cupid's chokehold

      Рождество пахнет пряничными домиками, корицей, горячим какао, свежими елками у главной улицы и спешкой, с которой стали двигаться улыбчивые прохожие, собирая последние подарки и украшения. Каждая кофейня или простой домик сияют рыжим светом гирлянд и красно-белыми игрушками-карамельками. Дети, оказавшиеся на каникулах, бегают в смешных шапках и больших куртках и, пускай снега нет и погода остается довольно сухой, дух праздника уже поселился в Мельбурне, во всю раскидывая обернутое в красные банты счастье и треща голосом рекламы о скидках и поступившим в продажу адвент-календарям.       Именно такой лежит в квартирке у Джейка. Судя по количеству еще закрытых его окошек, до Рождества остались какие-то два дня. Он улыбается этой мысли, как ребенок, когда с утра уходит на работу, параллельно отправляя Хисыну привычное «доброе утро! :)» и незамедлительно получая взаимное «Утречка, Джейки».       Джейк и забыл, что любовь могла ощущаться вот так.       Забыл, что значит скучать по кому-то, расставшись пару часов назад, что сообщения могут раз за разом заставлять подавлять на людях улыбку, что перед каждой встречей можно сходить с ума и хихикать, как подросток. Он и забыл, что можно взрываться в душе целой палитрой бесконечных чувств и эмоций каждый раз, стоило им поцеловаться. Джейк забыл, как правильно может ощущаться чужая ладонь в своей.       Джейк не был влюблен слишком давно и так сильно.       Вонхи вчера сказала Джейку по секрету, что сделала подарок и для него, и для папы, и Джейк все гадал, что маленькая изобретательница могла такого соорудить. А ожидать можно было чего угодно — они с Анной шутили, что и атомной бомбе уже и не удивишься. Даже в садике воспитательница говорила, мол, может, у малышки Вонхи и есть определенные проблемы с общением, но вот на всяких мастер-классах она лучше всех справлялась с любыми задачами.       — Растет инженер, — говорил Хисын, пока Вонхи сама собирала лего под присмотром дяди-Джейка.       — Будет умнее нас, — соглашался Джейк, передавая по просьбе мастера-Вонхи необходимую детальку. Это был подаренный заранее подарок от семьи Коэнов, потому что Сава уже с ума сходил, желая, чтобы его новая подружка поскорее соорудила и себе машинку, чтобы они могли устроить гонки.       Джейк заходит в свой офис утром субботы, готовясь к забитому выходному без всякого нежелания. С недавних пор он сильнее полюбил и клинику, и даже надоедливого директора, которая стала к праздникам еще больше гонять сотрудников. Зато после ждал отпуск, совсем короткий, но в который они с Хисыном и Вонхи поедут в Перишер, где покатаются на лыжах. Хисын никогда не стоял на них, так что Джейку предстояла та еще работенка.       Это тоже заставляет усмехнуться тихонько как раз тогда, когда к нему заходит первый клиент.       Так он и проводит день, последним гостем встречая Вонхи и Хисына. Он несдержанно улыбается, заприметив в дверях возлюбленного и забегающую в комнатку девочку, которая весело запрыгивает на стул со звонким «здравствуйте, дядя Джейк!!!»       — Добрый вечер, Вонхи, — поднимает глаза выше и встает, протягивая руку, — Хисын.       — Привет, Джейки, — Хисын крепко пожимает руку. По коже бежит легкий заряд электричества. Хочется обнять мужчину и прижать к себе поближе, но Джейк сдерживается, потому что он на работе и вроде как профессионал своего дела, подумывающий пойти на докторскую. — Как ты? Устал?       — Совсем нет, — честно отвечает Джейк, нехотя разжимая пальцы. — Как вы? Вонхи, как в садике?       — Ску-у-у-учно! — дует губы малышка. — Папа!       — Да, цыпленок? — Хисын чуть наклоняется, шурша длинным кофейным пальто. Они его вместе недавно покупали, и Джейк не мог прекратить восхищаться тем, как мужчине оно шло.       — Иди, — фыркает Вонхи. — Я хочу посплетничать с дядей Джейком!       — Посплетничать?! — Хисын прыскает со смеху, и Джейк сам прикрывает рот, чтобы не рассмеяться. — Кто тебя этому слову научил?       — Не скажу, — весело отвечает Вонхи.       — Точно не Джейк, — хитро говорит Хисын, поглядывая на мужчину, — значит, придется поговорить с Анной. Хорошо.       Он выпрямляется, погладив дочку по волосам.       — Она меня прогоняет, так что я вернусь через часик.       — А мы поедем с дядей Джейком гулять?       — Обязательно, — заверяет Хисын, потом оборачивается к Джейку. — Удачи вам.       — Спасибо, — у Джейка снова щеки болят. Он не привыкнет к этому и привыкать не хочет. — Я буду ждать.       И, когда Хисын уходит, Вонхи действительно выкладывает все сплетни: и про то, что у Анны новый парень, и про то, как в садике глупо ведет себя ее еще-на-прошлой-неделе друг, Мартин. Само занятие тоже проводят с переменным успехом, и Джейк понимает, что Вонхи за несколько месяцев жизни в Австралии совсем как-то ассимилировалась: ее английский звучит по-австралийски, говорит она порой слишком много, корейский использует только для обозначения еды и научных терминов. Малышка растет слишком быстро, и уже сейчас кажется чуть выше, чем раньше, чуть взрослее. Конечно: в июне маленькому ангелу исполнится целых шесть лет, а еще через год она пойдет в школу.       Дух захватывает от осознания, что Джейк, возможно, и он очень хочет на это надеяться, сможет это увидеть своими глазами.       Через час Хисын прерывает занятие, состоящее из сплетен и мира Дискавери, чтобы подобрать своего парня и дочку. Вернее, конечно, немного не так: за рулем как обычно будет Джейк, и вообще-то Джейк их обоих подвезет до дома Хисына, где они закончат украшать елку.       Это будет первое Рождество Джейка, которое он отпразднует не просто в компании заменивших ему семью друзей, но и любимого человека.       — Ну кри-и-иво же, — бубнит Вонхи, указывая на перевешанного в сотый раз Хисыном единорога на елке. — Он же упадет, папа!       — А если так? — отчаявшийся Хисын дергает игрушку, почти роняя ее. — Ой. Ты права.       — Папа!       — Давай ты повесишь, — сдается мужчина и, наклонившись, поднимает дочку на руки. Вручает ей единорога. — Покажи как правильно.       — Вот так! — гордо объявляет Вонхи, вешая игрушку почти вверх ногами. Хисын прыскает со смеху, но принимает вещи такими, какие они есть: если так, то так, чего уж там.       С кухни уже тянется густой аромат специй и мяса, смешанный со сладостью ананаса. Джейк объяснил, что это, мол, традиция — есть такое в Австралии на Рождество, и пусть Хисын вообще не фанат смеси сладкого и соленого, вплоть до яркой ненависти к пицце с ананасами, он доверился Джейку. В конце концов, не поест он, так поест Вонхи, чего уж грустить. В отличие от отца, Вонхи ела все, кроме перцев и лука.       — Закончили? — Джейк, все еще в рубашке, но с надетым поверх фартуком, заглядывает в гостиную. — Еда уже горячая.       — Вот тут тоже криво, — показывает Вонхи пальчиком. — Нам нужно поправить.       — Давай сначала поедим, цыпленок? А потом разберемся с игрушками.       — Нет, криво же, — вертит носом дочка, складывая ручки на груди. Ее клетчатое красно-белое платье шуршит при каждом движении, как шуршит чистое постельное белье. В волосах заколот большой красный бант.       — Разве ты не проголодалась, Вонхи-я? — спрашивает Джейк, смеясь с недовольного выражения личика девочки. — Пойдем, поедим, а потом на сытый желудок еще красивее все развесим.       — М-м-м-м…       — Это согласие, — обозначает Хисын, на что Вонхи вообще голову опускает в недовольстве. Он ставит дочку на пол, и она, как бы не сопротивлялась, все-таки топает на кухню первой, желая урвать самый вкусный кусочек заранее. Она в любом случае получила бы его, конечно, но откуда о таком знать ребенку?       Когда Вонхи скрывается в дверях, Джейк улыбается Хисыну и делает шаг навстречу. Гирлянда окрашивает загорелую кожу в золото, а от того улыбка Джейка сияет лишь ярче. Его глаза, эти милейшие светлячки, снова заставляют Хисына влюбиться, когда мужчина мягко обнимает его за плечи, чтобы Хисын притянул его за талию ближе. Он, улыбаясь, как дурак, припадает лбом ко лбу Джейка, вдыхая как знакомый спокойных нот парфюм, так и смесь пряностей, приобретенных на хисыновой кухне. Тепло. По-домашнему тепло, хорошо и даже глупенько в том, насколько искренне они научились выражать свои чувства друг к другу. Кто ж знал, что чистейшая, трепетная любовь могла возникнуть даже у кого-то взрослого, у тех, кто уже любил однажды, кому топтали сердца в кровь и вынуждали о чувствах забыть?       Хисын оставляет поцелуй-бабочку на лбу возлюбленного, на что Джейк умилительно фыркает, утыкаясь мужчине носом куда-то в шею.       — Пойдем есть, — приглушенно предлагает Джейк тихо-тихо, не нарушая тишины, разбавляемой стуком посуды, которую добывает себе Вонхи попутно. — Ни то Вонхи съест все за нас.       — Пойдем, — кивает Хисын. Они нехотя отходят друг от друга, но Хисын продолжает сжимать чужие пальцы в своей ладони, согреваясь и согревая.       На кухню они заходят вместе, и обнаруживают Вонхи, лениво болтающую ногами на детском стульчике, терпеливо ожидающую взрослых. Джейк принимается разливать по стаканам апельсиновый сок, наливая Хисыну предусмотрительно воду, зная, что его парню больше нравится что-то спокойное с едой, и так имеющей достаточно много оттенков вкуса.       Хисын только собирается сесть за стол, как слышит мелодию рингтона оставленного в гостиной телефона. Он спешно извиняется и уходит, оставляя Джейка и Вонхи наедине.       Джейк присаживается за стол и принимается отрезать кусочек стейка для Вонхи. На тарелке малышки уже лежат овощи и стручковая фасоль — удивительно, но даже будучи ребенком Вонхи любит всякую зелень, отличаясь в этом от подавляющего большинства людей. Мяса Джейк тоже много не отрезает, зная, что девочка еще и не доест все, сказав, что наелась, на третьем укусе.       — Дядя Джейк, — обращается Вонхи к нему, когда на тарелочку, украшенную маленькими совятами по периметру, падает кусочек мяса. Джейк вопросительно мычит. — А вы поженитесь с папой?       Джейк сначала удивляется, а потом тихонько прыскает, поражаясь детской находчивости. Он садится на свое место, немного задумываясь.       — Правильно «выйдете замуж друг за друга», мы ведь оба мужчины, — поправляет он для начала. — А ты бы хотела?       — Конечно! У меня будет целых два папы! — довольно заявляет Вонхи. — Все обзавидуются. Хотя у Мартина две мамы…       — А тебе нравится Мартин? — соскакивает с темы Джейк, наблюдая, как быстро меняется выражение лица малышки.       — Фу-у-у-у! Нет! Он проти-и-и-ивный! — Вонхи показывает язык. — А где папа? Я хочу кушать.       Конечно, теперь, когда так вкусно пахнет и еда прямо перед ней, Вонхи захотела есть. Джейк треплет ее по волосам, ласково после поправляя черные чуть вьющиеся прядки.       — Скоро придет. Ты можешь начать кушать пока что.       — Это некультурно.       — Если ты голодная, то культурно.       Вонхи будто еще на пару секунд задумывается над этими словами, прежде чем наколоть на вилочку фасолинку и отправить ее в рот, довольно жуя. Она с улыбкой от уха до уха смотрит на Джейка и, заметив, как мужчина сам хохотнул от такого восторга, смеется, параллельно пытаясь жевать.       Джейк бы всю жизнь так хотел: он, Хисын и Вонхи, свадьба, когда-то подростковый период у малышки, работа в клинике и много-много-много лет вместе. Будучи собой, Джейк не смел о таком мечтать никак и нигде, кроме сладких редких снов, где он и безликий мужчина могли делить вечность на двоих. Сейчас Джейк может отчетливо представить их с Хисыном стариками, ворчащими на молодежь наблюдающими за становлением их общей дочери.       Это поражает. Джейк так глубоко погружается в фантазии, что даже не сразу замечает, как Хисын возвращается в столовую, как-то совсем тихо занимая свое место за столом. Джейк хмурится.       