СП-Спектр

Гоуст был в ярости. Он прижимал крепко сжатые кулаки к бокам, дрожа от чистого необузданного гнева, который струился по венам, затуманивая разум и заставляя его видеть только то, что было прямо перед глазами. Труп Соупа у его ног, в позе сидя прислонявшийся плечом к стене, слегка наклонившийся, так что Гоуст не видел его лица; кровь заливала белую краску вокруг его головы, почти кажущаяся безумной пародией на нимб, если бы брызги не были такими уродливыми. Она еще не успела высохнуть до конца — несколько капель лениво стекали по стене, и большое пятно чем-то напоминало Гоусту тест Роршаха. Пистолет выпал из рук Соупа и лежал у него на коленях. Внутри Гоуста бушевала буря эмоций — ярость и гнев боролись с жалостью и сочувствием. С одной стороны, он хотел взять Соупа и отвезти на их базу в Англии, где ему не придётся снова вышибать себе мозги. Он позаботится, чтобы Соуп наконец понял, что не обязан этого делать, что никто не должен иметь над ним такой власти, даже он сам — этот самоотверженный идиот. Он заберёт его дурацкую сумку со шприцами, взорвёт ее и выбросит остатки в море, чтобы Соуп больше не смог ей пользоваться, даже если бы захотел. Он заставит его забыть, что ему вообще приходилось это делать. Но другая его сторона, подпитываемая гневом, которая медленно, но верно побеждала, хотела выбить из трупа Соупа все дерьмо, а затем, когда он очнется, сделать это снова. Если до него невозможно было достучаться словами, возможно, это сделает боль. Очень эффективный способ формировать поведение с помощью кнута и пряника — боль добавляла негативный стимул, показывая, что то, что он делал, было неприемлемо, и учила не делать этого снова. С животными такая стратегия хорошо работала, и раз Соуп хотел играть в послушную комнатную собачку со своим любимым СП-С, то это, быть может, был единственный способ пробиться сквозь его непробиваемый череп. Гоуст глубоко вдохнул, задержал дыхание, молча сосчитал до пяти, а выдохнув, опустился на землю и присел на корточки рядом с Соупом. Может, он и схватил Соупа за подбородок чуть сильнее, чем нужно было, но тот в любом случае сейчас этого не чувствовал. Медленно поворачивая его голову из стороны в сторону, Гоуст внимательно осмотрел раны, которые уже затягивались, а кровь почти перестала стекать по щекам и из носа. Череп был цел, как и в прошлый раз. Неподвижный в смерти — не вечной, но не менее реальной, — Соуп казался таким же умиротворенным, как и любой другой мертвец, которого Гоуст видел раньше. Мышцы расслабились — ни резких морщин, ни нахмуренных бровей. Если бы Гоуст не обращал внимания на резкий контраст засыхающей крови на бледной коже, то мог бы подумать, что он просто спит, не более. Но этот покой слишком отличался от того, как сержант сворачивался калачиком в постели, запутавшись в простынях и вжимаясь в подушку. Лицо, прижатое к мягкой поверхности, едва шевелилось, глазные яблоки медленно двигались под веками во снах, которые видел только он, полный яркой энергии даже в объятиях Морфея. А всё это было не более чем жестокой насмешкой над умиротворением, которое приносил ему сон. Телу недоставало всего того, что делало его Соупом, а не просто пустым сосудом. Недостаточно движения, недостаточно бессмысленной болтовни и нескончаемого бессвязного бормотания, недостаточно теплых улыбок и влезаний в личное пространство Гоуста. Сейчас все, что делало его Соупом, было где-то в другом месте, может, рядом, не слишком далеко, но все равно за пределами видимости, а может, уже было захвачено процессом возвращения. И именно эта мысль, этот ответ на страшный вопрос прямо перед тем, как Соуп отправился сдаваться на милость Эль Син Номбре и его — её — головорезов, постоянно крутился в голове Гоуста. Гм, в других случаях несмотря на то, что сыворотка работает как и задумано, некоторые из нас просто не