулинарные попытки, и покачал головой. Сколько же придется убираться? Нортон ощущался как тот, кто специально будет убираться медленно и плохо, что бы его просто прогнали и сказали не мешать. Будет ли так на деле?        — Не будь таким скептичным, — возразил Нортон, протягивая невзрачную ладонь за пачкой с изюмом и заглядывая в книгу рецептов, что как некстати оказалась в стопке остального хлама. — Вдруг окажусь умельцем?        — И каким же умельцем? — поддразнил Наиб, поднимая бровь. — Умельцем развеять наши надежды на вкусный ужин?        Нортон оторвался от процесса, посмотрел на наемника с выражением, полным желания оторвать ему язык и, может быть, что-нибудь еще…        — Субедар. Ты, между прочим, мог бы помочь.        Наиб вздохнул, слишком хорошо зная, что на кухне его помощь чаще мешает, чем приносит пользу. Определенно лучше получается быть дегустатором.        — Ладно, что нужно делать?       — Просто молча стой рядом. — сказал Нортон и, повернувшись корпусом, весь перепачканный в муке, добавил с мягкой улыбкой. — И держи руки в карманах.        Мука сыпалась на столешницу, образовывала белоснежное облако, а в воздухе витал запах дрожжей. Смешанные ароматы дополнялись чем-то ещё — легкой ноткой неопределённости. Наиб, прищурив один глаз, пытался представить, как простая мука превращается в изысканное угощение, как ласкают ноздри запах…        — Только не перепутай сахар с солью. — добавил он, наблюдая, как Нортон с азартом продолжает месить и, прикрыв один глаз, показал шахтеру язык. — Бе.

Глава 5, Недосказанность

       Субедар прошел внутрь пустого дома и осмотрелся, вслушиваясь в каждый звук с едва заметным напряжением. Судя по всему Нортон ушел не так давно. Сбрасывая мокрую одежду на пол, Наиб ринулся в соседнюю комнату, следя каплями горячей крови и пошатываясь. Сжимая зубы от режущей боли, дрожащими пальцами скользил по неусидчивому пузырьку в попытке отбросить крышку. Перекись щедро заливала рваную рану и шипела так, словно норовила прожечь дыру еще глубже, а не отмыть скопившеюся грязь. Сдерживая себя от желания начать громко ругаться или выть, и затыкая рану кусками ваты, наемник беспощадно потрошил аптечку и разбрасывал вокруг себя упаковки. Необходимость в швах очевидна, но не устраивала Субедара. Среди всей аптечки со дна показалась круглая баночка с набором игол, в том числе и относительно подходящей. Как это интерпретировать? Мужчина не поспевает за собственными мыслями, с заторможенностью касаясь лба ладонью и утирая пот, нет, ему не страшно, но он проигрывает в борьбе с адреналином. Зашить себе ногу в состоянии мандража? Хуже идеи возникнуть не могло, она была мгновенно отброшена. Никаких швов в домашних условиях.        На непослушных ногах выбрел из комнаты, с жадностью осматриваясь и цепляясь взглядом за языки пламени из камина посреди гостиной. Поленья размеренно потрескивали еще целехонькие, Кэмпбелл потрудился затопить дом к его приходу. С вероятностью ста процентов в слюне напавшего водилось что-то, о чем подумать ужасает. Что ему остается кроме ампутации целой ноги, а после скоропостижной смерти из-за потери крови? Субедар бросается к камину, пальцы крепко сжимают железные щипцы возле склада дров, окуная часть прямо в пекло, выжидают. Будет больно, но остановит кровотечение, обо всем остальном обязательно позаботится потом…       Страшнее всего казался приход Нортона. Причин не говорить ему о случившемся было немного, на пальцах одной руки можно было сосчитать. Однако одна из них была особенно важной и давно не оставляла сомнений: Нортон болен. Не получая надлежащего лечения и отказываясь от отдыха, он сам рыл себе могилу. Но дело не только в шахтерской болезни легких — Субедару казалось, что с приездом сюда здоровье мужчины стало заметно хуже; здешний климат совсем не подходит для шаткого здоровья. Нужно тепло. Они выберутся отсюда, когда все утихнет. Наиб подастся в наемничество, соберет крупные суммы и отвезет старателя на море, чтобы тот мог хорошенько прогреть грудь на горячем песке и в соленых водах.        Слабое зернышко мечты о берегах, где каждый вдох дарит облегчение, а каждый день — надежду на исцеление, где под солнцем и мягким ветром можно забыть о тяжестях, что он несет через всю жизнь: усталости, голоде и убийствах.        Но мечты о спасительном побережье натыкались на суровую реальность, гуркх сдавленно выдыхает от резкой пронзившей боли. Нельзя в общем ему знать. Заставит слечь в кровать, отправится непонятно куда за лекарствами или начнет перетруждаться, тогда все обязанности от колки дров до добычи необязательного дополнительного пропитания возлягут на его плечи, а он даже дробовик держать правильно не знает как.        «Обуза» — устало протянул внутренний голос. «Верно» — равнодушно согласился бы бывший военный. Только не в случае с шахтером.        Наиб не собирался мириться с течением дел. Не с такими ранами жил и не из таких ситуаций выбирался. С последствиями... Но, живой ведь! Будет прихрамывать, а для профилактики обколет место укуса чем-нибудь из аптечки. Рана срастется в шрам, напоминающий о собственной глупости. Остаётся дождаться приезда сослуживца. Дней пять. С ним добраться до больницы или попросить привезти инъекции...        — Наиб, что ты делаешь?       Гуркх отозвался мгновенно, спешно выпуская из руки край ковра. Кэмпбелл стоял неподалеку, растирая ладони и поднося их к губам, обдавал теплым дыханием и повторял замкнутый цикл. На изувеченном лице отчетливо проступало недоверие и подозрительность, не уступая заинтересованности. Нет, Субедар нечасто лгал. Он оказался не в силах за этот час дать себе рациональный ответ о правильности лжи во благо. Обстоятельства вынуждали стоять напротив старателя, смотреть прямо в глаза, создавая иллюзию доверия, и скрывать все, что произошло, врать о том, что все в порядке. Воин не должен думать о своих чувствах. Чем меньше чувствуешь, тем меньше теряешь. Зацикливаться на проблемах и боли недопустимо. Пусть и Нортон спит спокойно, уверенный в том, что все, как раньше.       — Ты разве не заметил, как похолодало? — хриплый голос прозвучал колко и сдержанно. — Пока ты не начал расхаживать босиком, стоит покрыть коврами пол. Мне и самому не сладко, как видишь. Раздеваться не собираюсь. Если заболею, то кто будет заниматься всеми делами?        Непалец вскидывает ладонь, массируя затылок и сжимая пальцы в кулак. Теперь придется думать о безопасности утаенного постоянно и утомляться. Дискомфорт повышался, стоило вспомнить прошлое в поместье, когда Кэмпбелл внимательно наблюдал, изучая его. Интересно, осталась ли у старателя такая дурная привычка?       — Что стоишь? Дрова сами себя не закинут. — раздраженно бросил гуркх и мотнул головой в сторону камина. На самом деле полноценная ходьба с переносом веса на левую ногу оказалась проблематичной. Субедар предпочел бы свободно прихрамывать, нежели приносить самому себе боль, ее за всю жизнь хватило с головой. Необходим день в постели, не вызвав подозрений о состоянии… Неуверенно потоптавшись на месте минуту под взглядом за две тысячи ярд, шахтер без лишних вопросов садится на корточки возле источника тепла, протягивая замерзшие ладони к огню и блаженно прикрывая глаза. Вроде все в порядке, но от его слуха не смогло ускользнуть, как тяжело дышал наемник, проходя мимо. Непонятное чувство засело в голове. Это ли сомнение?