Он никогда не наблюдал такое выражение лица у Хисына: он видел Хисына и стесненным, и удивленным, и перепуганным каким-нибудь пауком, и смеющимся, и даже плачущим разок, когда они смотрели тот фильм про потерявшегося пса. Сейчас Хисын выглядит, откровенно говоря, почти пугающе. Его брови сведены в недружелюбной эмоции, взгляд прикован к несуществующей точке пространство, а мышцы лица так напряжены, будто открой он рот, и посыпаются искры. Он автоматизированно берет вилку в руку, но не спешит начинать есть.       Джейка это напрягает. Прежде чем он успевает открыть рот, говорит Вонхи:       — Папа, прости, что начала есть, не дождавшись тебя, — как-то смущенно произносит малышка, откладывая столовые приборы. Вилка падает на пол. — Ой…       От этого сводит сердце. Вонхи думает, что отец обиделся на нее, потому что ребенок был голоден? Нет, этот вариант Джейк сразу смахивает, поднимая быстро вилку с пола и спеша ее быстренько помыть. Он даже не знает, как спросить. Чужеродная эмоция немного пугает его, да и сам он задумывается, мог ли успеть натворить чего, что могло Хисына обидеть. Он ведь до этого отошел на звонок ответить… Может, с работой что? Или с документами? Все это в любом случае звучит слишком решаемо, чтобы такой практичный человек, как Хисын, внезапно упал духом.       Джейк возвращает Вонхи вилочку, шепнув тихое «ешь, все хорошо», а потом снова садится на свое место, напряженно глядя на возлюбленного. От того умиротворенного Хисына, с которым они обнимались всего несколько минут назад, не осталось и следа.       — Хисын, — тихо зовет Джейк, когда Хисын все-таки накалывает на вилку выловленную наугад в тарелке картошку. — Что-то случилось?       Хисын вздрагивает, выходя из транса. Он быстро моргает, а затем буквально натягивает на лицо искусственную улыбку. Джейк еще больше напрягается.       — Все в порядке. Не бери в голову.       — Ты уверен? Мы можем… — он говорит чуть тише, чтобы Вонхи не услышала, — отойти, и ты расскажешь.       — Нет, Джейк, — отрезает Хисын. — Это… только меня касается.       Джейку кажется, будто между ними резко пробегается трещина. Конечно, Хисын никак не обязан рассказывать ему абсолютно все, но и Джейк привык, что на любой вопрос Хисын отвечал предельно честно. Да, может, сам он не спешил много рассказывать, но спокойно отвечал на что угодно, стоило Джейку спросить. Это поведение казалось чертовски странным и выходящим из правил «нормы», но мужчина быстро смекает, что, может, действительно и не его дело, и не стоит ему лезть или обижаться. Они взрослые люди. Мало ли, какие у кого секреты.       Хотя Джейк все свои, даже самые мрачные, уже успел разболтать. Проглотив ком в горле, он приступает к еде, стараясь не смотреть на то, как Хисын нехотя маленькими кусочками запихивает в себя блюдо. Это первый раз, когда их совместная, почти семейная трапеза проходит в абсолютной тишине, а после Вонхи говорит, что хочет поиграть с лего у себя в комнате, и оставляет мужчин одних.       — Ынчон хочет, чтобы я привез Вонхи в Корею на Рождество.       Джейк сначала откладывает столовые приборы, чтобы ни дай бог их не уронить. Он и сам замирает от новости. Ынчон — это бывшая жена Хисына, которая не смогла выиграть суд, которая не посылала им ни весточки, чтобы объявиться в самый неподходящий момент. Настроение Хисына можно было понять, как и его резкость.       — Ты сказал ей, что у нас планы?       — Сказал, — Хисын шумно вздыхает и проводит рукой по волосам. — Она сказала, что она мать, и что она заслуживает увидеться с Вонхи хотя бы на праздники. И что я не должен был переезжать.       — Ты в праве ничего не делать, — как можно более спокойно произносит Джейк. — Она сама не хотела с вами связываться все это время.       — Это правда. Я не ожидал, что она объявится. Но она так плакала, что я… Я понятия не имею, что мне делать.       Джейк сам коротко вздыхает, поднимаясь с места, чтобы убрать посуду. Ребенку нужна мать — даже если Вонхи почти не говорит про нее, даже если меньше спрашивает, она все еще помнит. Может, воспоминания почти полностью сотрутся через лет десять, и подростком у Вонхи будет совсем другая жизнь, может, даже достаточно беспечная, но сейчас она все равно может скучать.       И Джейк теоретически может понять, как это тяжело для Хисына.       Даже если развод имел место быть, это ведь не значило, что они с Ынчон до этого не звали друг друга любимыми. А слышать отчаяние в голосе некогда любимого человека, пускай предавшего тебя — тоже та еще пытка. Джейк подходит к молча сидящему Хисыну ближе, присаживаясь рядом.       — Мне не хочется в это лезть, но, — Джейк слабо улыбается, — если тебе интересно мое мнение — ты в праве все еще ничего не предпринимать. Решением Ынчон было оставить тебя и ребенка, и ты не обязан портить праздники внезапной встречей с ней в другой стране.       — Я просто хочу остаться с тобой и в спокойствии, — кивает Хисын, прикрывая лицо руками и проводя вниз. Складывает их на столе. — Ты прав. Я просто… не знаю, почему, но мне жалко. Ее.       — Потому что вы были вместе когда-то, — из-за этого ком образуется в горле. Джейку тяжело просто произносить эти слова. Нет ничего зазорного в прошедшей любви — и почему-то ему кажется, что это делает его менее значимым. — Это нормально — жалеть когда-то любимого человека.       — Я не поеду никуда, — все-таки заключает Хисын. — Я позвоню ей и скажу еще раз, что возможности нет. Может, в другой раз сможет приехать и увидеть Вонхи. Спасибо, Джейк.       — Да я ничего такого не сказал, — улыбается мужчина. — Главное, чтобы ты не грустил по этому поводу. Может, сходим, прогуляемся? Вонхи как раз скоро ляжет спать.       — Пойдем, конечно, — соглашается Хисын, чтобы после оставить на губах Джейка легкий, невесомый поцелуй. Нужно выдохнуть, потому что Джейк прав — он слишком хорош в эмоциях других, точечно умея на них воздействовать, но никогда не во вред.       Порой Хисыну кажется, что Джейк — ангел во плоти, посланный ему откуда-то свыше.       