возвращаются. Они вроде как сдаются. Что, черт бы его побрал, ему делать с этой информацией? Запихнуть ее в файл с информацией, как будто это репортаж с канала о погоде? Слова метались у него в голове, снова и снова всплывая на поверхность и не позволяя отключиться от сознания и позволить мышечной памяти взять верх. Гоуст чувствовал, что каждая секунда, которую он проводит, сидя на корточках рядом с Соупом и изучая его, требует от него предельного внимания, как будто даже одно короткое мгновение отвлечения может привести к катастрофе. Но как он мог расслабиться и забрать труп Соупа, словно это был обычный вторник, когда все, о чем он мог думать, это его последние слова? Он сказал это так небрежно, никакого глубокого смысла и подтекста — по крайней мере, для самого сержанта. Но не для Гоуста. Значило ли это, что каждый раз, когда Соуп выходил в качестве Спектра, был реальный шанс, что он не вернется и не придёт в себя? Но это как будто бы не совсем соответствовало тому, что он сказал. Соуп произнес это так, словно это был сознательный выбор со стороны Спектра. Они вроде как сдаются. Почему они сдавались? Как они могли это сделать, если именно от этого их и защищала сыворотка? Увидимся, элти, — вот что он сказал перед уходом в прошлый раз, и Гоуст цеплялся сейчас за эти слова, глядя на его безжизненное тело. Его взгляд еще раз прошёлся по лицу Соупа, и его пальцы, сжимающие челюсть, напряглись. Похоже, это еще один вопрос, который ему придётся задать. Однако ему придется подождать, пока Соуп проснется, и когда это произойдет – когда, а не если, потому что Гоуст не допускал такую возможности ни на секунду, — ему придется рассказать каждую гребаную мелочь о своем подразделении. Никаких больше хождений вокруг да около и побегов, стоит ему закончить фразу. А если кто-то осмелится прервать их маленькую беседу, которая, вероятно, будет больше похожа на допрос, Гоуст не колеблясь избавится от всех, кто их побеспокоит. Гнев его не утихал ни на мгновение, пока он смотрел на неподвижное лицо своего сержанта. И Гоуст даже не мог понять, на кого или на что он был направлен. На Соупа за неподчинение его прямым приказам? Но ведь это неправда. Ласвелл не отзывала разрешение Соупа на выход в качестве Спектра, когда он сам посчитает нужным. Всё та же дилемма, как и всего день или два назад, когда они бежали от мексиканской армии по скалам за убежищем Хасана вниз по реке, а Соуп настаивал, почти умолял Гоуста позволить ему сделать свою работу. Гоуст хотел бы возмутиться из-за этого. Его работа. Что это за работа такая — убивать себя снова и снова. Кто знал, сколько раз его уже заставляли это делать? Он не мог сказать, хотел ли вообще знать. Но в итоге Гоуст не мог винить Соупа за то, что тот сделал. На мгновение действительно показалось, что Валерия вот-вот сбежит, а это было бы катастрофой. Соуп не мог знать, что Грейвс уже был достаточно близко, чтобы её поймать. Хотя если верить голосам по рации — зазвучавшим глухо, когда от звука выстрела, оборвавшего жизнь Соупа, у Гоуста зазвенело в ушах — она боролась, сопротивлялась чему-то, что подняло ее в воздух, но не причиняло ей вреда, и все еще препиралась с Грейвсом. Может, Гоуст был зол на Грейвса за то, что тот недостаточно ясно дал понять, насколько близко он был. Что он просто прятался, готовясь нанести удар. Но с другой стороны, откуда Грейвс мог знать, что будет дальше? Он не отдавал Соупу приказов. И вряд ли можно было возложить вину на Алехандро, который, скорее всего, даже не подозревал, что произойдёт у него на глазах, свидетелем чего он вынужден будет стать. Хотя если так подумать — когда Гоуст проходил мимо него пару минут назад, направляясь к трупу Соупа, Алехандро казался пугающе серьезным, даже спокойным. Довольно необычная реакция на то, что товарищ по команде пустил себе пулю в лоб. И взгляд, который он бросил