Chapter VI
28 января 2025 г., 18:00
Новый год — прекрасное время для людей, у которых есть семья или огромное древо друзей. Это любимый праздник детства. Это время, когда ощущается магия жизни, которая пахнет мандаринами, звенит бокалами и сияет разноцветными огнями гирлянд. Раньше казалось, что сама жизнь замирает в предвкушении чего-то удивительного, как будто вот-вот произойдёт чудо. Тэхён замирал вместе с миром, но не сейчас. Сейчас нет ни времени на волшебство, ни веры в него. Есть только лёгкая тоска по временам, когда чудеса казались реальными и когда вся семья была рядом с ним.
Ким помнил: когда-то этот день наполнялся семейным теплом, шутками, приготовлениями, запахами блюд и звуками салютов. Каждый год начинался практически одинаково: мама поднимала его рано утром, он помогал готовить вкуснейший ужин, позже они убирались и украшали праздничный стол красивым сервизом и свечами.
С наступлением вечера Тэхён замирал в ожидании. Едва часы пробивали десять вечера, Ким с широкой улыбкой подходил к входной двери и топтался у порога. С минуты на минуту должна была собраться вся фамилия, и тогда начнётся самое интересное.
Были времена, когда Тэхён любил этот праздник, потому что он наполнял его глаза сиянием. А ещё у их семьи была традиция — Ким её безумно любил: в каждую новогоднюю ночь дедушка преподносил внукам несколько крупных купюр и говорил держать как можно крепче под бой курантов, чтобы богатство водилось. Тэхён всегда сжимал их настолько сильно, что костяшки белели, и проговаривал про себя: «Я обязательно буду богатым».
Будучи в довольно юном возрасте, он обожал эту традицию, и, судя по тому, что денег у него достаточно, возможно, самовнушение ритуала сработало. Но, честно, взрослый Тэхён, если бы точно был уверен, что подобный обряд определяет будущее, стал бы держать в руках сердце, чтобы любовь водилась.
Это были счастливые моменты в его когда-то беззаботной жизни. Раньше они приносили ему счастье, но сейчас, вспоминая о том времени, возрождая в памяти семью, он чувствовал горечь. Сердце болезненно сжалось, заставив до боли прикусить губу, чтобы предательская слеза не скатилась по его щеке.
В этом году Тэхён снова на дежурстве, и был искренне этому рад. Будь он дома, в одиночестве, просматривал бы семейные кассеты и плакал, потому что праздника больше нет и того, кто создавал для него магию и чудо, — тоже.
Больничные коридоры сверкали холодным белым светом. Ёлка, что стояла посередине, должна была радовать персонал и пациентов, создавая видимость праздника, но выглядела она бедно. Новогоднее дерево казалось серым, игрушек на нём не было — только огоньки. Те не спасали атмосферу. Они были почему-то синего цвета и вгоняли в странную апатию, совсем не вызывая положительных эмоций. Хотя, может, лишь он так видел атмосферу больничных стен.
Стены и окна тоже были украшены. Снежинки для окон создали дети, которые лежали в разных отделениях Сеульской больницы, а гирлянды для стен закупила больница, и выглядели они максимально скудно. На одной из стен висела одна такая. Она выглядела одинокой и тусклой, прямо как Ким. Не только у Тэхёна не было ощущения праздника — больница всецело разделяла его чувства.
— Как всегда, — бросил Юнги, встречая кардиохирурга в главном холле после обхода пациентов. — Что ни праздник, то мы на работе.
— Прискорбно, правда? — с грустью произнёс Тэхён, лениво облокотившись на стойку.
— Есть такое, Ким. А олух мой где? — спросил Мин, вертя головой в поисках Пака.
Сегодня, как и в Рождество, они снова дежурили вчетвером. Четырёх дней передышки после встречи с Чонгуком оказалось катастрофически мало, чтобы понять, как следует себя вести с ним. Сколько бы ни думал, ни к чему и не пришёл. Естественно, на работе он будет вести себя более чем профессионально, ни словами, ни поведением не выдавая своего напряжения, но вот внутренний голос не оставит его в покое ни на минуту. Он был уверен в этом.
Тэхён бросил взгляд на настенные часы, пока Юнги продолжал пристально осматривать холл, выискивая затерявшегося интерна. Стрелки указывали, что вскоре наступит полночь. Через несколько минут за больничными окнами раздадутся звуки салютов, и их искры осветят тёмное небо. Громкие голоса будут доноситься с улицы, свидетельствуя, что люди пребывают в моменте счастья. Это прекрасно. Но Ким специально находился в центре больницы, чтобы быть подальше от окон — ему не хотелось слышать радостные возгласы. Хирургу не до радости. Он не чувствовал праздника, но всё же надеялся, что Новый год принесёт хоть немного света в его жизнь.
— Может, поедем после смены к тебе, хоть вдвоём отпразднуем? — поинтересовался Тэхён, отвлекая друга от поисков.
— Напьёмся? — уточнил Мин, пересекаясь взглядом с Кимом, и в его глазах можно было заметить промелькнувшую искру радости.
— С тобой всегда «за», — протянул кардиохирург.
На сердце Тэхёна стало немного легче от понимания, что Мин Юнги есть в его жизни — человек, рядом с которым он чувствует себя комфортно, и его ощущение одиночества притупляется.
