Дело чести

Составление завещания — дело недолгое: Лю Цинге просто оставляет все свое земное имущество сестре, доверяя ей знать, что делать. Затем он пишет короткое прощальное письмо, также адресованное Минъянь, ведь она — его единственная семья. Разобравшись со своими обязанностями, он берет в руки Чэн Луань и целится в собственное сердце. Прости, думает он, вспоминая избитое тело Шэнь Цинцю, такое легкое в его руках. Простите, думает он, вспоминая своих родителей, погибших всего два года назад во время ночной охоты, и все надежды, которые они возлагали на него. Прости, думает он, вспоминая, как его сестра с благоговением смотрела на него, когда он начал заниматься культивированием, как она с гордостью говорила всем, что её старший брат может всё. Оказалось, что она была права. Он действительно был способен на всё. Подавив очередную волну ненависти к себе, Лю Цинге положил руки на рукоять меча и постарался очистить свой разум: не стоит умирать с чувством обиды. Даже если эта обида будет направлена на самого себя, он всё равно может превратиться в мстительного духа и причинить еще больше вреда, чем уже причинил. Он делает взволнованный вдох и закрывает глаза. Чтобы не видеть, как сестра врывается в его комнату, и только открывает глаза, как в лицо ему летит меткий удар, и даже хорошо отточенных инстинктов не хватает, чтобы уклониться от сапога Минъянь, который с противным хрустом врезается в подбородок. — Что ты себе позволяешь, идиот?! — кричит сестра, прежде чем Лю Цинге ударяется головой о землю и в течение минуты видит звезды. В конце концов, ему удается сесть, он осторожно потирает подбородок и смотрит на сестру, которая держит в кулаке скомканное прощальное письмо, а ее глаза пылают от ярости. — Что это за хуйня? — шипит она, тыча письмом ему в лицо. Лю Цинге приходится сдерживать себя, чтобы не закричать на нее, ведь его сестра никогда не ругается. — Моё прощание. — Что за хуйня, — яростно повторяет она, не обнаруживая ни малейшего намека на свое обычное спокойствие и собранность, — что это значит, что ты лишил себя жизни, потому что совершил непростительное преступление, о котором не должен говорить? Ты можешь быть более загадочным, чем сейчас? Может, объяснишь?! — Я дал обещание, — отвечает Лю Цинге без каких-либо дополнительных объяснений, но, похоже, этого достаточно, потому что Минъянь спрашивает: — Шэнь Цинцю? Лю Цинге потрясенно вскидывает глаза. — Как ты… — Вас заметило множество людей, ты нес явно раненного Шэнь Цинцю к пику Цянь Цао, а затем в спешке ушел. И, судя по всему, спешил покончить с собой, — выплюнула она, ее голос дрожал от гнева. — Логично предположить, что ты ему что-то сделал, что неудивительно, ведь вы уже много лет друг другу в глотку вцепились. Он, должно быть, уставился на нее, потому что она покачала головой, явно раздосадованная, и добавила: — Только один из нас идиот, и это не я, ге. Лю Цинге не спорит с этим. — Вопрос в том, что ты сделал ему такого, что, по твоему мнению, требует столь радикальных мер? — спрашивает Минъянь, глядя на него изучающим взглядом. Лю Цинге с трудом сглатывает. — У меня было отклонение ци. Он пытался мне помочь, но я… напал на него. Сестра так мрачно на него смотрит, что напоминает Лю Цинге питона-носорога Черной Луны. Хотел бы он, чтобы все эти глупые ученики-мальчишки, которые постоянно поэтично рассказывают о потусторонней красоте, которую она наверняка скрывает под своей вуалью, увидели её сейчас. — Так вот почему мне пришлось помешать тебе прогнать Чэн Луань через сердце? Потому что ты напал на него? Ведь ты не делал этого уже сотни раз, а? — усмехается она, в ее голосе звучит мрачная усмешка. — Нет, ты не понимаешь. Я не знал, что делаю. В этот раз я действительно… я действительно причинил ему боль, понимаешь?.. — говорит Лю Цинге, надеясь, что отчаяния