на Гоуста, когда их пути пересеклись — мрачный, почти печальный. Но никакого шока в его глазах. Ничего похожего на реакцию Гоуста, когда он впервые увидел, как Соуп приставляет пистолет к голове и нажимает на крючок. Это было странно. В конце концов, Гоуст, очевидно, мог винить только самого себя. Если бы он с самого начала не поставил Соупа в такое положение, если бы стал протестовать против того, чтобы он вошел в особняк один, а не молча сверлил его взглядом, если бы он лучше выполнял свою работу по защите Соупа, этого бы не случилось. Гоуст подвел его; вот что он чувствовал, когда смотрел ему в лицо. Он считал жертву Соупа напрасной, и именно это приводило его в такую ярость. Они поймали Валерию всего через несколько мгновений после того, как Соуп застрелился. Все было напрасно. Он избавился от одного-единственного охранника, который едва ли стоил пуль, выпущенных в него, — тот лежал бесформенной кучей в коридоре, через который убежала Валерия, его шея сгибалась под неправильным углом, а голова была вывернута. В удержании Валерии не было необходимости. Не имело значения, что в конце концов он схватил ее; она уже была в ловушке Грейвса. А теперь Гоусту оставалось только ждать, когда он вернется. В коридоре послышались шаги, и мгновение спустя Гоуст услышал, как кто-то подходит к нему. — Пойдём, хермано, — сказал Алехандро хрипло. — Лучше нам убраться отсюда. Гоуст вздохнул и убрал руку, наблюдая, как Соуп снова уронил голову на грудь, прежде чем повернуться и посмотреть на Алехандро. — Ты, кажется, не удивлен, — он махнул в сторону Соупа. Взгляд Алехандро метнулся к трупу, и выражение его лица было настороженным, но глаза говорили о другом. — Я слышал слухи, но никогда не видел, как это происходит. Для меня всё звучало слишком безумно; то есть, как можно верить байкам о солдатах-призраках, возвращающихся к жизни? Я не верил, но… — он вздохнул и покачал головой. — Ласвелл сказала, что следует ожидать «альтернативных методов ведения боя». Сначала я заподозрил, что речь о тебе из-за твоего позывного, но увидел его нашивку и засомневался. Ну, теперь, полагаю, я знаю точно. Гоуст кивнул и снова посмотрел на Соупа. — Судя по тому, что я слышал, с ним все будет в порядке, — снова заговорил Алехандро через несколько секунд и повернулся, чтобы уйти, еще раз взглянув на Соупа. — Идём же. — Так точно. С этими словами Гоуст начал двигаться. Подняв тело Соупа на плечи в хвате пожарного и крепко сжав его руку и ногу, он последовал за Алехандро, но не без того, чтобы в последний раз взглянуть на охранника. Жертва Соупа того не стоила. Ничего не стоило. __ Снаружи их ждал транспорт обратно на базу — вертолет Грейвса, зависший на крыше. Несколько Теней охраняли Валерию, которая уже сидела в наручниках, но все равно активно протестовала. Грейвс стоял рядом с вертолетом, но как только увидел приближающихся Алехандро и Гоуста, сделал несколько шагов в их сторону. — Все готово. Она никуда не денется, — сказал он. Потом, как будто это не было самым очевидным во всем, что случилось, его взгляд упал на Соупа. Он щелкнул языком. — Жаль, что до этого дошло; это неприятно, конечно. Но ваш мальчик хорошо поработал, лейтенант. Подняв руку, он похлопал Соупа по голени, а затем повернулся с протяжным вздохом. — А теперь в путь! Гоуст почувствовал, как у него задергалось веко. Он промолчал, не доверяя себе. К его удивлению, Алехандро тоже остался на месте, не делая попыток подняться в вертолет. Вместо этого полковник перевел взгляд на Валерию, которая ответила на его взгляд, почти не моргая. — Что не так? — спросил Гоуст. — Валерия… Я её знаю, — ответил Алехандро, повысив голос, чтобы перекричать шум вертолета, прежде чем последовать за Грейвсом. Гоуст уставился ему вслед, подавляя стон. — Черт возьми, — выдохнул он и поправил хватку на Соупе, прежде чем последовать за ними.