С Мином они познакомились ещё в университете. Тэхён словил его после пар и попросил помощи с экзаменом. Со временем они стали слишком близки, чтобы называться знакомыми. Да и, как считает Ким, «друзья», как характеристика их отношений, тоже не совсем корректное определение. Близкие люди, возможно. Семья — звучит более подходяще.
— Замётано тогда, — подмигнул торакальный хирург.
— А с вами можно? — явился из-за угла Пак Чимин.
Интерн широко улыбался, мягким шагом подходя ближе к хирургам. Тэхён на его месте улыбался бы нервно, потому что Юнги ему его пропажу так просто не спустит с рук. Мин не приветствует, когда в рабочее время интерны разгуливают без дела. Свободен? Сиди, анамнезы изучай.
— А ты едешь домой штудировать учебники анатомии, — бросил торакальный хирург и постучал папкой, которую всегда держит в руках, по голове Чимина.
Пак закатил глаза. Пусть работали они всего ничего, Чимин решил последовать словам старшего, а именно Чон Хосока, принять и свыкнуться с тем, что получать папкой он будет постоянно, а его знания будут регулярно принижать. Интерн хотел верить, что с Юнги может быть так же, как и с одноклассниками в детстве: если никак не реагировать или реагировать сухо, то хирургу надоест. Но, не хотелось бы разочаровывать Пака, с Юнги так не сработает.
— Спокойно сегодня, — проговорил Чимин, чтобы как-то заполнить тишину, что наступила после их краткой беседы. — Я думал, армагеддон будет.
Тэхён и Юнги, до этого спокойно перебиравшие бумаги, переглянулись, одновременно ощутив неладное, и нервно сглотнули. Затем оба синхронно повернули головы в сторону интерна, и их взгляды стали одинаково тяжёлыми. Хирурги прожигали Пака глазами. Юнги, казалось Чимину, и вовсе устраивал ему в голове инквизицию.
Мин медленно положил папку на стойку, прикрыл глаза, шумно набрал воздуха в лёгкие, так же шумно выдохнул и снова вцепился взглядом в интерна. Пак весь поджался, ощущая, будто через несколько минут его жестоко расстреляют.
Юнги именно это и делал в своей голове. За что на него взвалили этого нерадивого интерна?
— Если ты мне накаркаешь сейчас беду, я тебе уши откручу. Такие слова не произносятся в больнице, олух! — твёрдо и со злостью прошипел торакальный хирург.
И, прежде чем младший успел что-либо ответить, Юнги с глухим хлопком приложил его папкой по голове.
Чонгук, который стоял неподалёку, изучая материал, что принёс ему Тэхён, тоже заметно вздрогнул от напряжённого тона хирурга.
«Мда… Мина стоит побаиваться», — подумал он.
Мгновение тишины окутало помещение, но её резко прервал звонок телефона в приёмной. Звук разрезал воздух, заставив всех вздрогнуть. Юнги обернулся на телефон, прожигая аппарат взглядом, желая его сжечь. Мин предчувствовал кошмар. Ночью не звонят по пустякам. Точно не в хирургию. Не став дожидаться, пока медперсонал снимет трубку, торакальный хирург самостоятельно ответил на звонок.
— Слушаю!
Внимательно вслушиваясь в голос на другом конце провода, Юнги заметно хмурился. Он поджал губы, а рука, что лежала на стойке, вмиг сжалась в кулак.
Торакальный хирург молчал, стараясь не пропустить ни слова. Затем, сбросив вызов, начал молниеносно набирать другие номера.
— Готовьте операционные. Немедленно вызовите дежурных анестезиологов! — громко распорядился Мин, не оставляя места для вопросов.
Чимин глазами был прикован к Юнги, а Чонгук всматривался в напряжённого Тэхёна. Даже не зная деталей, все поняли: что-то серьёзное. Они — Чонгук с Тэхёном — переглянулись. Всего на долю секунды заглянули друг в друга, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, насколько сильно Ким напрягся в этот момент. Интерну казалось, что он даже мог физически ощутить, как беспокойство заставляет тело хирурга дрожать. Отчего-то Чон был уверен, что Тэхён действительно дрожит. Самое странное в этом моменте — ощущение, будто Чонгук мог его чувствовать. Это напугало и заставило резко опустить взгляд в пол.
Чонгуку бы хотелось развить свои мысли на этот счёт, но твёрдый, глухой голос Мин Юнги, заставил разум замолчать:
— У нас тяжёлый случай, — сообщил торакальный хирург, обращаясь исключительно к Тэхёну. — Автомобильная авария. Мужчина 36 лет: тампонада сердца, разрыв лёгкого и гемоторакс, — проинформировал кратко. — Ким, работаем вместе. Женщина 27 лет: гиповолемический шок, разрыв селезёнки и отслойка плаценты. Мы занимаемся мужчиной, женщиной займутся другие дежурные, — отдал приказ Юнги. — Олух! — злостно выплюнул напоследок хирург, словно это интерн виноват в происходящем, и в спешке удалился в операционный блок.
Чонгук снова поднял глаза на Тэхёна, желая словить его взгляд ещё раз до того, как тот удалится. Ким нервно покусывал нижнюю губу, слишком быстро перебирая документы, которые изучал до того, как поступил звонок. Нервозность и напряжение сочились в организме хирурга вместо крови. Кончики пальцев Чона покалывали. Ему хотелось потянуться, прикоснуться, сказать хоть что-то, чтобы немного унять тревогу хирурга, но слова застряли в горле, а руки онемели.