в его голосе будет достаточно, чтобы сестра отстранилась от его дела. Этого не происходит, но этого достаточно, чтобы её осенило мрачное понимание. — Ге, ты ведь не… изнасиловал Шэнь Цинцю? — спрашивает она, и гнев сменяется шоком. В ответ на ее вопрос наступает тяжелое молчание. — О боги, ты это сделал. Мы должны сесть за стол, — говорит она, явно потрясенная. Они садятся за низкий столик, где Лю Цинге обычно приветствует своих нечастых посетителей. Он думает, что им обоим не помешало бы выпить, но не может найти в себе достаточно сил, чтобы принести что-нибудь. Он закрывает глаза и готовится к осуждению сестры. Но чего он не ожидает, так это ее следующих слов. — Я должна была этого ожидать, Шэнь Цинцю привлекал тебя много лет, — со вздохом говорит Минъянь, заставляя Лю Цинге открыть глаза и бросить на нее острый взгляд. — Я надеялась, что вы просто… ну, не знаю… однажды устроите интенсивный спарринг и будете целоваться, а не… вот так. — Что значит «Шэнь Цинцю привлекал много лет»?! — Лю Цинге повысил голос. — Ты не обращал на это внимания, наверное, думал, что это просто соперничество, я права? Но я действительно думала, что между вами что-то есть, тем более что шизунь говорила мне, что вы были похожи еще тогда, когда вы оба были учениками. О нет… — ее лицо опускается. — Все это накопившееся разочарование… ты, должно быть, изрядно потрепал его. Лю Цинге представляется образ Шэнь Цинцю, лежащего на земле пещеры с распухшими губами, шеей и торсом, испещренными следами укусов и синяками, внутренняя поверхность бедер в крови и сперме Лю Цинге. От этого зрелища его подташнивает, но в то же время возникает всплеск желания, заставляющий его задыхаться от отвращения. Он действительно самый жалкий в мире подонок. Как он может так себя чувствовать? Даже если Минъянь была права и его влекло к Шэнь Цинцю, он не должен испытывать возбуждения от воспоминаний о том, что причинил ему боль. Это отвратительно. Если бы он покончил с жизнью прямо здесь, это было бы лучше для всего мира. — Теперь ты понимаешь, — говорит он Минъянь тихим голосом. — Я должен попросить тебя уйти и позволить мне сделать то, что предписывает моя честь. — Нет! — гневно восклицает Минъянь. — Нет, я не уйду и не позволю тебе спокойно совершить свое гребаное самоубийство! Потому что это чушь собачья. Опять ругань; неужели грубость Ци Цинци наложила отпечаток на его младшую сестру? Лю Цинге недоумевает, а Минъянь спрашивает: — А как же Шэнь Цинцю? Хочет ли он этого? Он пытался убить тебя или попросил сделать это самостоятельно? Этот вопрос застал его врасплох. Он ведь не учитывал желания Шэнь Цинцю, верно? — Нет, он… он не хочет иметь со мной ничего общего, — честно отвечает он. — Есть и менее радикальные способы добиться этого, чем самоубийство, — говорит ему Минъянь. — Я предложил ему свой меч сразу после того, как вернулся к себе, после отклонения ци. Он отказался. Сказал, что не хочет моей смерти, — признается Лю Цинге. — Тогда я должна спросить тебя еще раз: какого черта ты делаешь? Тебе не приходило в голову, что если он не хочет твоей смерти, то, возможно, ему нужна твоя жизнь? — резко спрашивает Минъянь. — Моя жизнь? — ошарашено повторяет Лю Цинге. — Твоя смерть ничего ему не даст. Но своей жизнью ты сможешь защитить его, помочь ему. Заслужить его прощение. — Не думаю, что это возможно. Заслужить его прощение, — тихо говорит Лю Цинге, глядя на свои руки. Он уже мыл их, но на костяшках все еще видны призрачные следы крови Шэнь Цинцю. — К счастью, это не тебе решать, — говорит Минъянь с добротой, которой он не заслуживает, и протягивает руку, чтобы коснуться его ладони. Лю Цинге отшатывается. — Как ты можешь терпеть мои прикосновения? После того как я… — его голос срывается, и он не может закончить фразу. — О, геге, — говорит Минъянь грустым голосом и обнимает его.