= || =

К тому времени, как они вернулись на базу, Соуп все еще не проснулся. Тени засунули Валерию в камеру по приказу Алехандро; Грейвс сопровождал их, чтобы убедиться, что все пройдет гладко — как будто ждал, что она вырвется и растворится в воздухе, если он не будет за ней приглядывать. Бросив взгляд на неподвижное тело Соупа, снова закинутое на плечи Гоуста, на его снаряжение, свернутое и зажатое у него под мышкой, Алехандро мрачно улыбнулся. — Тебе лучше вернуться в вашу комнату и подождать там, пока он не проснется, хермано, — посоветовал он. — Мне все еще нужно уладить кое-какие дела, прежде чем мы поговорим с Валерией. Я позову тебя, когда придет время. Гоуст молча кивнул и повернулся, направляясь к казармам. Он не возражал. Это даст ему время подумать в одиночестве, пока Соуп наконец не проснется. И тогда он устроит ему такой нагоняй, какого не устраивал никогда в жизни. Гоуст был благодарен темноте, окутавшей его. Даже коридоры казарм были едва освещены — только тусклые лампы светили достаточно, чтобы можно было идти, не натыкаясь на стены каждые несколько шагов. К счастью, по пути в их комнату он ни с кем не пересекся, так что ему не пришлось сталкиваться ни с пристальными взглядами, ни потом с объяснениями, почему сержант, который прошлой ночью был весь в крови и практически мертв, теперь снова бегал, как новорожденный олененок. Пинком закрыв за собой дверь, Гоуст сбросил вещи Соупа на пол, бесцеремонно повалил его на кровать и со стоном растянулся на соседней, разминая плечи и хрустя шеей. После он встал посреди комнаты между их кроватями, наблюдая за неподвижным трупом на кровати, ожидая, пока тот снова вернется к жизни. Жуткая сцена, жуткое ощущение. Гоуст видел мертвых товарищей в поле, рухнувших на землю, всех в грязи, снегу, песке и мутной воде. Он видел тела тех, кто прожил достаточно долго, чтобы их успели отнести обратно в вертолет, умирающих на холодном и бесчувственном металлическом полу, или тех, кто вернулся на базу, чтобы попасть к врачу, но умер в лазарете на операционном столе, все еще с рукой хирурга в груди, пока тот пытался достать пули и зашить колотые раны, или на больничных койках, окруженных белыми стенами. Но это было чем-то новым. Мертвое тело на постели выглядело так, будто он просто задремал, если бы не кровь, запекшаяся на лице. Иллюзия покоя. Гоуст повернулся, чтобы взглянуть на снаряжение, лежащее в изножье кровати, и его взгляд упал на жалкую нашивку, белая нить на которой все еще была идеальной, ничем не испачканной. От желания сорвать ее и поджечь у него подергивались пальцы. Он хотел стереть все, что указывало на принадлежность Соупа к подразделению С, чтобы никто не смог отличить его от остальных, а потом он увел бы его, чтобы тот понял, насколько это ненормально. Он бы вдолбил это ему в голову, если бы пришлось. На мгновение Гоуст почувствовал, как напряглись мышцы, когда он был готов сделать два шага, отделяющие его от тактического жилета, поднять его и сорвать нашивку, а потом снова выйти на улицу, поджечь её зажигалкой и наблюдать, как ветер развеет остатки. Разозлится ли Соуп, если он так и сделает? Он не производил впечатления человека, способного затаить обиду, учитывая его энергию золотистого ретривера, который любит нравиться людям. Так что может лучше ему так и сделать, пока Соуп ещё не очнулся. А когда закончит, он возьмёт его чёртову сумку и тоже где-нибудь её закопает. Соупу она всё равно не понадобится, когда Гоуст с ним закончит. Его взгляд снова скользнул к Соупу и остановился на его лице, на темных пятнах крови на коже. Что-то в брызгах крови на его лице беспокоило Гоуста. Это было ненормально, и он слишком хорошо об этом знал. В конце концов, они были солдатами, покрывать себя кровью было частью их профессии. В большинстве случаев этого едва ли можно было избежать. И все же… Покачав головой, Гоуст направился в смежную ванную, которую им не приходилось делить ни с кем из других солдат на базе — небольшая роскошь, за которую он был безмерно благодарен. Он взял полотенце с полки рядом с душем, открыл кран и держал полотенце под струей воды, пока оно полностью не намокло, слегка отжав его, прежде чем вернуться. Там