Сложив всё в одну стопку, Тэхён резкими движениями пригладил врачебный халат и окинул взглядом интернов. Чонгук продолжал пристально изучать его, и от этого взгляда Тэхёну хотелось сбежать. Казалось, на него смотрят под микроскопом — всё, что скрывается от людского глаза, вдруг обнажается под линзой. Все его поры, все неровности кожи, все изъяны теперь видны, и от этого Ким сжался ещё сильнее. Сплошной стресс в эту ночь.
— Идите в скорое отделение, — дал указание кардиохирург, тяжело выдохнув. — Дежурьте там, если что-то срочное, звоните в операционную, — бросил напоследок и так же быстро умчался вслед за Мином.
Чонгук нервно поджимал губы, стараясь не разбираться, что именно его напрягает в этом дне и моменте больше всего. Слишком много Тэхёна стало в его жизни, слишком много волнений о нём, размышлений о состоянии и странных желаний, таких как прикоснуться к нему.
Чонгук с тяжёлым вздохом воссоздал в памяти лицо Кима, стараясь отыскать в его выражении всё, что только удастся, чтобы прочувствовать Тэхёна полностью. Чимин же продолжал стоять, потупив взгляд в пол, не в силах осознать, что обвинения Юнги беспочвенны. Случившееся произошло потому, что кто-то слетел с трассы, а не потому, что он бросил неосторожные слова, о которых даже не был в курсе.
Каждый из них пребывал в своих мыслях и не торопился вернуться к работе. Никто не спешил покидать хирургию и отправляться в отделение скорой.
***
Чон сидел вместе с притихшим Паком в отделении скорой помощи. Особо их навыки здесь не требовались, так как своих работников полно, но сослать их куда-то же надо было. Чонгук пытался читать анамнез одного из пациентов, который поступил вчера, но мысли, как назло, крутились лишь вокруг Тэхёна. Он уже готов был застонать от обречённости. Какого хрена? С двенадцати лет ему никак покоя не даёт, хоть и находится не в поле его зрения. Даже вне его досягаемости пребывал. А теперь что? Теперь к нему можно прикоснуться. Добивало то, что он хотел это сделать, но постоянно одёргивал себя, так как это совсем неуместно в их новой реальности. — Айщ, — прошипел со злостью интерн и закрыл карту пациента. Бессмысленно что-то пытаться читать, когда мозг никак не хочет воспринимать написанное. — Ты чего? — поникшим голосом поинтересовался Чимин. — Ничего, — бросил в ответ Чон и покинул отделение, направляясь на крышу, где точно можно побыть в одиночестве и подышать морозным воздухом. Может, отрезвит. В одном халате Чонгук вышел на открытое пространство. Мороз мгновенно пробрал до костей, вызвав сильную дрожь в теле и заставив его обхватить себя руками, будто это могло помочь согреться. В последние дни он слишком много думает о Киме. Даже не так. Тэхён вообще не выходит из головы с момента их встречи в Рождество. Боже, да он словно вернулся в ту треклятую зиму, потому что именно тогда думал о нём столь много. Началось всё в тот прекрасный зимний вечер на катке. Чонгук прикрыл глаза, уже не ощущая морозный холод, и погрузился в воспоминания. Наверное, он всегда знал, что Тэхён не относился к нему как к другу. Ким всегда был с ним слишком мягким и открытым, обходительным и заботливым. Его взгляды всегда были направлены лишь на него, и Чонгуку это льстило. Он, будучи малым ребёнком, чувствовал себя особенным, и ему это до безумия нравилось. Именно поэтому он старался проводить с Тэхёном больше времени. Да, звучит слишком эгоистично, но ему нравились робкие Тэхёновы улыбки, невесомые, осторожные прикосновения, и глаза… Глаза Кима смотрели на него иначе, не так как другие. В них было слишком много нежности. На друзей так не смотрят — он понимал это ещё в детстве. Если бы родители об этом узнали, точно сказали бы, что это неправильно. Но Чонгук молчал о деталях, следуя фразе старшего: «Понятия «правильный» и «неправильный» — заведомо ложные». Вспоминая те времена, Чон помнил, как моментами спускал себя и Тэхёна с заоблачного мира, напоминая, что они всего лишь дети и перерастут это. Как бы ему ни нравилось то, что происходило, он знал, что всё закончится. Но с течением времени они лишь сильнее привязывались друг к другу. Особенно — Тэхён. Тэхён… Тот день на катке стал первым поворотом, когда Чонгук впервые потерялся. Он не знал, как реагировать на столь откровенный поступок Тэхёна. Он стал слишком особенным для старшего. Но соврёт, если скажет, что мгновение не поразило его. Чон был в замешательстве, когда Ким коснулся его губ, а слёзы, которые покатились из чужих глаз, болью отозвались в собственном сердце. Чонгук тогда впервые узнал, что такое чувствовать кого-то. Он, совершенно не зная причину чужой слабости, всем нутром ощущал отчаяние, которым был пропитан друг. Чон не спал тогда всю ночь. Вертелся в кровати, вспоминал о том мгновении, и каждый раз те короткие секунды отдавались покалыванием в сердце. У него даже возникла мысль, а не заболел ли он, потому что вряд ли так должен реагировать организм. С того дня и по их встречу совместно с его матерью они не виделись. Чонгук не знает, избегал ли его Тэхён тогда или что-то с ним случилось, но каждый день, в котором отсутствовал Ким, парню не