Глава 6, Догадки

      Мужчина рылся в бесполезной стопке книг, выискивая что-то связанное с медициной. Нервозность нарастала с каждым днем… Отсутствия сослуживца. Он просто не приехал ни в назначенный день, ни днем позже, ни тремя днями… С пятым днем пришло медленное понимание всей серьезности и опасности того, что происходит сейчас. Самочувствие оставалось надломленным в течение всех дней с момента укуса, значительных ухудшений не наблюдалось, но почему-то боль стала сильнее. Она напоминала о себе больше по утрам и вечерам, когда доводилось колоть дрова или таскать снег в ведрах. Далеко не боль беспокоила Наиба, а очевидный факт возможности заражения и весь собранный в нем ужас при отсутствии лечения. Дрожащие невзрачные пальцы скользили по шершавой бумаге, темные голубые глаза смотрели на буквы рассеянно, сквозь страницы. Информация отсутствовала. Совсем ничего. Еще и шахтер постоянно глядит на жалкие попытки и продолжает верить в то, что гуркх решил поинтересоваться литературой от скуки.        «Приедь. Где же тебя носит?» — закрыл Субедар руками лицо, рассевшись в окружении раскрытых книг, статей и газет в отдаленной комнате. Запрятанная под тумбой аптечка не имела смысла, в наполнении сплошной обезбол, мази и просроченный пенициллин для Нортона.        Как оказалось, на дне одной из складированных коробок с хламом оказалась затертая и помятая статья, набор бумаг про различные инфекционные болезни. Страница за страницей мелькают перед Наибом, последняя надежда узнать про то, с чем ему пришлось столкнуться, как справиться и помочь себе. Если можно.        Кажется, замирает сердце при крупных буквах посередине страницы. Вот оно. Обводит жирным черным маркером название, кладет перед собой очевидное и все еще подсознательно отрицает, ведь смириться — значит проиграть всему.        Но, видимо, больше ничего не остается.        Бешенство.        Горло сдавливает тисками. Веки наемника опускаются, этот жест единственная допустимая попытка убежать. Не видеть. Не знать. Проснуться в поместье, на промерзлой земле, ощутить знакомый металлический привкус на губах и знать, что Кэмпбелл уже на подходе с бинтами. Проснуться дома, рядом с матерью, и ощутить ее заботливый взгляд. Грубые буквы становятся приговором. Период инкубации, период действенного влияния инъекций… Он пролетает по каждому пункту. Слишком поздно.        Слишком поздно?        Сознание меркнет, необузданное раздражение вперемешку с отчаянием бьют по вискам. Что значит слишком поздно? Дочитать статью не удается. Переполох в мыслях, каждая возникает наперебой другой.       — Угробить нас тут решил? Поэтому наврал о припасах и не едешь? Я ползком отсюда выберусь и перережу твою глотку… Сукин сын, что же ты…       — Наиб.. — как-то обреченно стоял старатель в дверном проходе, из-за тени не сразу удалось разглядеть обеспокоенный взгляд, устремленный на… Наемник непонимающе опускает глаза вниз, на свои руки и разбитые костяшки. Брови медленно ползут вверх в сомнении к реальности происходящего. Как так получилось? Пол? Тумба? Неудивительно, что Нортон пришел на громкий звук.        — Я в порядке. — отвечает сухо, отворачивая голову к заснеженному окну. Тут же добавляет, что бы не казаться подозрительным. — Герой книги идиот. Еще и застряли тут без припасов. Где его носит?       Но Наиб не знал, что театр фальши одного актера имел одного зрителя. Наиб давно погорел. Почти сразу. В первый же день.        — Ты меня держишь за дурака. Следы крови на снегу... Но я поздно понял, что ты не принес никакой добычи. Значит кровь была твоя? И ты вел себя очень странно в тот день. Что случилось?       Какое право Нортон имеет приставать? Зачем подходит ближе? Старатель опускается на корточки. Смотрит сначала на лицо Субедара, что остается невозмутимым, медленно переводит взгляд на склад книг, мечется от названия к названию и задерживается на обведенной надписи на вырезанном листке статьи.       — Наиб. В чем дело? Где у тебя болит? Что ты ищешь в книгах? — касается плеч, приближаясь немного. Он старался держать себя в руках, понимая, что тот явно не в порядке, но даже представить себя не позволяя что-то плохое.        — Нигде. Не трогай меня. — рычит и вырывается наемник, сбрасывая с себя чужие руки, изворачивается в попытке встать и уйти, но натыкается на крепкую хватку и сопротивление. — Кэмпбелл, отстань. Это не твое дело.        — Наиб.        В тот момент гуркх клялся себе: если бы это был кто-то другой, то он просто бы хорошенько врезал ему разок другой. Чертов шахтер.       — Смотри, Нортон. Смотри, если так хочется, лишь бы отстал, — рука резким движением стягивает штаны и подштанники, показывая уродливый лесной трофей в противостоянии с волком. Воспаленный, отдающий болезненностью и обоженный сверху. — Нравится?        Нравится ли?        Нет, не нравится.       Хотелось схватить Субедара за грудки и грубо трясти, пока мозги на место не встанут. Отморозил участок, отвечающий за рациональность? Приженная рана выглядела мягко говоря… Что там мягко, она в любом случае выглядела отвратительно. Это… Ожог? Укус? По всей видимости, возложенная на огонь надежда на то, что никакая зараза не успела рассосаться по крови.       Сколько уже этой ране? Кэмпбелл сжимает потрепанную статью, глаза изучают каждую букву. С тех пор как возникли подозрения… Инкубационный период минимум девять дней? А Субедару уже плохо? Началось течение.. чего? Нортон опускает взгляд, что бы снова пробежаться взглядом по названию.       Это очень плохо.        — Бешенство? Что теперь будет? — старатель сглатывает, беспокойно глядя на сидящего рядом и пытаясь легким толчком обратить на себя его внимание. Почему тот до тошнотворного спокоен? Надо что-то делать, решить, что именно и какие лекарства или процедуры нужны и...       — Не знаю. Можешь не заботиться обо мне. Я сам справлюсь без твоей помощи. А если сдохну, то значит судьба такая.        Месть принято подавать горячей. Только наемник предлагал ее изощренно холодной. Ледяной. Месть за излишний интерес, настойчивость и непрошенную заботу. Раз ему ничего не нужно, то старатель даже пальцем не пошевелит. Раз справится сам, то и прекрасно. Пытался убедить себя Нортон, пока нутро рвало от горечи обиды, отчего слова процеживались сквозь сжатые зубы.        — Отлично. Я легко переживу твою смерть. Мне все равно. Понятно, Субедар? Делай что хочешь, ведь ты у нас самодостаточный и никто тебе не нужен. Я же пустое место. Мог прояснить эту правду раньше, в поместье. Я бы остался там и всем бы было хорошо.        Дыхание шахтера сбивается настолько сильно, словно он сейчас разрыдается от ощущения собственной безысходности или задохнется, вынуждая подорваться с места и, набросив на себя теплые вещи, выскочить на улицу, громко хлопнув дверью напоследок. Глубоко вдохнул и выдохнул морозный воздух — грудь тяжелая. Легкие застудил или сказывается былое. Хорошо, если болезнь. Плохо, если воспаление. Несколько инъекций пенициллина оказались бессмысленны, купленные в городе закончились в первые дни, а найденные дома просрочены.        