***

В конце концов, Минъянь обещает ему, что поможет ему справиться с этим, хотя он протестует против того, что его долг, как старшего брата — помогать ей, а не наоборот, на что она называет его болваном и ласково треплет по плечу, отчего он чуть не плачет. Он был так близок к тому, чтобы покончить с собой… если бы ему это удалось до того, как Минъянь ворвалась в его комнату, именно она нашла бы его труп. Это был бы ужасный поступок по отношению к ней, без сомнения. Еще вчера ему казалось, что в его жизни всё ясно — Шэнь Цинцю грязно дрался и плел интриги, он был полон зависти и постоянно твердил, что однажды убьет Лю Цинге. Поэтому он был злым, а сам Лю Цинге — справедливым и благородным. И вдруг все перевернулось с ног на голову. Шэнь Цинцю спас ему жизнь, а Лю Цинге ранил его самым унизительным образом, который только можно себе представить. Ясных истин больше нет, и Лю Цинге блуждает в потёмках, не зная, куда податься. Если он поступит благородно, то только навредит еще большему количеству людей. Он хочет исправить то, что натворил, заслужить прощение Шэнь Цинцю, но позволят ли ему это сделать? Что мне делать? Он все еще не отошел от визита сестры, когда к нему в комнату вошел еще один человек. — Чжанмэнь-шисюн, — как можно вежливее приветствует Лю Цинге лидера секты, хотя ему хотелось бы сейчас оказаться за тысячу ли от него. Он не планировал больше встречаться с Юэ Цинъюанем и не знал, как отвечать на вопросы, которые неизбежно возникнут. В отличие от Минъянь, он поклялся себе не рассказывать лидеру секты всю правду, ведь это единственное, о чем просил его Шэнь Цинцю. — Лю-шиди, ты хорошо себя чувствуешь? Му-шиди сказал, что у тебя было отклонение ци. Ты неважно выглядишь, — обеспокоенно спрашивает Юэ Цинъюань, разглядывая разбитый нос Лю Цинге и темнеющий синяк на подбородке от удара Минъянь. — Ничего страшного, — хмыкнул Лю Цинге и приготовился к следующему вопросу. — Что случилось? Ты действительно напал на Шэнь-шиди? — Да. Я был не в себе и сильно ранил Шэнь-шисюна, хотя он спасал мне жизнь. Этот шиди заслуживает наказания, чжанмэнь-шисюн, — решительно говорит Лю Цинге и опускается на колени перед Юэ Цинъюань. Юэ Цинъюань печально смотрит на него. — В том, что случилось, нет твоей вины, шиди. Пожалуйста, не расстраивайся. Я понимаю, что Шэнь-шиди много лет испытывал твое терпение, поэтому никто не может винить тебя за то, что ты напал на него, когда твой разум был затуманен, — говорит он Лю Цинге, к его ужасу. Даже если учесть, что лидер секты не знает всей истории, как он может такое говорить? Возможно, прошлый Лю Цинге и почувствовал бы себя оправданным тем, что Юэ Цинъюань не встал на сторону Шэнь Цинцю, но нынешнему ему стало дурно от предположения, что Шэнь Цинцю каким-то образом спровоцировал его на изнасилование. — Шэнь-шисюн ни в чем не виноват, — горячо возражает он. — Виноват только я! Пожалуйста, накажи этого недостойного шиди, — восклицает Лю Цинге и ударил лбом пол. Юэ Цинъюань кладет ему руки на плечи и призывает подняться на ноги. — Наказанием ты ничего не добьешься, — устало произносит он. — Однако я строго-настрого запрещаю тебе заниматься совершенствованием в уединении, пока Му Цинфан не скажет, что риск отклонения ци отсутствует, ты понял? Ты