нравился. Прожитое время было пустым, ничем не наполненным. Единственное, что радовало Чона в те моменты, — воспоминания. Пусть они и были с привкусом соли на губах, он из раза в раз возвращался к тому мгновению в мыслях, отчаянно желая узнать, каково это прикасаться к Тэхёну без солёной воды на устах. Но эти мысли довольно быстро исчезли из его детской головы. Знал ли Ким тогда, с кем знакомился? Вопрос, который никак не давал покоя. Наверное, знал, раз плакал. Лао-Цзы писал: чтобы нечто сжать, необходимо прежде расширить его. Чтобы нечто ослабить, нужно прежде укрепить его. Чтобы нечто уничтожить, необходимо прежде всего дать ему расцвести. Чтобы нечто у кого-то отнять, нужно прежде дать ему это. Тэхён так и сделал. Он позволил ему сначала расцвести, потому что тогда Чонгук впервые осознал, что влюбился в другого человека. Пусть эти чувства были хрупкими, совсем не окрепшими, детскими и наивными, но они были. Чон, позволяя себя любить и принимая чужую любовь, не остался в стороне. Стрелы дурацкого амура его тоже зацепили. Но Ким слишком быстро его уничтожил. Тэхён расширил его сердце до чувств и заставил жизненно важный орган не только перекачивать кровь. Укрепил его ощущение важности в чужой жизни. Ким словно ухаживал за цветком: поливал его, вытирал пыль, наблюдал за тем, как он цветёт. Дал ему нежность, заботу, любовь. Привязал к себе. А в следующее мгновение разбил. Подобрал горшок, в котором он прорастал, и с силой швырнул на землю, оставляя после себя острые осколки и сломанные лепестки. Но Чонгук ведь был счастлив с ним. Не важно, в каком плане. Он просто был счастлив. Именно это понимание и ощущение не позволяли ему относиться к Тэхёну с ненавистью, несмотря на то, что он сильно разочаровался в нём тогда. Чонгук склонен считать, что разочарование — слишком малая плата за счастье. Но, чтобы прийти к этому, ему понадобилось много времени. Его мама с этими словами навряд ли согласилась бы. Чонгук дрожал от холода, но с крыши уходить не собирался. Телефон молчал — значит, операция не закончилась и никаких экстренных пациентов не поступало. Поэтому он остаётся стоять на морозе. Снега выпало достаточно, и чтобы отрезвить голову, которая снова плывёт от мыслей о Тэхёне, интерн набрал снега в руки и умыл им лицо. Подобное бодрит получше любого кофе. Растерев лицо снегом, Чон встряхнул головой и уставился взглядом на панораму ночного Сеула. Город оживлён, как никогда прежде. Салюты не смолкают. Столица светится слишком ярко, и это неимоверно раздражало Чонгука. Потому что, пока за стенами больницы праздник, в больничных коридорах стены пропитаны мольбами и болью. Он не знал, что происходило сейчас с Тэхёном, но у него внутри была буря. Сердце нервно стучало от волнения за Кима, руки дрожали, лицо горело… — Вот тебе это нужно? — поинтересовался у небес Чонгук и агрессивно пнул снег. Вот как ему вернуться в привычный мир без Тэхёна в нём, как это было последние годы? Стоило его только увидеть, и тот, будто навечно в мыслях поселился, не позволяя ни единого вдоха сделать без воспоминания о нём. — Чёрт! Самое ужасное, что появление Кима в его жизни помогло осознать одну самую важную истину, которую Чонгук скрывал от себя: он не ощущает и доли того, что чувствовал когда-то к Тэхёну, в отношении другого человека. Это кажется настолько смешным, что будь у него хоть капля сил, он бы рассмеялся. Истерично, правда, но всё же. А вот на небесах, должно быть, ухахатываются от собственного отменного чувства юмора. Это ж надо было так вляпаться… До ужаса смешно осознавать, что его детская влюблённость не стоит вровень с теми взрослыми чувствами, которые у него есть сейчас. Они вообще должны были забыться, уйти в небытие, выцвести, подобно ткани на солнце, засохнуть, подобно цветку, но он их чувствует… — Да, — ответил на входящий вызов интерн. Ему очень не хотелось возвращаться так рано вниз, но работа не ждёт. — Я иду, — бросил он Чимину и ушёл с крыши.***
В новогоднюю ночь в больнице царило напряжение. Каждый работник был им пропитан, особенно хирурги. Две операционные были заполнены людьми, которые изо всех сил боролись за жизни своих пациентов. В одной из них Тэхён и Юнги слаженно работали над мужчиной с тампонадой сердца и гемотораксом. Ситуация была критической с самого начала, но никто из них не позволял себе думать о худшем. Хирургические инструменты мелькали в руках, под светом ламп блестели капли крови, а редкие звуки фейерверков за окном звучали кощунственно. Битва за жизнь длилась уже два часа. Все силы были вложены в попытки восстановить разорванное сердце, но с каждой минутой шансы пациента стремительно таяли. Все понимали, что теряют время, но продолжали бороться до последнего. Тэхён сконцентрировано смотрел на мониторы, отмечая падение показателей. — Адреналин! — скомандовал он медсестре. В какой-то момент мониторы издали протяжный сигнал — сердце пациента остановилось окончательно. Несколько секунд тишины показались вечностью. Мин Юнги попытался вернуть контроль: — Разряд! — крикнул он. — Нет пульса, — произнесла медсестра. Они продолжали реанимационные действия ещё десять минут, которые тянулись как часы. Но попытки были тщетны. Юнги тяжело вздохнул, снял перчатки и бросил их в контейнер для отходов. — Время смерти — час ночи двадцать две минуты, — его голос прозвучал хрипло и твёрдо. Операционная затихла. Это была поражающая своей гулкостью тишина, когда не слышно было даже дыхания. Торакальный хирург, не говоря ни слова, первым покинул помещение. Его фигура исчезла за дверью, оставив остальных в оцепенении. Тэхён не сразу последовал за ним. Он медленно снял перчатки, маску и халат, ощущая, как напряжение сменяется опустошением. Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Интересно, на врачей это тоже распространяется? Чего ему ждать тогда от этого года, если начался он со смерти? Покинув операционную, Ким направился в раздевалку, надеясь найти там Юнги, но комната оказалась пустой. Он тяжело опустился на пол возле скамейки и прислонился спиной к холодной стене. Голова склонилась, а руки безвольно опустились на колени. Перед глазами всё ещё стояли кадры из операционной, а звуки аппаратов эхом звучали в ушах. Да, это был далеко не первый пациент, которого он потерял. Далеко не первый, кого не удалось спасти. Врачи всегда сталкиваются со смертью. Это неизбежно. Но от этого легче не становится. Каждый раз ранит. Да, врач — не бог, а всего лишь человек, бессильный перед лицом смерти. Как бы они ни старались спасти того мужчину, смерть сегодня выиграла. Они проиграли. Через несколько минут в раздевалке раздались шаги. Это был Чонгук. Он тихо прошёл внутрь и присел напротив, опёршись руками о колени. Несколько минут он молчал, изучая состояние кардиохирурга. По одному взгляду стало понятно, что Тэхён разбит. Казалось, тот потерял абсолютно все силы, что в нём были. От Кима исходила аура отчаяния, сожаления и скорби. Чонгук хотел бы к нему подойти, сесть рядом, положить руку ему на плечо, но это было неуместно. По крайней мере, он так считал. Они ведь совершенно не в тех отношениях, чтобы позволять себе столь близкий контакт. Интерн смотрел на него, сжимал свои руки, а затем негромко спросил: — Ты как? Тэхён поднял взгляд, и Чонгук замер перед его глазами, словно олень перед светом фар. Он забыл, как дышать, потому что в глазах Кима было столько всего, что становилось страшно. По коже интерна пробежали мурашки, а волосы на руках встали дыбом. Его пугал чужой взгляд. Там боль, усталость, печаль, горечь, измученность, бессилие… — Нормально, — коротко ответил он, но слова шли вразрез с тем, что плескалось в его глазах. — По тебе не скажешь, — мягко заметил Чонгук, пытаясь завязать разговор. Чону тяжело было смотреть на такого разбитого мужчину, в голове сразу возникли сотни вариантов, как сделать так, чтобы забрать немного чужой боли себе, чтобы Тэхёну хоть на толику стало легче. Хотелось облегчить его участь всеми возможными способами, пусть только подпустит к себе. — Бывает, — отозвался Ким. — Тэхён… — начал Чонгук, но был прерван. — Нормально всё, — отрезал хирург и поднялся на ноги, следом скрываясь в душевой. Чон прожигал спину Кима взглядом до последнего момента, пока тот полностью не скрылся за дверью. Лишь после того, как послышался характерный звук замка, Чонгук тяжело выдохнул и склонил голову к коленям. Вернуться бы в тот зимний вечер, где были спокойствие и беззаботность, а не сидеть здесь, когда жизнь напоминала сплошной дёготь. Мёд, видимо, весь в детстве съели.***
На крыше больницы было холодно. Зимний ветер пробирался сквозь слои одежды, а снежинки, летящие с серого неба, ложились на парапет, мгновенно тая. Юнги стоял, прислонившись к ограждению, и курил вторую сигарету подряд. Руки едва заметно дрожали, и это было явно не от холода. С потерей пациента он сталкивался не раз, но каждый оставил свой шрам. Сегодняшняя смерть не была исключением. Несмотря на хладнокровие и профессионализм, внутри он ощущал, как сердце разрывается. Его одиночество прервал мягкий скрип двери. Юнги мельком взглянул через плечо и заметил фигуру Чимина, который нерешительно вышел на крышу. Хирург не нарушил тишину, лишь так же быстро отвернулся, всмотрелся в ночной Сеул и сделал новую затяжку. Чимин, наблюдая за Мином, не знал, как к нему подступиться: стоит ли ему что-то сказать, стоит ли ему вообще нарушать одиночество хирурга, и не прилетит ли ему потом за это? Интерн топтался так несколько минут, прокручивая в голове самые разные варианты развития событий, но в конце несмело сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Пак, на свой страх и риск быть забитым той несчастной папкой, что постоянно находилась в руках Юнги, вытянул наушники из кармана, вставил их в уши Мина и включил музыку в телефоне. Юнги никак не реагировал на чужие действия. Не обернулся, не нарушил молчание, не одобрил, но и не стал протестовать. Скорее всего, ему было абсолютно всё равно, что сейчас с ним пытались сделать. Он физически находился здесь, на крыше, но мыслями был за сотни вёрст отсюда. Негромкое звучание классической мелодии раздалось в ушах хирурга. Он растворился в нотах и сорвался. Каким бы грубым он ни был с виду, какими бы словами ни кидался, в душе он мягкий и чувствительный. Сколько бы лет практики ни прошло, сколько бы пациентов он ни потерял, Мин всегда болезненно переживал уход каждого и оплакивал их горько и сильно. Дыхание Юнги затруднилось, грудь словно сдавил невидимый корсет, который не позволял лёгким работать на всю, а по щеке скатилась первая слеза. Он не пытался её смахнуть, лишь сильнее затянулся горьким дымом. Чимин не был знаком с философией, но помнил, кто-то точно писал, что, когда мы воспринимаем ухом ритм и мелодию, у нас меняется душевное состояние. Пак надеялся, что, будучи скрытым от мира звуками классической мелодии, Юнги сможет пережить боль, что накрыла его после потери пациента.***