Вместе они выходят позже в кофейню неподалеку — Джейк заказывает тыквенный латте, так и не снятый с продажи с осени, Хисын, желая поэксперементировать, берет какао с мятным сиропом, который оказывается ужасно противным и странным. Джейк смеется с возлюбленного, триста раз предлагая поменяться напитками, чтобы Хисын не мучился, но Хисын стоически принимает и этот вызов судьбы. В целом, остаток вечера проходит легко — так, что Хисын почти забывает про всю ситуацию, и к одиннадцати думает лечь спать спокойно.       Но одним звонком никак не ограничивается.       Ынчон звонит и пишет ему, не раз и не два, и Хисын просто не может переступить через себя, чтобы положить трубку или не ответить. Потому что это Ынчон — мать его ребенка, да, ушедшая к другому, выбравшая другой путь, выбравшая существовать без жизни, которую дала, забыв и про Хисына и про Вонхи на слишком долгий срок, чтобы упасть снегом на голову. В Австралии в этом году снега не обещают, но он идет в Сеуле, и это делало только хуже. Хисын ненавидит себя за то, что смотрит на авиабилеты, ненавидит и за то, что понимает, что в такие короткие сроки ему они не по карману. Он понимает, что если везти Вонхи, то поехать должен будет и он — в пустую квартиру, сейчас сдающуюся в аренду, или в какой-нибудь глупый отель, и все только потому что Ынчон в кой-то веки соскучилась. Бросить Джейка, отменив все планы, потому что Ынчон соскучилась.       Ынчон ведь тоже не была монстром — она была человеком. Матерью. Когда-то возлюбленной Хисына, с которой они прожили бок о бок много лет.       Лежа ночью в кровати, вслушиваясь в мирное дыхание лежащего рядом Джейка, Хисыну кажется, что он крошится на тысячу маленьких кусочков, которые невозможно собрать воедино. Вонхи спит в соседней комнате, не зная, что ее мама плакала папе в трубку часом ранее, называя его дураком и эгоистом, посигнувшим на то, что считается их общим. Или что она перечисляла в их чате все те моменты, когда их общая жизнь была дорога всем троим, и когда никто и знать не мог, чем это все обернется в будущем.       Само осознание сочувствия к Ынчон делает Хисыну слишком неприятно-больно. Ему кажется, что даже думая о сочувствии, он предает Джейка. Изменяет Джейку — мужчине, который позволил ему задуматься о том, что все еще может стать хорошо, даже если странно, непонятно и пока дико. Хисын выбрал бы не просыпаться, а потому пока не рискует засыпать, проедая взглядом ночную тьму и едва угадывающийся в ней потолок.       Часы тикают, капая на нервы. Ынчон давно спит, но ему все еще мерещится, будто телефон на прикроватной тумбе вибрирует звонком, или зажигается новым уведомлением.       Хисын засыпает к шести часам утра, чтобы в восемь проснуться от шума посуды и воды на кухне.       Голова тяжелая, глаза болят, и рука все равно ловит телефон. Новое сообщение от Ынчон: «Так ты решил?»       Не решил. Хисын роняет телефон на грудь, тяжело вздыхая и пытаясь выпутаться из липкого ощущения паники, кружащего меж усталостью и сильным желанием снова упасть в мир грез. Дверь в комнату с тихим скрипом открывается, и Хисын подрывается вперед, усаживаясь на кровати. Телефон с грохотом падает на пол.       — Доброе утро, — виновато говорит Джейк. — Прости, не хотел разбудить. Нам скоро выезжать.       Закономерным вопросом становится «куда?», но Хисын вовремя закрывает рот, не позволяя собственной тревожности снова одержать верх. Он сглатывает, постепенно восстанавливая цепочку событий адекватной реальности, а не той, которую он успел выдумать за два быстротечных часа сна.       — Ах, Перишер, — наконец-то доходит до Хисына, и он улыбается. — Конечно, уже встаю.       — Ты плохо спал прошлой ночью, — негромко озвучивает Джейк, заходя внутрь и прикрывая за собой дверь. — Ынчон снова написала?       — Это…       Хисын, как дурак, стоит у кровати, глядя на поникшего Джейка. Ему становится совсем совестно, потому что Ынчон — только его проблема, никак не Джейка. Он взрослый и сам в состоянии решить то, что может расстроить других, и потом Хисын, все еще нервный спросонья, качает резко головой.       — Нет. Просто плохо спал, очень ждал поездку, — врет он, опуская взгляд в пол. — Вонхи уже проснулась?       Джейк молчит долгие мгновения. Закусывает губу, будто ожидая продолжения, но сдается. Звучит он как-то сдавленно, пускай улыбается:       — Да. Я помог собрать ей вещи. Мои остались в машине. Завтрак… на столе.       И уходит.       Хисын тяжело вздыхает, проводя рукой по волосам. Им надо ехать в Перишер, не в Сеул. Ынчон стоит написать и сказать, что он привезет Вонхи позже, но никак не к Рождеству. У них ведь теперь своя жизнь, а у Ынчон — совершенно другая, своя.       И Хисын старается поднять телефон с пола, но так и забывает про него, наскоро собирая забитый в угол комнаты чемоданчик для ручной клади. Они едут всего на два дня — много брать с собой не придется, и основная часть вещей, — подарки и продукты, — пойдут в рюкзак.       Лететь до Канберры — два часа. От Канберры до Перишера — еще два с половиной часа на автобусе. Хисын сонно перебирает в голове цифры, чтобы избежать лишних мыслей.       За завтраком Джейк остается подозрительно тихим, но болтливость Вонхи скрашивает это — она активно рассказывает отцу про Рождество и про то, как его празднует семья Анны, а еще спрашивает, почему они празднуют его впервые, и действительно ли там, куда они поедут, будет снег, и что она сама собрала свои вещи, и что она не забыла книжку, и…       Много чего, в общем, рассказывает, и Хисын даже развеивается немного.       В аэропорту Вонхи спрашивает, летят ли они домой. Джейк опускает взгляд в телефон, будто бы он не слышит. Хисын трет переносицу, умоляя себя поскорее успокоиться.       — В Перишер, цыпленок, — объясняет он, заставляя голос не дрожать. — Это горнолыжный курорт.       — А-а-а-а… Хорошо! Я думала, мы в Сеул.       — Нет, — Хисын мельком смотрит на Джейка. — Не в Сеул.       Перелет проходит удачно и быстро, и Хисын будто и глазом моргнуть не успевает, когда они оказываются в автобусе на задних сидениях. Сидящая у окошка Вонхи давно спит. Джейк, прикрыв глаза, слушает музыку, и в этой тишине Хисын окончательно понимает, что что-то не так, и что пора прекращать игнорировать слона в комнате. Он осторожно кладет руку на предплечье возлюбленного, на что Джейк слегка вздрагивает, открывая глаза и быстро стягивая один наушник. Он удивленно осматривается, выискивая причину пробуждения.       — Все в порядке. Мы еще не приехали, — тихо говорит Хисын. Услышав это, мужчина слегка расслабляется, но смотрит на Хисына хмуро. — Я хочу поговорить.       — О чем, Хисын? — спрашивает Джейк так же шепотом. — Вонхи спит?       — Да, уже полчаса как, — кивает Хисын. — Я хотел спросить… Ты расстроен? Обижен на меня?       Взгляд Джейка меняется на почти виноватый, и он спешно его отводит куда-то к окну за спиной Хисына, затем вовсе — вперед, меж рядов автобуса, куда-то к водительскому сидению. Он окончательно снимает наушники, щелкая кейсом, и глубоко вздыхает. Автобус трясется от неровностей дороги. Из колонок играет радио с последними хитами, люди впереди оживленно о чем-то болтают, и в этом шуме вряд ли хоть кто-то при желании услышит их разговор. Медленно меняется и пейзаж за окнами, но Хисыну определенно нет никакого дела до этого — Джейк явно обеспокоен чем-то, в чем определенно замешан сам Хисын.       И Джейк не расслабляется, когда буквально выдавливает через усилие из себя слова:       — Я люблю тебя, Хисын, — признается он, поглядывая на мужчину. — Ты знаешь это.       — Я тоже тебя люблю.       — И я понимаю, что ты никогда не встречался с мужчиной, — продолжает Джейк не спеша. — Это в новинку для тебя, и я не против, чтобы ты ошибался. Это даже хорошо, что ты ошибаешься — мы вместе учимся сейчас. Я тоже учусь ладить с Вонхи и всей… семейной жизни. Ты знаешь.       — Да… Я понимаю, — Хисын прекрасно понимает, о чем говорит Джейк.       У Хисына в детстве были мать и отец. У Джейка с детства был лишь он сам. Хисын даже вполовину не может и никогда не сможет понять, но все равно не может не ощутить укола в районе груди каждый раз, когда Джейк так спокойно об этом говорит. Конечно, взрослые люди — но ведь тоже были детьми когда-то.       — И поэтому мне обидно, что в итоге, из всех возможных ошибок, ты выбираешь худшие.       Хисын удивленно открывает глаза, с трудом обрабатывая услышанное. Сердце бьется скоростью гепарда, куда быстрее, чем скорость автобуса или даже скорость выпадения снега в пургу. Он по-оленьи хлопает ресницами, пытаясь понять, что именно Джейк имел в виду.       — Если ты про связь с Ынчон…       — Нет проблемы в связи с Ынчон, — мягко останавливает Джейк, пускай Хисын слышит, что его голос вот-вот сорвется. Как и весь Джейк — будто натянутая до предела струна. Один вздох — лопнет с треском. — Я уже говорил тебе вчера — я понимаю. Я думал, что такое может произойти, и даже выбери ты улететь сейчас в Сеул, я бы расстроился, но я бы принял твое решение. Но я не могу терпеть ложь, Хисын. Ты действительно мне не доверяешь даже такие простые вещи?       Как ножом по сердцу.       Хисын не сказал Джейку утром правды. Он и представить себе не мог, что это повлечет за собой такие последствия, не мог предположить, что у Джейка выступят на глазах слезы, и сам он весь сожмется, точно расстроенный щенок, рывком оторвавший от Хисына взгляд, сверлящий им теперь пол.       — Я не хотел грузить тебя, Джейки. Поэтому соврал.       — Мы в отношениях, Хисын, — коротко объясняет мужчина. Слезы так и не проливаются, но Хисын ощущает жгучую обиду в каждом слове. — В отношениях приходится грузить, чтобы вместе решать проблемы.       — Скоро праздник, и я…       — Ынчон ты тоже лгал?       Это произносится так громко и неожиданно, что Хисын чувствует себя оглушенным. Он замолкает, наблюдая, как резко Джейк в осознании пугается сам себя, открывает и закрывает рот, дышит тяжело, но молчит. Автобус медленно тормозит, водитель оповещает о конечной остановке.       Они приехали, но разговор никак не может закончиться на этой ноте. Хисына разрывает изнутри от противоречия, от такого удара, от обиды и собственной ошибки в ситуации, но Вонхи рядом громко зевает и потягивается, сонными глазками рассматривая автобус и отца.       — Папа, мы уже приехали?       — Да, цыпленок, — отвечает Хисын, как-то слишком резко подскакивая с места. Он бьется макушкой об потолок, но даже не шипит, пытаясь не подавать виду. — Пойдем. Заберем чемоданчики. Посмотришь на снежок.       — Снежок?.. — она бросает взгляд на окошко. Глаза распахиваются и загораются, остатки сна мигом исчезают. — Снег! Пап, папа, там снег! Дядя Джейк, ты видел?! Снег!!!       — Пойдем… Пойдем, цыпленок.       Хисын находит в себе силы только быстро посмотреть на Джейка — тот уже поднялся и ждет их в проходе, грустно улыбаясь счастью малышки. Хисыну хочется сунуть голову в снег и громко закричать, потому что его разрывает между двумя людьми — дочери, у которой наверняка происходит знаменательный и радостный в жизни момент, и Джейком, которому он слишком сильно навредил, и который взаимно, справедливо уколол и самого Хисына.       Их дом — это большой деревянный отель в отдалении, на первом этаже которого расположены ресторан и сувенирная лавка, на втором — апартаменты. Вонхи весело хохочет, шмыгая от холода носом и почти падая в снег, пытаясь без помощи отца или Джейка утащить самостоятельно свои вещички с собой. Она дважды падает снег, почти перемачивая в нем все волосы, и восторженно кричит «холодно!», будто это такая классная вещь. Хисын заражается ее улыбкой, пускай противоречие все еще грызет внутри. Джейк подыгрывает активнее — сам прыгает рядом с Вонхи по сугробам, веселится, как ребенок, и старается на Хисына вовсе не смотреть.       Вот, кто хорош с детьми — Джейк, а не дурак Хисын, херовый и отец, и любовник.       Пока они ждут в очереди на рецепции, Хисын в порыве отправляет Ынчон сообщение, где высказывает все, что долго застревало в голове, с поразительной вежливостью отказывая и говоря, что свяжется с ней после праздников, на которых будет занят.       

«У меня теперь своя жизнь, у тебя — своя. Давай не рушить жизни друг друга хотя бы на Рождество.»