Унять бы тяжесть и кашель, отлежаться в теплой постели, прижимаясь к чужому горячему и мускулистому телу и знать, что Субедар в порядке. На себя было все равно. Как можно было не заметить воспаление на его бедре, как можно было не различить разницы в состояниях и верить, что тот просто переутомился. Как же умело тот врал ему продолжительное время. Впрочем, про легкие Кэмпбелл недоговаривал. Себе благополучно вырыл могилу уже давно. Представлять, что место займет Наиб не входило в планы. Это вообще никуда не входило. Темные глаза бегло изучают статью о течении бешенства в десятый раз. Как удачно, что в этом проклятом месте осталось хоть что-то полезное. На что надежда? В такой глуши не получить лечение, а выбираться тяжело. Если Наибу станет известно про болезнь, то он заставит его отправиться куда-нибудь в город, вылечиться, найдет денег, но останется здесь совсем один. Как его вообще можно, блядь, оставить одного, если он натворил непоправимое? Почему осознанный человек так отнесся к ситуации? Почему не проснулся инстинкт самосохранения? Или у такого, как Субедар, он вырезан собственноручно?       Инкубационный период в прошлом, значит настало течение. Судорожно теребя в пальцах край шарфа, Нортон старательно пытался вспомнить хоть какую-нибудь информацию про течение возможной заразы. Хотелось рухнуть на колени и, зарываясь в снег с головой, скулить и метаться, рвать на себе волосы и бежать не разбери дороги. Да, побежать в чащу леса без оглядки, отыскать эту тварь, если еще не сдохла, и голыми руками разорвать на две части. Медленно, что бы она страдала, что бы билась в конвульсиях и предсмертной агонии, но не добивать окончательно, а оставить на растерзание других лесных жителей. Но даже этого казалось недостаточно. Нортон уже давно не испытывал такого страха и ужаса и никогда не испытывал таких чувств по отношению к другому человеку. Первая трагедия за двадцать восемь лет жизни. Кто бы мог подумать? Он терял человека, того бесполезного старика, который только раздражал, и ничего от этого толком не почувствовал. Но Наиб это совсем другое.        Добивал приговор, что настойчивой мыслью врезался в голову, а гласящие буквы информации смеялись над ним. Не существует никаких иных способов побороть бешенство, кроме курса прививок. Курса?! Он сейчас задохнется. Нет, им сейчас хотя бы одну антирабическую вакцину на руки. Один блядский маленький пузырек с лекарством. Где же товарищ, который радушно обещал приезжать каждые две недели?! Сдох там что-ли? Кинул их без задней мысли? Лучше бы сдох, попал в ад и сдох еще раз в этом аду. Холодный пот прошибает насквозь, когда заледеневшие пальцы проводят по сноске маленькими буквами ниже статьи, и мужчина забывает как дышать.       Прививки эффективны только в том случае, если они сделаны не позднее двух недель от момента укуса.       — Сдохнуть захотелось? Прекрасно. Так пустил бы благородно себе пулю в лоб и не страдал бы ни я, ни ты, Субедар. Я легко пережил бы твою смерть в таком раскладе. Если ты хотел поиздеваться, то мог бы придумать другой способ.        Именно так. Вспыльчиво и даже немного нахально он обращался к пустоте, что отвечала немой насмешкой. Нортон совсем не любит признавать слабость. Как он мог позволять себе злиться на него?        Ощущение предательства нещадно вонзалось в сердце, где расцветал букет из бутонов различных чувств. Жалость. Боль, потому что он не в состоянии помочь Наибу, и злость. На свою беспомощность, на его сокрытие и на его несчастье. На свою бесполезность и на то, что Наиб умирает, а Нортон ничего не может с этим сделать. Ни в коем случае Нортон не хотел, чтобы Наиб страдал. Он чувствует себя… Как дурак. Как бесполезный идиот, который не может помочь даже тому человеку, что значит для него слишком много. Что ему делать? Тащить на себе сквозь эти морозы и метели, коих в последнее время развелось немало? Шахтер боялся, что не сможет.        Широкие ладони медленно переместились на грудь в бережном жесте. Кашель был в последнее время какой-то... с красными прожилками в мокроте. Надо попробовать. Смастерить сани покрепче, что бы уложить Субедара, дотащить куда-нибудь за пределы этого проклятого леса, где, взяв на руки, и, прижимая к груди, продолжать путь и получить лечение… Только вот оба понимали, что вероятность выздоровления при таких сроках ничтожна мала, сколько бы инъекций не получил бывший солдат, и хоть ногу ему ампутировали бы — слишком поздно. Пока такого, как Наиб, дотянешь с недостатком сил, уйдет несколько дней и все станет в разы хуже. Бежать самому? Не просто бежать, нестись, задыхаясь, но не останавливаться ни на секунду. Получить чертовы инъекции и вернуться... Ну какого черта наемник не сказал ему раньше? Нортон размышлял, осознавая, что не может уйти и не может вернуться с лекарством, что бы обнаружить бездыханное тело. Но что тогда остается?        Субедар наблюдал за старателем в окно, облокотившись об стену и скрестив на груди руки. Беспокойно. Странные ощущения. Впервые за всю его жизнь кто-то ведет себя таким образом после матери. Впрочем, ее образ в воспоминаниях смутно отдавался сдержанностью. Неужели наемник действительно совершил непоправимую ошибку?        Может быть, обойдется? Нортон преувеличивает. А если нет?        Он больше никогда его не увидит? Не коснется? Не услышит?        Забудут заботливые руки мамы тепло тела своего сына. О нем постоянно раз в месяц будут напоминать в смятых конвертах грязные деньги, омытые в чужой крови. И вроде бы больше ничего не изменится? Субедар отвернулся от окна, не в силах больше наблюдать за страданиями, пока осознание патокой оседало в горле. У него больше никого нет. Мама и Нортон. Занятно получается. Всю жизнь только и делал, что упорно зарабатывал деньги и выполнял поручения. Вместо игрушечных машинок в детстве — первый кукри и благодарность в виде сдержанного блеска в голубых глазах.        С самого детства Наиб обесточен. Чувства являются ловушкой и преградой для движения вперед и выполнения поставленных целей. Неповиновение приказу недопустимо, как и проваленный приказ. Он ничего не чувствовал, когда видел, как какого-то парнишку, кажется, ровесника, с каким-то потрепанным ранцем на спине, под руку вела пожилая женщина, которую он называл мамой. Глаза юнца излучали восторг, пока делился тем, что произошло за учебный день и чем они занимались вместе со своими друзьями. Школа… Интересно, как в ней? Чему там учат? Но, с другой стороны, какая ему разница? Друзей заводить нет смысла, особенно среди условий войны. Любить. Или быть любимым. Что-то, что выходит за рамки боевого товарищества и временных связей, возникающих в хаосе на поле боя… Не было нужды. Так привяжешься к человеку, а завтра он подорвется на вражеской мине. Чувство вины заполонит сознание и пустит корни: вроде ничего не смог сделать, что бы хоть как-то помочь, но факт бездействия пронзит подобно пуле. К сожалению, так устроено мышление. Перековать мышление не сложно, но нет необходимости, раз нет близких знакомств. Но потом появился Нортон, уже в поместье. Раз, два и… Поздно уже метаться от возникших чувств.        Как только Наиб допустил такое? Как позволил скучать по его взгляду?