Вода стекала по коже, смывая усталость и горечь последних часов. Шум воды заглушал всё, но не мысли. Тэхён выключил душ и, задержавшись на мгновение, опёрся лбом о холодную плитку. Это было короткое уединение, но оно дало ему немного времени на передышку. Видеть себя в отражении зеркала совсем не хотелось, поэтому Ким старался избегать зеркальную поверхность, чтобы не упереться взглядом в измождённого, потухшего себя. Накинув полотенце на бёдра, он вышел из душевой в раздевалку. Воздух был прохладным, и кожа вмиг покрылась мурашками, но Тэхён не обратил на это внимания. Глядя в пол, тяжело вышагивая, хирург споткнулся взглядом о чужие ноги. Он замер на пороге раздевалки и скользнул глазами вверх. Чонгук всё ещё сидел на полу, спиной подпирая шкафчики. — У тебя работы нет? — голос кардиохирурга прозвучал резко и сурово. Чонгук поднял взгляд, явно не ожидая такого тона. В глазах интерна читалось замешательство. Он тут сидел, ждал, чтобы оказать поддержку, потому что видел и чувствовал, что Ким не в порядке, а наткнулся лишь на чужую грубость. — Ты же не в порядке, — тихо ответил он. Его голос был мягким, совершенно противоположным голосу кардиохирурга. Тэхён фыркнул, повернувшись к своему шкафчику. Ему не нравилось, что за ним наблюдают в момент, когда он слаб и уязвим. Особенно раздражало, что свидетелем этого являлся Чонгук. — Мы снова стали друзьями? — продолжил он, открывая дверцу и вынимая оттуда чистую одежду. — Займись работой, иначе такими темпами в операционную попадёшь нескоро. Будешь, как Чимин, утки менять. Ким говорил безэмоционально, стараясь соблюдать холод, и ему это удавалось, потому что каждое слово отталкивало Чонгука всё дальше от него. — На скором приёме нет работы? Иди анамнезы изучай. Я даю тебе час. Через час расскажешь мне всё про травматический разрыв сердца, — добавил хирург, надеясь, что интерн сейчас же покинет раздевалку, оставив его в одиночестве. Но Чонгук продолжал сидеть на полу, не сводя с него глаз. На мгновение он поджал губы, ощутив неприятное покалывание в области сердца. Возможно, мышцу сдавило — Чон хотел верить в эту версию, а не в то, что ему неприятно видеть подобную жестокость в свой адрес от Тэхёна. Прикрыв глаза на долю секунды и сделав глубокий вдох, Чонгук негромко заговорил: — Травматический разрыв сердца — это редкая, но чрезвычайно опасная травма, при которой происходит разрыв стенок сердечной мышцы… Тэхён его не слушал. Он медленно натягивал чистую форму, мысленно всё ещё находясь в операционной. Его руки работали автоматически, застёгивая халат, пока мысли оставались прикованы к тому мужчине, которого они не смогли спасти. «Шансы были слишком низкими, — твердил он себе, пытаясь оправдаться. — Мы сделали всё возможное». Хирург хлопнул дверцей шкафчика, прервав свои размышления, и направился к выходу, не удосуживаясь ни взглянуть на Чонгука, ни сказать ему что-нибудь. —… правый желудочек чаще всего страдает, — продолжал интерн, наблюдая за ним. Последнее слово утонуло в хлопке двери. Чонгук тяжело вздохнул, прикрыл глаза и откинул голову назад. Что это сейчас было? Он серьёзно разволновался о состоянии Тэхёна до такой степени, что стерпел каждое грубое слово и даже не подумал ответить тем же? Мысли вернулись в прошлое. Когда-то он смотрел на Тэхёна так же, с трепетом и волнением. Тогда они были безумно близки, и Чон беспокоился о каждой пропаже Кима и каждой смене его эмоций. Он смотрел на него сейчас так же, как смотрел в их первую встречу, когда старший стремительно унёс свои ноги прочь от него. Это точно ненормально! — Нужно увидеть родителей, и это наваждение сойдёт, — произнёс в пустоту Чонгук, стараясь убедить себя, что встреча с семьёй вытеснит мысли о Киме из головы. В детстве, правда, это ни разу не сработало.***