он опустился на колени на пол рядом с головой Соупа и снова обхватил его за подбородок, остро чувствуя, что под ногтями у него грязь, несмотря на то, что он все еще носил перчатки. Какая-то часть его хотела снять их, просто чтобы посмотреть, как будет выглядеть его рука, обхватывающая подбородок Соупа, кожа к коже, почувствовать щетину под кончиками пальцев. Гоуст выбросил эти мысли из головы и продолжил. Несмотря на то, что его хватка на подбородке сержанта была сильной, возможно, даже чересчур, поскольку Соуп все равно не сопротивлялся, а кипящий гнев не отпускал его из своих когтей, Гоуст старался быть как можно аккуратнее, вытирая кровь с его лица. Было нелегко — она запеклась на бледной коже, и некогда белое полотенце скоро превратилось в багрово-ржавый грязный кусок ткани. Но Гоуст не останавливался, молча растирая кожу, пока с одной стороны его лица не исчезли последние капли крови. Затем он встал, чтобы принести из ванной новое полотенце, оставив первое отмокать в раковине, и вернулся, снова крепко держа Соупа за подбородок и вытирая другую сторону его лица, где пуля прошла навылет. Забавно — то, какое несоответствие раздирало его между едва сдерживаемой яростью и желанием закричать на Соупа за то, что он так невероятно глупо и безрассудно повёл себя, за то, что позволял использовать себя снова и снова, и он хотел схватить его за шиворот, прижать к ближайшей стене и вбить в него немного здравого смысла; и чувством неправильности, желанием увезти Соупа куда-нибудь подальше ото всех, кто хотел, чтобы он стрелял в себя, желанием убедиться, что он в безопасности. Глядя на него сейчас, когда он лежал на своей кровати, беззащитный, с совершенно расслабленным лицом, Гоуст не видел Соупа — он видел Джонни. Сложно было точно определить момент, когда подсознательно он начал думать о нем как о Джонни чаще, чем о Соупе, и сам был удивлен, когда прозвище сорвалось с его губ на миссии. Но почему-то, когда он наблюдал за Соупом через оптический прицел своей винтовки, ему казалось нормальным назвать его так. Что угодно, только не «Джонни», было неправильным. И Гоуст считал, что оставлять Джонни лежать здесь с окровавленным лицом до тех пор, пока он не проснется, было просто неприемлемо. Но это не уменьшало его злости; он по-прежнему планировал наорать на него и устроить ему взбучку за то, что он сделал. Это ничего не меняло, вытереть с него кровь было простой формальностью. Гоуст был просто лейтенантом, который убеждался, что с его сержантом всё хорошо. Когда он закончил, Джонни все еще не подавал признаков жизни. Там, где его лицо должно было покраснеть от растирания полотенцем, оно оставалось бледным. Это начинало нервировать Гоуста, лишь разжигая его ярость с новой силой. Он наклонил голову Соупа в сторону, разглядывая место, где должны были быть раны от пули — теперь он видел только безупречную кожу, ни малейшего признака жестокости, которая её затронула. Это было нереально, неестественно. Он отдернул руку, словно обжегся, и поднялся с колен, чтобы сделать пару шагов назад и сесть на свою кровать. Голова Соупа смотрела на него невидящим взглядом. Не зная, чем заняться, Гоуст достал из сумки книгу, которую взял с собой на задание, — он думал, что у него все равно не будет времени ее прочитать, но теперь был рад, что прихватил её, — и заставил себя сосредоточиться на ней, вместо того чтобы ждать изменений или зацикливаться на своем гневе. Он не стал снимать снаряжение, зная, что скоро они получат сомнительное удовольствие допрашивать Валерию. И кто знает, что будет дальше? Прошло полчаса, прежде чем к лицу Соупа вернулся хоть какой-то румянец. Поначалу это было едва заметно и вполне могло было быть плодом воображения Гоуста, но затем пепельно-серый оттенок исчез с его губ, щеки снова порозовели. Потом глазные яблоки под его веками начали двигаться, сначала вяло, но затем всё оживленнее, как будто он видел яркий сон, порожденный бурной фантазией. На этом Гоуст захлопнул книгу — он не мог вспомнить ни единого слова из того, что прочитал, — бросил ее на подушку и скрестил руки на груди, чтобы скрыть гневную дрожь в ладонях. Он увидел, как пальцы Соупа едва заметно дернулись. Потом