             Ответ он даже не читает, все-таки помогая Вонхи затащить мокрый чемодан в их трехместный номер.       Взрослые делают вид, что ничего не произошло. Хисын подхватывает вынужденный театр, слишком хорошо понимая, что в последнюю очередь стоит затеивать разборки при Вонхи. Даже если малышка чувствует, что что-то не так, она слишком увлечена первыми уроками катания на лыжах и ребятками в детской группе, да и добрый инструктор, блондинка с обворожительной улыбкой, тоже ей очень нравится. Анджелика, — так зовут инструктора, — сообщает мужчинам, что через два часа они смогут забрать дочку с этого же места, и отпускает их восвояси.       Вонхи убегает за Анджеликой за снаряжением, уже держась за ручку с какой-то девочкой, и Хисын наконец-то выдыхает из себя актера вместе с теплым облачком пара. Он сильнее кутается в пушистый капюшон куртки поглядывая на его сияющие карамельные глазки и угодившие в торчащую из-под шапки челку снежинки. Джейк кажется таким трогательно-милым с большой белой куртке и в смешной шапке с оленем, что Хисын борется с собой, чтобы не поцеловать парня ни с того ни с сего. Все обиды растворяются, и приходится напомнить себе, что они еще не договорили.       — Джейк, — зовет он хриплым голосом. Прочищает горло. — Мы должны поговорить.       — Мы должны поговорить, — соглашается Джейк. Он слегка улыбается Хисыну. — Может, на катке?       — Я не… умею. Кататься.       — Поговорим, пока будешь учиться, — Джейк неожиданно берет его руку в свою. Пальцы просто ледяные. — Пойдем. Перед Рождеством они дают бесплатное снаряжение.       — Ты уверен?       — Да, — он кивает. — Так будет проще.       И Хисын не спорит, позволяя уволочь себя прямиком на громадный каток, являющийся, по факту, простым заледенелым горным озером.       Джейк любит катки: может, он не профессионал, как тот же Бен, который по молодости брал кубки на региональных соревнованиях, но он учился у Бена, а потому протягивает неловкому Хисыну руку, когда тот боязливо смотрит на лед. Улыбается даже. Хисын, может, и сделал глупость, но, когда он так забавно морщится, а в его волосах путаются упавшие с дерева снежинки, злиться на него просто не получается. Хочется удалить ссору из головы навсегда. Даже стыдно становится, что Джейк каким-то образом успел наобижаться за время дороги сюда.       Перишер — прекрасный курорт.       Когда Хисын делает первые шаги на льду, держа Джейка за руки, складывается ощущение, что Джейк обучает новорожденного олененка ходить, что совершенно не сравнимо с личностью отца-программиста с удачной карьерой, которую Хисын вокруг себя выстраивает. Его ноги разъезжаются, как бы Джейк не уговаривал «слегка согнуть колени, вот так, а теперь оттолкнись… корпус вперед! Давай попробуем еще раз…» А Джейк медленно спиной едет назад, чуть ближе к бортику. От бортика учиться — значит, не научиться ничему, но не страшно.       Шаг за шагом. Хисын отталкивается чуть сильнее.       — У тебя получается, — гордо заявляет Джейк.       — И все-таки это не лучшее место для серьезного разговора, — прыскает Хисын под нос. Он выпрямляется. — Давай сам попробую.       — Давай, но…       Хисын отталкивается, чтобы сразу после левая нога укатилась в сторону. Рывком Джейк пытается его ухватить, но тело мужчины утягивает его с собой мертвой хваткой, и уже спустя мгновение оба лежат на льду. Хисын ударяется коленями, Джейк — задницей.       — Черт, — Хисын спешно поднимает голову, глядя на рассевшегося на льду Джейка. — Прости меня. Ты в порядке? Я действительно плох в этом, и… Что смешного?       Джейк пытался не смеяться, но не получилось: он хохочет, собирая понимающие взгляды проезжающих мимо людей. Хисын и сам слегка улыбается, по большей части закрывая глаза на ушибленные колени. Ничего страшного — пока что прохладно, и если он оставил синяк, все равно никто не увидит. Да и Джейк, раз уж доволен, то какая разница?       — Ты был прав, — успокоившись, признает Джейк. — Такое себе место для разговора. Но так легче, нет?       — Может… быть. Ты точно не ушибся?       Джейк встает на ноги, протягивая Хисыну руку.       — Не-а, — Хисын встает, одновременно хватаясь за бортик. Джейк качает головой. — Не сразу, но получится.       — Или я просто отобью себе колени, — соглашается Хисын с улыбкой.       Джейк смеется снова, отворачиваясь куда-то к катку. Лед поблескивает в свете едва заметного в небе солнца. С соседней горы быстрыми вспышками опускаются люди на лыжах, из небольших домиков тянется аромат горячего вина с пряностями, смешанный с запахом горячего шоколада. Повсюду разбросаны рождественские украшения, да и людей — тьма тьмущая. Им повезло вовремя купить билеты еще в конце августа, чтобы провести праздник в таком месте.       — Мне стоит перед тобой тоже извиниться, — говорит Джейк, переводя взгляд на Хисына. — Я вспылил. Мне не следовало упоминать Ынчон вот так.       — Все хорошо. Ты был зол и имел на это право.       — Я сам выбираю, что мне говорить, а что нет, — качает головой мужчина. — Я мог бы и промолчать, но выбрал ударить тебя больнее. Это тоже неправильно, даже если было сделано от обиды.       Хисын вздыхает, отпуская многострадальный бортик, чтобы вдоль него мог пройти тоже еще учащийся стоять на коньках подросток.       — Ты не любишь, когда тебе лгут.       — Никто не любит. Я не уникальный случай.       — Прости меня, Джейк, — Хисын опускает взгляд к изрезанному лезвиями коньков льду. — Это было неуважительно по отношению к тебе, даже если на благо. И я, конечно, прощаю тебя. Мы оба наломали дров прямо перед Рождеством.       — Знаешь, — спустя недолгую паузу произносит Джейк, вынуждая Хисына посмотреть ему в глаза. У него нос покраснел от холода и волосы перепутались после падения. Мило. — Когда я жил в приюте, у меня была няня, которая часто читала нам сказки, если мы не могли уснуть. Однажды она сказала, что Рождество — это день, когда нужно отпускать все обиды и прощать. Мол, впереди новый год, и к нему нужно быть готовым, вытягивая чистый лист из собранной стопки, а не смятый и перепачканный вжатым к листу сверху карандашом. Поэтому… мир?       — Мир, — Джейк протягивает ему мизинчик, и Хисын, прыснув и закатив глаза, переплетает их пальцы. По-детски и забавно, но в Рождество — правильно. Потому что взрослые создают Рождество для детей, редко вспоминая про себя — только взрослый может позволить рождественскому чуду случиться. Почему бы спокойствию не стать чудом в их жизнях? — И чистый лист.       — И чистый лист, — кивает Джейк, оскалив в улыбке ряд белоснежных зубов. — Пойдем, попробуешь снова прокатиться. Вдруг получится?       — Ты так в меня веришь?       — Нет, но это хотя бы смешно, — Джейк неожиданно отъезжает назад, чтобы развернуться, отдалившись еще на метр минимум. Оглядывается с веселой улыбкой. — Догоняй!       — Что, прости? — Хисын вскидывает брови, откровенно сомневаясь в своих способностях. — Я же не… Да погоди! Если я расшибусь на льду? Вонхи нужен отец!.. Джейк, ну!       — У тебя неплохо получается!       