Тишина в отделении с новорождёнными была почти осязаемой, мир здесь словно замер, чтобы не потревожить этот уголок безмятежности. Тэхён стоял в дверях, оглядывая просторное помещение с рядами кювезов и кроваток. Он здесь частый гость — моменты здесь становились его тихой отдушиной после особенно тяжёлых смен. — Хочешь зайти? — спросила дежурная медсестра. — Если можно, — нерешительно и слишком слабо прозвучал голос хирурга. Стоило только покинуть одно пространство с Чонгуком, как вся грубость, холодность, жестокость и резкость — испарились. На смену им пришло обычное, такое простое и слишком распространённое, ненавистное чувство бессилия. В такие моменты ноги сами приводили его в неонатальное отделение. — Конечно, доктор Ким, — тепло ответила она, понимая, зачем он здесь. Следуя всем правилам, Тэхён тщательно продезинфицировал руки, надел стерильные халат и маску и вошёл в помещение, где находились новорождённые, лишённые каких-либо патологий. В полумраке палаты, освещённой только мягким светом из коридора и лампами у кювезов, лежали крохотные, хрупкие малыши. Все они сладко и беззаботно спали, закутанные в тёплые одеяльца. Их маленькие грудки поднимались в такт дыханию, а лица, такие чистые и невинные, были почти неподвижны. Тэхён утопал в этом безмятежном спокойствии. Мужчина обошёл нескольких новорождённых, внимательно осматривая их. Взгляд, обычно полный усталости и профессиональной сосредоточенности, смягчился. Здесь, среди этих крошечных существ, ему становилось немного легче. Здесь не требовалось надевать маску взрослого, прошедшего огонь, воду и медные трубы; можно было сбросить весь груз с плеч и души, что тянул его к земле, и просто позволить себе побыть истинным собой: слабым, уставшим, потрёпанным жизнью человеком. Главное — никто из присутствующих здесь его не осудит. Потому что в этом пространстве они равны — одинаково слабые: просто кто-то от недавнего появления на свет, а кто-то от тяжести дней. Вдруг Тэхён заметил, как один из малышей проснулся. Его глаза все ещё не до конца раскрылись, движения были неуклюжими, пальчики, маленькие и тонкие, сжимались и разжимались, а губы складывался в гримасу, будто он вот-вот собирался заплакать. Ким подошёл к нему ближе. — Я могу взять его на руки? — тихо спросил он у медсестры, стоявшей неподалёку. Получив утвердительный кивок, Тэхён осторожно подхватил малыша, поддерживая головку. Его движения были уверенными, но мягкими — сказывался многолетний опыт общения с такими хрупкими созданиями. Карапуз был совсем маленьким, его тельце помещалось в руках хирурга, и, казалось, одно неловкое движение могло ранить кроху. Малыш успокоился почти сразу, уткнувшись крохотным носиком в грудь Тэхёна. Хирург слегка покачал его, стараясь дышать тише. Сердце замедлилось и начало биться в размеренном ритме, находя покой в этом мгновении. Ким прикрыл глаза, сосредотачиваясь на тепле, которое исходило от ребёнка, и на его тихом дыхании, полностью растворяясь в этом моменте. Дети были его отрадой в самые тяжёлые моменты жизни. Ещё с интернатуры он постоянно топтался в неонатальном отделении, из-за чего доктора никак не унимались, спрашивая, точно ли ту специализацию он себе выбрал. Тэхён уверен — он не прогадал с профилем. В операционной он борется за чужие сердца, а сюда приходит, чтобы лечить своё. Карапуз постепенно засыпал, находясь в крепких мужских руках, а Тэхён отпускал боль как за пациента, так и свою личную, о которой никто не знал. Слёзы, что непроизвольно скатывались по щекам, чертили дорогу от его глаз до маски, которая прикрывала половину лица. Перед глазами плыло, Ким ничего не видел больше. Всё смазалось в непонятную серую массу. Мир за дверью продолжал свой беспощадный ход, но здесь, в тишине отделения с новорождёнными, Тэхён нашёл то, что помогало удержаться на плаву — маленькую жизнь, полную надежды. Чонгук, следуя неведомой силе, не решился оставить всё так, как есть, а по пятам последовал за Кимом. Не давало ему покоя состояние Тэхёна. Он беспокоился о хирурге, поэтому решил проследить, чтобы быть уверенным, что с ним ничего не случится. Чего Чонгук совсем не ожидал, так это того, что тот приведёт его в неонатальное отделение. Удивление смешалось с новыми вопросами, которые Чон хотел бы задать, но знал наверняка — ответы не получит. Чонгук стоял у стеклянной стены отделения новорождённых, наблюдая за Тэхёном. Хирург выглядел измождённым, слабым и разбитым. Но, несмотря на это, тот крепко держал малыша на руках. Плечи Кима подёргивались едва заметными рывками — то ли от напряжённого дыхания, то ли от тихих всхлипов. В груди Чонгука снова поднялся вихрь чувств, которые заставляли изнывать от желания прикоснуться к Тэхёну. Хотя бы руку на спину ему положить, чтобы хоть так оказать немного молчаливой поддержки. Отчего-то Чону не хотелось смотреть на чужую печаль, хотелось всеми силами забрать её себе или хотя бы унять на время. Вдруг в кармане завибрировал телефон, выдернув его из размышлений и отвлекая его от наблюдений за тем, кто волновал сердце. Чон вздрогнул и быстро достал устройство. На экране высветилось имя его девушки. Она, скорее всего, звонит, чтобы узнать, как он, поздравить с Новым годом или, может, просто услышать его голос. Но Чонгук нажал кнопку блокировки, убрал телефон обратно в карман и снова полностью сосредоточился на Тэхёне. Ему сейчас не хотелось говорить ни с кем, кроме того человека, который находился за стеклом. Время растянулось, и Чонгук потерял его счёт. Он не знал, как долго стоял там и сколько бы ещё простоял, впитывая каждое движение Кима, если бы не почувствовал лёгкое прикосновение к плечу. Обернувшись, интерн встретился глазами с Мин Юнги. Взгляд торакального хирурга был понимающим, но