Глава 7, Дневник

       Местами неразборчивый почерк, обрывистые слова и бесчисленные черкания.       Четвертый день развития болезни.        «Никто из нас не ожидал резкого ухудшения состояния на следующий день. Наиб лежит, зная свой диагноз, но не осознавая тяжести происходящего. И я не осознаю. Остаюсь безучастным наблюдателем, понимая, что неизвестно какие возникнут осложнения. Мне придется делать заметки в этом блокноте, который я стащил из стопки книг в углу и, надеюсь, никто не против. Буду вести по дням. Сегодня четвертый, потому что в прошлые три дня ничего не происходило, что могло бы серьезно волновать меня. Я боюсь, что мои мысли сожрут меня, если я не прибегну к необходимости дележа своих мыслей со смятой тетрадкой.        Сегодняшняя картина до сих пор не покидает мои мысли. Когда я заглянул к Субедару, то обнаружил, что он свернулся калачиком на смятой дымчатой простыне, намертво вцепившись пальцами в потрепанный переплет книги и размахивая ей. Сыпет руганью персонажа, тыча грубой подушечкой пальца в буквы, и мечет взбудораженный взгляд на меня будто в ожидании поддержки.        Мне пришлось улыбнуться, не вникая в смысл сказанного. Голубые глаза поражали глубиной, в них отчетливо читалась тревога. Наибу беспокойно, попытки отвлечь меня и себя печально провальны. Перевернутая книга в его руках не оставляла сомнений. Подумал о специфике непальского чтения в качестве аргументированной защиты, почти позволил себе поверить в это.        Говоря о мелочах, возникла необходимость переместить его в отдаленную маленькую комнатку, обустроив ее для комфортного пребывания. «Это только на время болезни, Нортон». Инициатива Субедара. Моей инициативой не стало бы никогда.       Я готов отдать все, лишь бы провести с ним немного больше времени. Мне и раньше хотелось растянуть сутки вдвое, чтобы в два раза дольше находиться рядом, наблюдать, как он хмурится и пожимает плечами, если признаюсь, что в матче мне сильно досталось. Такие новости, конечно могли не сильно волновать ни его, ни меня самого, но я их озвучивал с надеждой увидеть насупившиеся брови.        Иногда мне казалось, что в мире существует субедарский язык жестов, фраз и отдельных слов, потому что сам он сплошное противоречие всему, что мир привык видеть, слышать и получать. Я наблюдал за его общением и взаимодействиями с другими участниками игр. Когда еще не был знаком так близко, как сейчас.        Помню, я испытывал раздражение и не скрывал своего надменного взгляда, ходил как гордый дурак, задрав нос перед ним и вороча от него.        А в нем не было гордости. Мне не давалось понимание чувств через взгляд, но его голубые глаза смотрели всегда прямо, если вдруг задерживались на мне, морозными следами опечатываясь на соженной коже, но не в попытке застудить, а скорее... обдать прохладой там, где болит.        Мне надо идти, я снова слышу шум.