🏹

             Хисын пробирается в комнату Вонхи совсем тихо рано утром. Рассвет только наступил, а по их съемным апартаментам уже прокатились следы забежавшего на огонек Санта Клауса. Они только-только отмыли ботинки Джейка от муки. Следы ведут от входной двери прямиком к гостиной — елки здесь нет, но на телевизоре стоит заставка с рождественскими огоньками.       Вонхи, точно маленький ангелочек, крепко спит, прижав к себе взятую в поездку плюшевую сову. Сама она, как совенок, хмуро открывает глазки, когда отец звал ее сказанным шепотом «просыпайся».       Она нехотя дует губки и утыкается в голову совы, будто бы она могла ее спасти от кары раннего подъема. Хисын, смеясь, качает головой — дескать, понятная ситуация, он и сам не со слишком большим энтузиазмом вставал часа два назад, и без того вымотанный после целого дня катания на коньках и лыжах. Джейк вот был бодрее — он подорвался раньше Хисына, и будил его не ласковым «просыпайся», а горько-пряным ароматом свежего кофе с корицей. Удивительно, как быстро выстроился мир между ними — в конце концов, Рождество — это праздник чудес. И не важно, в пять лет или в тридцать.       С третьей попытки Вонхи все-таки сонно садится, потирая глазки.       — Па-а-а-апа, — тянет она на корейском, зевая. — Что, уже пора в школу?       — В школу? — Хисын прыскает, переходя на английский. — Нет, цыпленок. Просто нам с Джейком нужна твоя помощь.       — Помощь? — снизу-вверх она смотрит на отца своими большими глазками.       — Да, — Хисын строит задумчивое лицо. — Видишь ли… Мы проснулись, стали заваривать кофе, и поняли, что кто-то пробрался в наш дом, представляешь?       — Что?! — испуганно выдыхает Вонхи. — Надо… позвонить в полицию!       — Давай сначала осмотрим место преступления? — предлагает Хисын. — Он оставил следы.       Вонхи храбро кивает, слезая неуклюже с кровати. Она, сколь бы ни храбрилась, все равно хватается ручкой за кофту отца, не отходя ни на шаг — конечно, папа сильнее, и пока Вонхи будет думать, как поймать преступника, он будет его хватать! Хисын, в тайне от дочери улыбаясь, ведет ее в узенький коридорчик. Следы ведут в гостиную — у одного из них, в начале, валяется красный сапог, сшитый из фетра. Малышка ахает, глядя на это, и тут же подскакивает на месте.       — Папа! Папа, это был не вор!       — Что? — Хисын хмурится. — Уверена?       — Да! Это был! Был! — она мешкается, явно забыв имя местного героя. — Где дядя Джейк?       — Дядя Джейк?       — Он мне нужен!!!       — Оу, — Хисын улыбается. — Джейк! Вонхи тебя ищет!       Джейк выруливает с кухни, еще более задумчивый, чем Хисын — свою роль играет он идеально, даже волосы на голове спутал, мол, только-только встал, что разительно отличается от причесанного и выглядящего на удивление свежо Хисына. Джейк подходит ближе, присаживаясь на корточки перед Вонхи.       — Что стряслось? Ты нашла вора?       — Это не вор! — пищит Вонхи. — Это!.. Тот дедушка в красном! С бородой?       — Не может быть, — восхищенно-пораженно произносит Джейк, поднимая на Хисына глаза. — Хисын! Вонхи говорит, это мог быть Санта Клаус!       — Да ну?! — восклицает и Хисын. — Думаете, он принес подарки?       — Не знаю, не знаю, — Джейк качает головой, выпрямляясь. Складывает руки на груди. — Камина-то у нас нет… Как же он прошел?       — А вот! — Вонхи энергично указывает на следы, потом, отпустив кофту отца, хватает сапог. Заглядывает внутрь. — Ой! Тут конфетки… Это он нам подарил?       — Значит, он прошел через дверь! — щелкает пальцами Джейк. — И конфеты — это, может, извинение?       — Пойдем, пойдем! — тараторит Вонхи, прижимая к себе «улику». — Папа, нужно проверить, куда он шел!       — Веди! — кивает храбро Хисын. Стоит Вонхи отвернуться, как Джейк ему подмигивает, с тихим смешком забегая за малышкой следом.       Вонхи так и стоит с сапогом в обнимку, пораженная, когда под телевизором замечает сразу несколько подарков с различными подписанными именами бирочками.       Подарки открывают все вместе — в этом году Санта Клаус принес Вонхи новую энциклопедию, в этот раз, по «Ядерной физике для малышей», — Анна помогла Хисыну найти явно с божьей помощью, — на английском языке, и даже второй подарок — набор «маленького химика», с настоящим микроскопом! Она вертит и вертит его в руках, осматривая так и эдак, и уже выдвигая теории, какие физические, — за ошибку ее не ругают в Рождество, — эксперименты можно будет провести. Она яро оборачивается к Джейку, сидя между ним и Хисыном.       — Дядя Джейк, а ты будешь моим… напарником? — спрашивает она и наклоняет по-птичьи голову вбок. Джейк улыбается, кивая.       — А я? — для приличия уточняет Хисын.       — А ты — папа. Ты деньги зарабатываешь, — ловко отнекивается Вонхи. Теперь оба мужчины смеются, и малышка тоже улыбается, не зная даже, что смешного, но вполне довольная и подарками, и настроением взрослых. — А тебе что подарил Санта? А тебе, дядя Джейк?       — Ты первый, — говорит Джейк Хисыну. — Хочу посмотреть на твою реакцию.       Благо, маленький гений не догадывается, что это прямое доказательство знания Джейка о содержимом подарка отца. Хисын, улыбнувшись и слегка покраснев, тянет за ленту сверху — она легко поддается, плавным лоскутом маневрируя между рук на махровый ковер. Кончиками пальцев он поддевает крышку коробочки, неспеша ее отодвигая.       Что-то мягкое и большое. Хисын достает из коробочки длинный шарф кофейного цвета, вдоль стежков которого нарисованы небольшие олени — силуэт головы угадывается по рогам. Они не совсем одинаковые и не на равном расстоянии один от другого, но от того шарф кажется прелестнее — видна рука человека. Хисын поднимает на Джейка глаза, но вовремя закрывает рот. Если он спросит у Джейка, его ли это рук дело, то Вонхи перестанет верить в Санту так же быстро, как и начала. Поэтому Хисын просто на пробу оборачивает шарф вокруг шеи. Вонхи хлопает негромко в ладошки.       — Красиво! Санта постарался! — говорит она.       — Да, — Джейк кивает, не прекращая улыбаться реакции Хисына. — Анна вызвалась ему помочь даже с выбором.       — Санта знаком с Анной? — спрашивает Вонхи застрявший в голове Хисына вопрос.       — Он знаком со всеми взрослыми.       У Вонхи глаза, кажется, скоро начнут сиять куда ярче, чем любая гирлянда.       — То есть и ты, и папа! Знаете Санта Клауса! Вау-у-у! Я тоже хочу стать взрослой!       — Скоро станешь, — обещает Хисын, хотя сам в это верить не хочет. Он ласково ерошит волосы на голове дочки, из-за чего Вонхи хихикает. — Ну а тебе, Джейк? Что тебе принес Санта в этом году?       — Надеюсь, не уголь? Ха-ха!       А Хисын нервничает. Коробочка Джейка — совсем крошечная, потому что есть большой нюанс. Хисын программист — они не слишком креативны и довольно скучны по природе своей, и потому Хисын долго-долго ломал голову над тем, что именно можно подобрать возлюбленному. Сейчас, сидя в обернутом вокруг шеи теплющим и пахнущим Джейком шарфом, под стрекот камина из колонок, он немного сомневается в верности своего решения.       Однако, когда Джейк открывает коробочку, он замирает, точно каменное изваяние в руках опытного скульптора. Его глаза вспыхивают чем-то совсем-совсем незнакомым Хисыну, и, когда он смотрит на него в ответ, Хисын обнаруживает в них слезы.       — Ключи? — спрашивает по-деловому Вонхи, заглядывая в коробочку Джейка. — Санта Клаус подарил тебе… дом?       — Подарил мне дом? — повторяет Джейк, будто в трансе. Хисын неловко трет переносицу, улыбаясь.       — Санта Клаус просил передать, — объясняет он, — что главный подарок слишком большой и, чтобы до него добраться, придется прийти домой. К нам с Вонхи.       — Дядя Джейк будет у нас жить? — спрашивает Вонхи. Она подпрыгивает на ноги. — Правда?! Правда-правда?! Ур-р-ра-а-а! Санта Клаус такой… крутой!!!       Хисын улыбается и молчит. Джейк тихо шмыгает носом, на пробу проводя по изгибам ключа пальцами. Серебристые и аккуратные, они украшены брелочком в виде щеночка. Хисын долго выбирал, но не смог устоять — если уж выбирать брелок для кого-то, вроде Джейка, то мимо всего собачье-щенячьего пройти сложно.       — Ты… Санта Клаус предложил мне переехать к вам? — уточняет неверяще Джейк, держа ключи так осторожно, будто они хрустальные.       — Как захочешь, — кивает Хисын, отводя взгляд. — Он решил, что хотя бы копия ключей тебе нужна, да и дома правда есть подарок, который не удалось взять с собой.       — Тебе не стоило…       — Он настаивал на том, — перебивает его Хисын, — что ты заслуживаешь любящей семьи.       Вонхи не перебивает, вновь увлеченная книжкой. Хисын улыбается, глядя на живой восторг перед собой, почему-то превратившийся в мужчину с щенячьими глазками, спутанными волосами и в безразмерном рождественском свитере. Джейк силой воли заставляет себя отодрать взгляд от ключей, и расплывается только сильнее, глядя на покрасневшего Хисына. Мельком взглянув на Вонхи, он подается вперед, клюя возлюбленного в губы. Хисын вспыхивает так, что мог бы посоревноваться с Рудольфом — он приставляет руку к губам, пытаясь обработать произошедшее.       Впервые они поцеловались прямо перед Вонхи. Джейк же вообще не переживает — у него будто хвост сейчас за спиной завиляет от счастья. Хисын бы и рад наблюдать за любовником так до конца своих дней, но все-таки отваживается проверить реакцию дочери, и…       Вонхи даже не замечает. Она силится прочесть надписи на коробке, вертя ее так и эдак, будто бы это сильно может помочь.       Сдавшись, Хисын смеется, зарываясь лицом глубже в шарф. Джейк тоже подхватывает, сильнее сжимая ключи в ладони.       Шаг за шагом.       Кирпичик за кирпичиком.       — А мы, — Вонхи оставляет коробочку перед собой, — пойдем кушать?       — Конечно, цыпленок, — Хисын отрывается от Джейка, нежно улыбаясь дочери. — Мясные пироги?       — Мясные пироги! — Вонхи весело убегает в комнату, намереваясь поскорее собраться. Взрослые остаются наедине.       У них каких-то несколько секунд, прежде чем Вонхи начнет требовать помощи в поиске «ну, того самого свитера, ну того! Этого! Ты сам помнишь, пап!» Хисын протягивает руку, и Джейк легко вкладывает в нее свою, слегка сжимая.       — Спасибо, Хисын. С Рождеством тебя, — говорит он тихонько.       — Тебе спасибо, — кивает Хисын, пододвигаясь чуть ближе, так, чтобы он мог лбом уткнуться в лоб Джейка. Медленно выдыхает, закрывая глаза. Гладит тыльную сторону ладони Джейка большим пальцем, пытаясь вложить в это куда больше, чем просто слова. В нем — буря. Неупокойная, живая стихия, которая, точно птица-феникс, вернулась к нему в ином обличие, на другом краю света, изменилась и вынудила измениться самому. Любовь — это про шансы. Дать шанс на доверие, на ссору, на прощение и на веру в то, чего может и не случится. Страшно ли любить? Безумно. Стоит ли попытки?       Определенно. Определенно стоит. Хисыну кажется, будто бы среди снежной зимы внутри него могут расцвести цветы, самые красивые на свете, и при шуме ветра, при колыхании пробившейся сквозь снег травы, он услышит только одно имя, выгравированное у него наверняка где-то на костях.       — Джейк, я люблю тебя, — шепотом, едва открывая губы. — С Рождеством.       И они отправляются на поиски ближайшей не забитой закусочной, чтобы найти самые вкусные мясные пироги, опробовать самый вкусный безалкогольный горячий пунш и, после уговоров Вонхи, отправиться с ней на лыжи, в которых, по словам малышки, она давно стала профессионалом.       

Дом там, где находится твоя семья.

И не важно — Мельбурн, Перишер или Сеул.

Сейчас все они были дома.