виновен в том, что отправился в пещеры Линси без моего разрешения. Этого больше не должно повториться. Лю Цинге кивнул, чувствуя себя еще более жалким, чем прежде. Об этом проступке он даже не подумал, пока лидер секты не упомянул о нем. Юэ Цинъюань прав: Лю Цинге не получил разрешения на уединение, потому что лидер секты утверждал, что ему следует больше внимания уделять делам секты. А Лю Цинге… эгоистично решил, что его собственное совершенствование важнее блага горы Цан Цюн. Его высокомерие привело к трагическим последствиям. Юэ Цинъюань прав, такое не должно повториться. Лю Цинге всем сердцем хочет измениться. Только не знает, с чего начать. — Ты должен пойти к Му Цинфану. Он сказал мне, что ты ушёл, не дав ему осмотреть тебя. — В этом нет необходимости, — быстро возражает Лю Цинге. — Шиди, — говорит Юэ Цинъюань с ноткой предупреждения в голосе, и Лю Цинге чувствует укол вины: разве он только что не поклялся изменить свой путь? Послушание лидеру секты — хорошее начало. — Я схожу к нему. Юэ Цинъюань ободряюще кивает, явно успокоившись, и поворачивается, чтобы уйти. Не дойдя до двери, Лю Цинге вдруг вспоминает о чем-то важном. — Подожди. Шэнь-шисюн, он… когда я… когда мы сражались, — задыхается он, чувствуя себя проклятым за ложь, за то, что выставил себя гораздо лучше, чем есть на самом деле, но подчиняясь желанию Шэнь Цинцю, — он назвал меня как-то странно. Он назвал меня, хозяин… хозяин Цю. При звуке этого имени Юэ Цинъюань погрустнел. — Должно быть, ты действительно сильно его ранил, раз Сяо Цзю так тебя назвал, — тихо говорит он скорее себе, чем Лю Цинге. — Сяо Цзю? — повторяет Лю Цинге, но Юэ Цинъюань не обращает на это внимания, словно погружаясь в болезненные воспоминания. Лю Цинге размышляет над прозвищем. Ему кажется, что он уже пару раз слышал, как Юэ Цинъюань так обращался к Шэнь Цинцю, из-за чего тот в гневе уходил. — Кто такой хозяин Цю? — спрашивает он громче, но Юэ Цинъюань лишь качает головой. — Шэнь-шиди не хочет, чтобы люди знали о его прошлом. Пожалуйста, постарайся забыть, что ты это слышал, ради него и меня. Лю Цинге кланяется, и Юэ Цинъюань провожает его взглядом. После этого он пытается успокоить свой разум медитацией, но не может перестать думать о Шэнь Цинцю. Он всегда презирал другого лорда пика, считая его лживым и подлым выскочкой. Но Шэнь Цинцю спас ему жизнь, хотя Лю Цинге причинил ему столько страданий. Он всегда считал Шэнь Цинцю богатым, избалованным молодым господином, но ведь у богатых молодых господ не бывает хозяев, не так ли? Судя по тому, что Шэнь Цинцю проговорился, скорее всего, он был слугой, с которым плохо обращался тот, кто имел над ним власть. У Лю Цинге свело желудок, когда он вспомнил, как именно Шэнь Цинцю назвал его этим именем. Лю Цинге впился в него с животной жестокостью. Это означало, что Лю Цинге не первый от кого так страдал Шэнь Цинцю. Это означало, что он навязал себя тому, кто уже подвергался подобному насилию в прошлом. Желание покончить с жизнью возвращается с новой силой. Лю Цинге обращает внимание на слова Минъянь, на то, что его смерть никому не принесет пользы, но в это трудно поверить, когда здесь только он сам и его чувство вины. В конце концов, он бросает Чэн Луань под ноги и направляется к пику Цянь Цао.