***

      Кажется, Субедар уснул. В течение дня симптомы проявляли себя все ярче. Прибавлялись поводы для беспокойств. Ему стало трудно пить, глотать. Ел с нежеланием протертую пищу, ведь вирус уже поразил нервы иннервирующие глотательные мышцы. Сломал язык, выписал понятие из смятой статьи.        Я кормил его с рук, невзначай касаясь костяшками впалой щеки. В это касание я вкладывал утешение и надежду, что во мне могли уместиться. Невзгоды с едой оказались всего лишь началом настоящего ужаса. Мы не разговаривали, скорее сказывался осадок недавнего разногласия…       И... Наверное, я могу быть честным? Я не хочу потерять его. Я не думаю, что умею различать привязанность, влюбленность или любовь... Можно ли было назвать свиданием совместную посиделку на заброшенной церкви? Почему-то охотник потерял к нам всякий интерес, оставляя истекать кровью. Великодушно до невозможности. Я отдал Наибу все бинты, что у меня были, но тщательно скрыл, что мой рваный бок недолго протянет без них. По итогу там же потерял сознание первым, но продолжал держать его руку в своей. Это он мне потом рассказал, а сам прикрыл глаза и отвернулся. Неужели тоже смутился?

***

       Под вечер обострилась неприязнь перед видом воды. Стоит поднести кружку к губам и Субедара сотрясает спазмами в области горла, а сам он глядит с враждебностью, отстраняясь от меня, и забивается подальше на кровати, как загнанное в угол дикое животное в попытке спасти свою жизнь. Он не гнал меня, ничего не говорил, но в глазах стояла мольба оставить его хотя бы ненадолго. Тогда я встал немощный перед постелью и ничего не мог сказать или спросить у него. Шатко выбрел из комнаты со стаканом в руке, отрешенно прижимаясь спиной к закрытой двери, откуда прерывисто начали доноситься хрипы, стоило щелкнуть замку. Послышался шум, кажется что-то разлетелось вдребезги, все сменилось резким ударом, вторым.. Шипение тихое, но не настолько, что бы остаться незамеченным. Кажется, разбил себе костяшки..        Я стоял за дверью, прижимаясь к прохладному дереву ухом. Тогда у меня внутри что-то оборвалось. Хочет быть сильным передо мной даже в таком состоянии. Ноги перестали принадлежать телу, пальцы не слушались, как бы я не пытался побороть внезапное состояние бессилия… Хорошо, что меня отпустило… Мыслей так много, что хочется биться головой об стену. Пальцы твердые, не слушаются меня, кривые буквы отдаются раздражением. Даже писать нормально не получается. На что я вообще годен? Наиб сказал бы, что я не должен себя винить. Но винить себя проще, чем верить в вину обстоятельств»       Пятый день развития болезни.       «Сегодня все стало хуже. Почему так стремительно развивается болезнь? Я не спал всю ночь, держа Наиба за руку, пока он метался по смятой кровати и крупно дрожал, пытаясь вырваться и схватить меня. Оставил глубокие следы от ногтей и длинные кровоточащие царапины на руках. Мне так хочется, что бы он ранил меня, рвал мою плоть до шрамов, опечатывался на мне и остался на коже воспоминанием навсегда. Я буду целовать эти шрамы. Я буду любить их. Он не реагировал на просьбы и не отзывался, и если бы я был немного слабее, то он перегрыз бы мне шею. Что может быть лучше в этом гребаном месте? Ненавижу свою немощность. Почему Наиб постоянно старается для меня, а в ответ получает только пустые слова благодарности? Его выбор меня настолько безнадежный и паршивый, ведь я даже самому себе помочь не могу всю свою жизнь.        Позже я совсем забылся, потерялся в своих тревожных мыслях, и совершил непоправимое: зашел в комнату со стаканом воды в руках. Едва увернулся от прилетевшей стеклянной вазы, которая попалась под руку больному, наблюдая, как в мучительной судороге заходится Субедар, и почти взвыл, ведь ему только полегчало. Дальше все как в тумане, я будто не отдавал себе отчета..»        Кэмпбелл возненавидел себя за тот вечер. Стекло вазы, вылетевшей за дверь, с дребезгом разлетелось в стороны, каминный огонь отражался в осколках с каким-то беспокойством. В последнее время метель зачастила и хозяйничала каждую ночь, заглядывала в окна и смеялась над шахтером, ледяным ветром поддерживая тревожную симфонию. Затупившимся смычком болезненно тянет по струнам сердца, желая сточить все нутро.        Нортон сомневался в реальности происходящего, прижимаясь спиной к двери. Доносились хриплые обрывки слов, Субедар бессознательно звал его, заходясь в неприсущей панике, собственные ладони медленно тянулись выше, к ушам, и затыкали их. Несколько минут понадобилось для попытки прийти в себя, после чего Кэмпбелл схватил потрепанную шинель, сунул ноги в сапоги и выскочил на улицу, громко хлопая дверью.        Сколько уже он не спал нормально? Вторые сутки? Голова налилась свинцом, сердце билось ощутимыми, грубыми толчками и, самое надоедливое, подкатила к горлу тошнота и засела плотным комком. Ноги утопали в снегу, и вытаскивать их было просто невмоготу. Нортон, стиснув зубы до боли, бесцельно плелся вперед подальше от горящих окон, получая ошметки мокрого снега, поддаваемым ветром, прямо в лицо.        «Больно» — думалось ему. «А Субедару не больно?» — спрашивал внутренний голос. Нортон проигнорировал. «А если он придет в себя, поймет, что ты запер его совсем одного, оставил, бросил?» — становился настойчивей голос. Нортон шикнул, попытался закрыть уши, но заткнуть самого себя это непросто. Теннисная подача более страшного убеждения металась по всей клетке сознания шахтера, вынуждая его впасть в ступор на долю секунды, а затем развернуться и броситься обратно к дому.        «А если Субедар от безысходности с собой что-нибудь сделает?»        Не сделает. Это же Субедар. А если сделает? Хотелось присесть, отдохнуть, но переохлаждение балансировало где-то на краю и было недопустимым, пришлось продолжать идти вперед. Усиливался ветер, хлестал по лицу, а холод пробирался под рукава и штанины. В глубине помутневшего сознания теплилась одна мысль: нужно во что бы то ни стало дойти дома и все будет в порядке. Завалиться, сбросить с себя мокрую одежду, закинуть побольше дров в топку, нагреть помещение и тут же броситься в комнату к Наибу. Нет, сначала в комнату, даже не сбрасывая с себя одежду. Падая в снег, Нортон перестал сопротивляться и теперь подолгу лежал, уже не боясь, что замерзнет и отморозит все, что еще не успело, но эта мысль все же имела власть, только она заставляла его подниматься с колен и брести вперед.        «Так люди сходят с ума?».        По возвращении домой Нортон сбрасывает с себя сапоги, спешно проходя по комнате, мельком заглядывает в зеркало, наблюдая морозные красные щеки и нездоровый блеск в глазах. Останавливается перед столешницей, упираясь в нее руками и медленно опускаясь на корточки под воздействием головокружения, тупым взглядом смотрит на капли крови, разбивающиеся об деревянный пол. Заторможено касается носа и губ, отстраняя от лица ладонь и рассматривая алую теплю влагу. Нехорошо… Ну и что? Не в первой ему так себя чувствовать, главное сейчас совсем другое. Пока стоится на ногах — остальное не так важно. Без хлеба выжить трудно, но можно, без тепла труднее, но можно, а вот без надежды никак нельзя. Поэтому он, Кэмпбелл, должен стоять на ногах, что бы подбадривать Наиба, пока ему не полегчает.        Он обнаружил наемника спящим. Это ли отсутствие сил ввиду стремительного распространения инфекции и повышенных затрат ресурсов? Сбрасывая с плеч шинель, мужчина неслышно подкрадывается к постели, боясь нарушить покой, и укладывается рядом. Пальцами заправляет запутанные пряди темных волос за ухо, подушечкой указательного касаясь особенно глубоких шрамов на лице. Судорожный вдох не сдержан, как и порыв. Акт сожаления. Горькое сочувствие.       — Прости, Наиб. Прости. — разгоряченно шептал Нортон, крепко прижимая сопевшего к своей груди, и жадно вдыхая запах кожи. Не надышаться. Он знал, что его не слышат. Потому мог позволить себе быть слабым. Быть честным. Быть откровенным. И мягко касаться губами лба, одаривая сдержанной нежностью. Какой только мог.       Шестой день развития болезни.        «Сегодня мне даже не удалось просто держать ручку или формулировать мысли в предложения, выдался тяжелый день. Самый тяжелый для восприятия. Вид помятого, слегка истощенного наемника, перепачканного в обилие собственной слюны, блеск влаги на его подрагивающих ресницах. Бессознательно и до комка в горле редко мотая из стороны в сторону головой по подушке, он больше не зовет меня и вообще не разговаривает. Из его рта в самом прямом смысле отходит пена. Судя по всему, слюна сбивается таким образом… Или… Я не знаю. Почему это происходит? Что мне делать? Я захожу к нему каждые пятнадцать минут, что бы протереть сухим полотенцем или найденными тряпками. Я перебрал все склянки и упаковки со всеми лекарствами, что у нас есть в этом подобии склепа, но мне слишком страшно. На некоторых пузырьках отсутствуют сроки годности в целом, на остальных стерты названия... Впрочем, что от них толку, если я не знаю от чего приходится каждое? Никаких инструкций. Вколю ему что-нибудь и сделаю только хуже..        Вместо необходимого я набрал горсть неизвестных таблеток, закинувшись ими. Легкие отдают болезненностью при вдохе. Колоть просроченный пенициллин? Что мне остается делать? Среди хлама, во время разборки лекарств, я нашел маленький молитвенник. Скорее всего он принадлежит Наибу или его товарищу. К сожалению, непальский язык мне не понятен. Я бы сумел выговорить пару ругательств, которыми сыпал он при каждом удобном случае, но это не будет походить на молитву. У меня нет икон, да и в Бога я не то, что бы не верю, скорее отрекся от него так же, как и он от меня. Смог бы он исцелить Субедара?       Одно знаю. Мы — камни на шее друг друга. Наиб не один в своем несчастье. Не вижу ничего, кроме четырех стен, не ощущаю ничего, кроме тяжести в груди. И мне страшно закрывать глаза. Я боюсь, что если закрою глаза, то, открыв их, не увижу вздымающуюся грудь. Я боюсь, что любая секунда станет последней и я даже не смогу попрощаться с ним. Держу пальцы на тонком запястье, время от времени насчитывая пульс, что стремительно растет, а затем медленно угасает, вызывая у меня сильную одышку и панику. Я не могу перестать касаться прядей его волос, руки сами тянутся к голове, оглаживают осунувшиеся щеки.. Наиб заслужил всю нежность и заботу, покоя и отдыха. Почему только он поступил, как всегда? Мне так жаль, что я не смог стать кем-то, кому он может доверить себя и свою жизнь...       Помню, как предложил ему свои бинты в поместье. Не знаю, что на меня тогда нашло. Что бы я и делился с кем-то? Но игра выдалась тяжелой, он едва стоял на ногах, а собственные припасы растратил... Смотрел на меня жадно и подозрительно снизу вверх, явно не доверяя протянутой руке, и с шипением пытался закрыть кровоточащие раны пальцами или заткнуть тканью одежд, но все было тщетно. Не принял. Послал вдобавок и сказал оставить его.       «Какой горделивый» — подумалось мне в ту минуту. Но только потом понял, что этот человек привык спасать себя сам и не полагаться на других людей, не быть должным и быть сильным. Наиб для меня всегда был самым сильным. Давая понять ему то, что я действую не из жалости, и не пытаясь заботиться о нем, я смог стать к нему немного ближе.       Субедар впустил меня в свою пустую грудную клетку и эта пустота стала мне самой родной из всех полнот на свете. Находясь рядом с ним, я узнал, что такое самопожертвование и отдача, я впервые почувствовал свою ценность, то, что товарищеское плечо может быть крепким, и хоть ожидал подвоха, но Наиб всегда оставался верен мне        Я был рядом, если он заходился в приступах. Наиб редко рассказывал мне что-то о своем прошлом, особенно в первые месяцы контакта, но очевидно оно было тяжелым. Трясло и шатало, но не от этого было мучительно тяжело видеть приступы, а потому, что даже при их возникновении тот старался что-то делать или просто идти вперед, блядские обязанности в матчах. И я не мог подбежать и подставить плечо, ведь знал, что тот потом будет ненавидеть себя за слабость и немощность, начнет меня избегать и смотреть кусаючи, предупреждающе от себя отгоняя. Но я все равно был рядом.        Мы не сразу поладили. Часто бросали колкие фразы друг другу вслед. Даже помню, как сцепились однажды, он повалил меня на землю, заломил мне руки, грозясь сломать одну из них. Сейчас я был бы даже не против, а тогда он жутко меня бесил, и до раздражения разочаровывало, что проигрываю кому-то вроде него.        Только правда в том, что я с самого начала был проигравшим. Я понял это, когда у меня внутри впервые что-то екнуло от вида его улыбки...»