строгим. — Тебе лучше уйти до того, как Тэхён заметит тебя здесь, — тихо, но настойчиво произнёс Мин. — Почему? — озадачился Чон. — Если Ким посчитает нужным, сам расскажет, — ответил Юнги, при этом немного потирая переносицу, пытаясь подобрать правильные слова. — Но, правда, уходи, пока он тебя не заметил. Чонгук замялся и задумался на секунду. Уходить не хотелось. Но всё-таки кивнул и, без возражений, последовал наставлению Мина. Уходя, он ещё раз бросил взгляд через плечо. Тэхён по-прежнему не поднял голову. Казалось, мира за пределами той комнаты для Кима не существовало. Чонгук тихо вздохнул и покинул отделение. Он ощущал, что стал свидетелем чего-то слишком личного. Он снова увидел Тэхёна в уязвимый момент, тогда, когда тот позволил себе проявить слабость. Юнги продолжил стоять у стены напротив дверей отделения новорождённых, не желая проходить внутрь. Его привычно расслабленная поза не выдавала ничего лишнего, но на лице читались усталость и напряжение. Он был далеко не в лучшем расположении духа. Прошло немного времени, прежде чем Тэхён наконец вышел. Тот выглядел уставшим, но уже более собранным, сумел восстановиться за тот промежуток времени, что пробыл в палате с малышами, оставив там часть своей боли. — Давно стоишь? — спросил Ким, снимая маску с лица. — Нет, — коротко ответил Юнги, сокращая расстояние между ними. — Хотел сообщить, что другой команде удалось спасти только ребёнка. Его поместили в неонатальную реанимацию. На этих словах Тэхён на секунду прикрыл глаза, понимая, что сегодня никто из хирургов не справился со своей обязанностью — спасать жизни. — По прогнозам, у ребёнка большие шансы выжить, — продолжил Мин. — Он был практически доношенным. — Хочешь что-то добавить? — поинтересовался Ким, заметив, что друг нервно покусывает губы. — Да… — неопределённо протянул Юнги, взвешивая: стоит ли произносить то, что у него в голове, вслух или нет. Торакальный хирург сделал шаг к двери, ведущей из отделения, и открыл её, жестом предлагая Тэхёну идти за ним. Они вышли в пустой, тускло освещённый коридор, и Мин тихо заговорил: — Оставь надежду, всяк сюда входящий. Как бы это ни звучало, всем, кто переступает порог больницы, нужно оставить надежду. Никогда не знаешь, что может случиться на пути лечения, — голос звучал спокойно, но был пропитан горечью. — Несмотря на сильные травмы сегодняшних пациентов, у них были шансы выжить… Но у мужчины гипоксия вызвала отёк мозга, а у женщины остановилось сердце. Её пытались реанимировать, но… Тэхён внимательно слушал Мина, пока они неспешно возвращались в своё отделение. Его слова отчего-то приносили успокоение. Они словно были подтверждением, что их вины в этих смертях не было. Хотя Ким и так это знал. Но всё же… Мы можем многое знать, но поймём суть, лишь услышав из чужих уст. — Мы — люди — постоянно наступаем на одни и те же грабли надежды: надеемся на лучший исход и разбиваемся. Это проклятый круг. Я не знаю, сколько лет нужно проработать, чтобы действительно перестать попадать в эту ловушку, — закончил Юнги так же тихо. — Если перестать надеяться, что тогда останется? — спросил Тэхён, но остался без ответа. В больнице наконец наступила тишина. Стены, привыкшие к постоянному грохоту звонков, шагам по коридорам, неумолимым вызовам, сейчас казались пустыми и беззвучными. В отделении скорой не было ни экстренных случаев, ни лёгких травм — кто-то там сверху решил, что хирургам уже достаточно тяжких испытаний этой ночью. Часы показывали шесть утра, когда Тэхён и Юнги, уставшие до предела, вместе со своими интернами покинули стены больницы. Их смена на сегодня закончилась. Утренний холод пробирал до дрожи и отрезвлял отягощённый разум. Мороз неприятно щипал лицо, заставляя морщиться, а кожа, покрытая мурашками, требовала дополнительного тепла. Машины, скрывавшиеся в тёмных уголках двора больницы, отъезжали одна за другой. Ночной медперсонал торопился домой, чтобы застать последние минуты праздника или просто завалиться спать. Тэхён с Юнги не спешили никуда. Они неподвижно стояли, наблюдая и провожая спины коллег. Чимин тоже не стал задерживаться. Он поклонился старшим и поспешил скрыться с глаз. Чонгук тоже поторопился: откланялся и направился к авто. Тэхён не мог заставить себя отвести взгляд от чёрной машины. За Чонгуком снова приехала девушка. Он наблюдал, как Чон в приветствии целует губы своей второй половинки, мягко касается чужой щеки, проговаривая что-то неслышное, а следом скрывается в салоне. Тяжело выдохнув, хирург повернулся к профилю Мина и спросил безжизненным, глухим голосом: — Напьёмся? Юнги скосил взгляд в сторону Тэхёна, но не повернулся к нему всем телом. Сил не было даже на малейшие движения. Мин лишь сдержанно кивнул и так же глухо ответил: — Напьёмся. Хотелось бы напиться до забвенья, чтобы забыть абсолютно всё, чтобы вся жизнь стёрлась, словно следы от грифеля, по которым прошёлся ластик. Но так не бывает… Всё вернётся. Всё обязательно вернётся. Потому что даже ластик, стирая грифель, не в силах стереть отпечатки полос, что остались после написанного, он может стереть лишь серый цвет.
