Dos frases, un nombre. (2/1)

«Лололошка, ты только не наступай на те же грабли, что и Молли.» Короткая фраза въелась в душу, пускай и никогда ранее не звучала вслух. Он просто понимал ее. Просто знал, о чем она говорила, о каких граблях шла речь. Просто понимал, какую черту нельзя переступать ни в коем случае. И он верил этой фразе, неуверенно и настороженно кивая, соглашаясь на эту авантюру — путь в неизвестность. И он знал, что означала эта фраза, следуя за Джоном в Санкхо-Гол. Совершенно беспечно покидая родные миры в поисках себя. Совсем неразумно выпалив безумные слова, не успев заткнуться вовремя. Он просто знал, какую грань нельзя было переходить. И все же почему то протянул руку, чуть касаясь ткани чужого рукава. Все же кивнул, произнеся чужое имя, пробуя его на вкус. Всё же…хотел его обнять. В тот самый момент. — Если что, мы ушли, потому, что я ощутил Лукия. — звучит чужой голос, Джон начинает обьяснять ситуацию. Сидит поджав колени к груди, не отрывая взгляда от скинта в измерении снов. Кажется, будто ничего особенного. Лишь на мгновение. А затем руки предательски подрагивают, а дыхание сбивается, на секунду теряя привычный тон. — …Е-еще бы немного и-и. И он сжимается сильнее, сложив руки на груди и вцепившись в свою одежду пальцами, как за спасательный круг — единственный источник тепла в безмятежном морозе. Ну или же за последний камень, постепенно скользящий со своей позиции над бездонным обрывом. — Джон, мы уже в безопасности. — в попытке подбодрить, Лололошка смотрит прямо на него, не отрывая взгляда. — Ты сделал всё, что было в твоих силах. — на нелепый взгляд, бегающий по всему своему же телу, без возможности или желания поднять глаза на собеседника. На торопящийся возглас — оправдания, попытка обелить себя, не веря в это. На тревожное «Он сам…он напал и не хотел от-давал копье…и я…я е-его-!», затыкающий судорожный вдох и взгляд отчаяния и сожаления. На всё это, вплоть до выступающих на глазах слез и отдающих блеском длинных и влажных ресниц, приходилось по слову, срывающегося с уст Лололошки. — Я на твоем месте сделал бы тоже самое. Шангрин был заражен. — на ответное тихое хмыкание и стряхивающее с глаз влагу движение. — Иди сюда. «Лололошка, ты только не наступай на те же грабли, что и Молли.» — и вновь эта фраза. Казалось, он ступил по ним еще тогда, перед походом в Санкхо-Гол. Казалось, пересек эту черту и беспричинно и безвозвратно канул в глубину. И.не желал, но даже как-то смирился с этим. Он знал, что она означала. Она не произносилась вслух ни разу, но витала в воздухе, заменяя навязчивую тишину. Она била по груди с каждым разочарованием, вдохом и выдохом, перетекая в бесконечную обиду и усталость. Он бы желал просыпаться без ее следа в мыслях, засыпать, не представляя ее перед глазами. Лололошка устал от этого недоверия. Ему хотелось просто отдаться этой глупости. Почему же из них двоих участь «Лололошки» досталась именно ему? И все же он был не прав. Он еще не успел переступить эту черту. Был близко, но еще имеет шанс вернуться. Имел, пока не произнес последние два слова. И руки тянутся, тянутся ближе и раскрываются, выдавая саму суть его предложения, ощущая то, как дергается с места Джон, будто это предложение имело свой лимит во времени — тут же налетает на него, вжимаясь в эти объятия. И цепляется так жадно, что и сказать нечего. А затем слышит тихий всхлип, сопровождающийся мелкой дрожью и молчаливой, но явно ощутимой легкой улыбкой. — Спасибо. Чужое дыхание опаляет кожу сквозь ткань кофты. В контраст с этим входит ощущение легкого холода в участках тела, не ощущающих тепло Джона. Долго сидеть не приходится. Не приходится, но между строк читается такая.человечность, что он и не уверен, точно ли эта фраза предназначалась ему. — Ну-ну, ты слезы от горя или стыда льешь? — попытка подбодрить звучит крайне нелепо, Лололошка тут же замолкает, ожидая то, что Джон опять спрячет всё из-за этой глупой фразы, брошенной не вовремя. — Спасибо, Лололошка. — на свое «спасибо» приходится «Пожалуйста». На свое имя приходится чужое. На одну фразу приходится своё продолжение. — Что ты всё еще со мной. Не знаю, что-бы я без тебя делал. — Тебя тянет на откровения? — Определенно. Время идет, да только как бы сильно их не торопили, Лололошка в эту самую секунду был готов задержаться на подольше. На гораздо дольше. «Лололошка, не наступай на те же грабли, что и Молли.» Фраза, уже давно вбитая в голову и душу, должна тянуть его к правильным выборам. Но с каждым шагом он всё больше приближается к краю. До тех пор, пока не срывается с места. И даже не притормозив перед самой грунью, пересекает ее в то же мгновение, как принимает слабость Джона. И ведь как на это реагировать, честно! Как можно остаться в стороне, когда внезапная тревога переростает в жуткий страх, что аж до дрожи? Причем не у кого то другого — у самого Джона. Как можно отмолчаться, когда он сильнее прижимается к тебе, рвано дыша тебе в плечо? Как можно даже задуматься о всей этой грани, когда дрожащие пальцы цепляются за ткань одежды с такой хваткой, будто боясь отпустить? Это было слишком очевидно — принципы, звучащие в строках этой самой фразы, были нарушены и раздавлены. Безвозмездно и вряд ли без последствий. Но это того стоило. Поднявшись с места спустя почти скифос времени, Джон отряхивает с одежды мелкие крошки и пыль, тихо вздыхая. Дрожь отступила с концами, да вот только необъяснимое чувство…вины, совсем не желает отступать. Особенно после этого диалога. Он всеми силами пытается отогнать навязчивые мысли, которые всё никак не отпускают его, словно липкая паутина, обволакивающая разум. Ему не хочется тратить время на такие раздумья, но воспоминания всё равно всплывают в голове. Он мотает головой, стараясь очистить мысли, и ещё раз внимательно оглядывает Лололошку с ног до головы, будто пытаясь понять что-то важное, ускользающее от него. Слезливое пятно на чужом плече почти высохло, а если смотреть сквозь очки, так его и вообще не видно. Джон не любит яркий свет, поэтому стоит ему успокоиться, всё же напяливает на себя эти очки. — Я знаю, что у нас мало времени, но мне нужно отдохнуть. — и в ответ молчание. Такое знакомое, близкое… Молчание человека, готового отпустить и подождать, пока Джон не будет готов вернуться. Того, кто просто поймет. И поэтому же он, лишь легонько повернувшись со спины, перед тем, как уйти, роняет еще фразу. — Вы с ней…чем то очень похожи. Мир трескается, стоит этим словам прозвучать. Мир Джона Дейви Харриса рассыпается и бьется вдребезги. И он понимает, почему — навязчивая и надоедливая фраза, звенящая в ушах бесконечной тишиной всё не унимается. «Лололошка, не привязывай сердце к тем, кто пришёл в твою жизнь лишь на время.» Фраза, звучащая совсем очевидно, витающая в небе и заполоняющая разум, стоит ему хоть на мгновение перестать удерживать ее подальше. Правило, затыкающее в нем всю эмпатичность и заинтересованность в окружающих. В этот самый день разбилось вдребезги, прямо как давным давно собиралось по частичкам. И в этот раз он облажался осознанно. Однако это того стоило.