Глава 8, Исповедь

       Нортон сквозь сон открыл глаза, почувствовав движение рядом, и обнаружил себя сидящим возле кровати наемника. Чем же нужно было заниматься, что бы уснуть в таком положении? Ладони потянулись к шрамированному лицу, жадно растирая лоб и виски, пальцы небрежно протерли заспанные глаза. Сон не принес шахтеру должного утешения, а все тело изнывало в непонятной ломоте, что ощущалась намного глубже костей, будто бы сами клетки разрушались и происходил внутренний распад.        Единственным утешением холодного утра были слабые солнечные лучи, что толкались сквозь плотные черные шторы, местами потрепанные и подранные. Старателю не повезло сидеть спиной к постели. Пытался вслушаться, понять, что наемник сзади него все еще дышит, что он все еще жив, но собственное сбитое прерывистое дыхание казалось слишком громким и отвлекающим. Ладонь мужчины опустилась на грудь, бережно поглаживая ее, словно подобная забота могла что-то исправить.       «Наверное, стоило колоть просроченный пенициллин..» — в каком-то смиренном отчаянии подумалось ему и, не сдержавшись, закрыл лицо руками, судорожно вздыхая и поднимая плечи.       «Впрочем, какая разница, если больше ничего нет? Нет надежды, нет смысла и нет...».       — Нортон? Что случилось?        Голос донесся до клетки сознания не сразу, как-то запоздало, проходя насквозь и притупляя всю боль и останавливая все мысли. Кэмпбелл подскочил на месте, резко поворачиваясь к наемнику позади себя и впиваясь в него покрасневшими глазами. Лучи солнца дразняще ласкали впалые щеки, очерчивали выпирающие косточки скул, заботливо пытались согреть невзрачные пальцы, которыми Наиб слабо сжимал исписанный шахтером блокнот. Голубые обеспокоенные глаза и застывшее непонимание на сухих губах.        Кэмпбелл, не веря собственному счастью и тому, что Субедар жив, забрался на кровать, протягивая дрожащие пальцы к родным щекам и смаргивая крупные слезы. Наиб потянулся навстречу, заботливо обхватывая его ладони своими, поглаживая грубыми подушечками сбитые костяшки и жмурясь от удовольствия и тепла.        — Как ты?.. — неслышно шептал мужчина, будто боясь спугнуть наваждение, в котором они снова счастливы, созданное в клетке измученного сознания. — Я… Хочешь что-нибудь съесть? Ты не ел несколько дней… Может, хочешь на улицу? Солнце совсем не греет, но я буду рядом и буду греть тебя вместо него. Правда, Наиб. Все, что ты только захочешь.        Мысли вырывались одна за другой, Кэмпбелл даже подумать не мог, что умеет такое говорить. Хотелось касаться. Широкие ладони гладили плечи и скользили ниже, задерживаясь на бедрах и ногах, придвигаясь ближе, он заглядывал в его глаза, что вдруг поникли. Неужели сказал что-то не то? Тот, наверное, не любит такие прямые вещи…       — Нет смысла делать это, Нортон. — наемник отвернулся. — Я не чувствую ног.        Но если бы Субедар чувствовал ноги, он бы прочувствовал и всю боль старателя через судорогу, вдруг пронзившую невзрачные пальцы. Наемник по правде жесток. Протягивая Кэмпбеллу статью и прикрывая ладонью весь текст, кроме того, где описано конечное течение заражения при отсутствии лечения, он не выразил никаких эмоций, пытаясь проглотить образовавшийся в горле ком.       — Знаешь, кем я себя чувствую? Сбитым летчиком.       Он продолжил, отводя смиренный взгляд к окну и прикрывая веки словно бы в попытке впитать в себя больше солнечных лучей. В последний раз.       — Летчиком, забаррикадированным в кабине. В полусознательном состоянии, без возможности использовать спасательный парашют и катапультироваться. Кусок ржавого металла становится распятием. Но самое поганое то, что он жив. Даже когда конструкция разлетится горящими обломками, все еще продолжит болтаться на грани жизни и смерти, думая обо всем и одновременно ни о чем. Сам летчик допустил ошибку в управлении, не увернулся и поэтому остался без крыла или же это стечение обстоятельств, Нортон?        Нортон молчал. Исповедь наемника являлась завершением картины этого утра.       — Спасибо, Нортон.        Рука Субедара неуверенно дернулась и потянулась к шее, проворно проникая под воротник одежды и извлекая на свет поблескивающий жетон. Настоящий смертный медальон. В случае гибели военнослужащего один жетон хоронили вместе с убитым, второй передавался командиру подразделения… Протянутая раскрытая ладонь и прямой взгляд любимых голубых глаз виделись старателю размытой картиной.       — Мне осталось недолго. Так я всегда буду с тобой…        — Не уходи.        — Нортон… — Наиб смотрит обеспокоенно, обхватывает шрамированное лицо, большими пальцами утирая крупные слезы.       — Пожалуйста.        Субедар мягко улыбается, прижимаясь лбом к родному и теплому лбу, пытается заглянуть в глаза, но те поникши опущены вниз. Ему тоже хочется плакать. Но кто-то из них двоих должен быть сильным ради другого. Теперь очередь Наиба.       — А помнишь как твой магнит прилетел мне по голове? Тогда я удивился, как человек с потрепанными легкими может так быстро бегать…       — Помню. Я вообще-то правда испугался тебя.       — Я просто хотел вернуть его.       — Нет, Субедар, ты хотел затолкать мне его в одно место, где ему совсем не место. Я избегал тебя после этого… Неделю.       — Так вот почему ты уходил, завидев меня?       Старатель тихо шмыгнул носом, сильнее уводя взгляд. Кажется, работало. Что бы вспомнить следующим?

***

       — В маленькой комнате найдешь коробку с моими вещами. Можешь взять, все, что захочешь. В шкатулке лежат всякие украшения и деньги. Это тебе, Нортон. Если никто не приедет в ближайшие, то иди сам в город, уезжай из него. И моя последняя просьба… На полке там же ты увидишь конверты. В них лежат два письма. Забери их с собой, возьми мой паспорт и шли от моего имени матери телеграммы на примере уже собранных. Шли даже минимум, пожалуйста. Шли их, пока сможешь. Пиши, что у меня все хорошо. Хотя бы раз в месяц, раз в два, ладно?        Впервые за долгое время старатель увидел всю усталость Наиба. Бережно взял его на руки, затаскивая на себя, и крепко обвил руками, прижимая к груди так жадно, будто бы надеялся, что это поможет ему остаться. С каждым часом Субедар слабел, говорил все меньше, пока совсем не перестал, и только пустым взглядом наблюдал за уходящими лучами солнца.       — Мне холодно, Нортон. Можешь согреть меня?       Но в комнате было тепло.        Неумелые завывания Нортона, походившие на тихую колыбельную, показались Наибу такими родными. На мгновение он ощутил себя в руках матери. Легкие покачивания из стороны в сторону… Как волны. "Мне нужно было совсем немного больше времени", — думал наемник, вдыхая легкий аромат морского бриза, просачивавшийся в их комнату, закрывал глаза, представляя, как они сидят на берегу моря и ветер играет с волосами Нортона. Наиб не сможет сдержать свое обещание, Он не сможет подарить ему ни моря, ни свободы, которую тот так желал.       Попросить прощения Наиб тоже не успел — попытка что-либо сказать меркла в сознании и возникало ощущение, что язык просто отрезали. Каждое мгновение, проведенное с шахтером, вызывало теплоту, но дно души пронзало холодное одиночество. Он смотрел на Нортона, который пытался успокоиться, но каждый судорожный и прерывистый вздох звучал как эхо неотвратимых прощаний. Старался запомнить каждую черту его лица, каждую неровность шрамов, движение, мелодию завываний.        Слабеющие пальцы хватаются за ткани рубашки, в это касание Наиб вкладывает всю боль, что раздирает грудь. Возможно, это то, что называют сожалением. Был ли Нортон счастлив рядом с ним? Достаточно любви смог дать ему наемник? Будет ли счастлив без него?       «Прости меня», — безмолвно выдохнул наемник, прикрывая глаза и осознавая, что это не избавит их двоих и, в особенности Кэмпбелла, которого он оставляет одного, от раздирающей горечи, но, возможно, немного облегчит бремя, которое давит на душу.        Кэмпбелл укачивал его на руках и шептал неразборчивые нежные слова, вдыхал родной запах, зарывался носом в шею, не желая нарушать покой, но одновременно пытаясь спрятаться и почувствовать себя в безопасности. Боль в груди вырывалась кашлем, дышать становилось труднее...

Глава 9, Побережье

      Убаюкивающий тихий звук теплых волн, ласкающих чистый песок, колыбельная для двоих. Под голыми пальцами щекотливо ощущались песчинки, забиваясь между и норовя залезть под ногти. Волосы старателя шевелил играючи ветер, доносивший свежий запах бриза, утешающе бережно окутывал со всех сторон шум прибоя. Касание, заставившее сонливо приподнять шрамированное лицо..       — Наиб?       Субедар стоял совсем рядом, но ничего не говорил. Широкие шорты и накидка, едва прикрывающая грудь, сброшенные рядом сланцы, повязка на собранных волосах. Взгляд неверяще жадно задерживался на каждой детали необычного для наемника костюма, словно это больная выдумка сознания. Нортон даже не сразу обратил внимание на окружение, впадая в сильное замешательство, но растворяющееся в моменте.       Голубые глаза смотрели как всегда прямо и ровно, но как-то иначе. Кэмпбелл с вымученным и судорожным вдохом всматривался, на этот раз осознавая, что именно передает родной взор. Теплая и тихая печаль, застывшая в них будто навсегда, несла в себе только одну очевидную, но неозвученную кем-то из суть.       Доказательство тому отсутствие на бедре даже малейшего следа того, что убило наемника. Грудь больше не болела и дышалось так легко и свободно. Может быть не это страшный сон? Может та реальность, в которой все было обречено на страдания, была его персональным кошмаром и Нортон просто задремал здесь, на берегу, теперь плачет, взывая того к непониманию? Руки сжимаются и разжимаются безотчетно, пальцы касаются чужого колена в попытке убедить себя в отсутствии галлюцинаций и наваждения. Теплая кожа и едва слышная усмешка, донесшаяся сверху, снова заставляют поднять голову и зажмуриться от солнечного света. Если это сон, то он хочет остаться здесь. Ему не хочется просыпаться после такого сна. Пальцы крепко держат ткань шорт, не желая расставаться с гуркхом в неожиданном пробуждении, зацепиться хоть за что-то в надежде остаться. Наиб будто слышит его мысли, опускаясь на колени.       — Пойдем со мной, Нортон. — Протянутая навстречу рука словно в нежелании и опущенные голубые глаза. Дрогнувший голос Субедара предельно замечен. У него нет другого выхода. Проводник. Такова расплата за грехи?       — Куда?       — Как куда? Столько всего. Зарою тебя в песке и оставлю умирать. Пойдет? — Он усмехается, печально покачивая головой. Какая неуместная фраза вышла...       Едва успел договорить. Крепкий хват ладони, переплетение пальцев неумело и неловко, и жадные объятия. Жмутся губы старателя к родной макушке, пока тот прячет лицо в изгиб шеи, шумно вдыхая запах. Время, казалось, остановилось, даря им возможность просто быть. В тихом смехе звучит беззаботность. Они заваливаются на песок, не отпуская друг друга ни на секунду, прижимаясь все ближе, ласково и обрывисто проводя по всему телу пальцами, задерживаясь на спине, талии, щеках и волосах. Каждый миг был наполнен особым смыслом, словно окружающий мир обнял их своими теплыми ладонями и позволил главное – счастье быть вдвоем.       — Я люблю тебя, Наиб, — шепчет мужчина, мягко припадая к родным сухим губам и придерживая лицо в своих широких ладонях. — Больше не оставляй меня, ладно?