внезапно он сделал глубокий вдох, прозвучавший почти как крик. Его глаза резко открылись, но оставались расфокусированными, невидящими, когда правая рука потянулась к шее, а левая собралась в кулак, сжимая простыни. Соуп захрипел, его ноги слабо задергались, когда он попытался снова вдохнуть, но, очевидно, ему это не удалось. Он рванулся вверх, как будто пытался сесть, и другой рукой тоже обхватил шею, пока в отчаянных попытках нормально дышать задыхался, кашляя в промежутках между болезненными вдохами. Его быстрые неконтролируемые движения было слишком резкими, и его сначала согнуло в рог, а потом он свалился с кровати, судорожно хватая ртом воздух. Гоуст двинулся прежде, чем пришел в себя, слишком потрясенный, чтобы думать, слишком потрясенный, чтобы говорить. Его руки обхватили плечи Соупа, поймав его прежде, чем он успел упасть на пол и удариться головой. Гоуст совсем не ожидал этого. Он представлял себе, как Соуп мирно просыпается, как мягкий солнечный свет проникает сквозь жалюзи, окрашивая его в золотистые тона. Его веки трепещут, длинные ресницы задевают раскрасневшуюся кожу, на щеках появляется легкий румянец. Он представлял легкую улыбку на его лице, когда Соуп посмотрит на Гоуста, все еще мечтательный и сонный. Как Белоснежка в своем стеклянном гробу. Но пока Соуп мучительно давился, раздирая собственную шею, как будто это могло помочь ему дышать, ему так не казалось. Это выглядело как угодно, только не мирно. Соуп, кажется, всё ещё не понимал, что происходит, все еще пытался прийти в себя. Его руки оставили шею и вместо этого нашли предплечья Гоуста, но не задержались там надолго, блуждая по его кистям, предплечьям, плечам; где угодно, но не останавливаясь дольше, чем на несколько секунд. Брови его были сдвинуты, глаза затуманены и он не прекращал хрипеть. Гоусту потребовалось несколько секунд, чтобы снова обрести дар речи. — Соуп, успокойся. Ты доведешь себя до обморока, — Соуп явно не слышал слов, что нисколько не удивило Гоуста. Он скользнул руками выше по его плечам, по шее, пока не обхватил подбородок Соупа, удерживая его. Неосознанно Соуп прижался щекой к его правой руке, хотя его взгляд так и не прояснился — он смотрел прямо в лицо Гоуста, но не видел его. — Соуп, с тобой все в порядке, — медленно произнёс Гоуст, слегка потирая большими пальцами скулы сержанта. — Мы вернулись на базу Алехандро, ты в безопасности. Должно быть, что-то щелкнуло в голове Соупа, потому что буквально секунду спустя он быстро заморгал, прежде чем его глаза встретились с глазами Гоуста, и снова захрипел, на этот раз издавая звук, как будто хотел что-то сказать. Затем из его горла вырвалось сдавленное рыдание. Гоуст убрал левую руку с лица Соупа, и, найдя одну из его ладоней, крепко сжал ее и прижал к своей груди, не отводя взгляда от его лица. — Дыши глубже, Джонни, — сказал Гоуст, прежде чем смог остановить себя. — Повторяй за мной, дыши глубоко и ровно, успокойся. Все хорошо. Это наконец помогло. Он чувствовал, как пальцы Соупа пытаются вцепиться в черную ткань его рубашки под его рукой, царапая тактический жилет, который Гоуст так и не снял. Шли секунды, может, даже минуты, но не менялось ничего, кроме того, как дыхание Соупа медленно, но верно становилось спокойнее, а Гоуст удерживал его. В конце концов Соуп ненадолго закрыл глаза, прежде чем снова взглянуть на Гоуста. — Элти. — Ты снова со мной, Джонни? — сержант кивнул, и этого было достаточно, чтобы Гоуст снова отстранился, увеличивая дистанцию между ними. Соуп нахмурился сильнее, но в остальном оставался спокоен. Какое-то время никто из них не произносил ни слова. Молчание повисло между ними, как невидимый туман, а воздух внезапно снова стал намного холоднее и напряженнее. Что бы Гоуст ни собирался бросить в лицо сержанту, теперь слова забылись, развеялись, как пыль по ветру, при виде того, как он приходил в себя. Но хотя резкие фразы и угрозы, которые часами крутились в голове Гоуста с тех пор, как Соуп снова стал Спектром, теперь исчезли, задвинулись в дальний угол, чтобы подняться в другой раз, его ярость так и не утихла. Вместо этого она превратилась в ледяной гнев от нового осознания, которое только что его постигло. Так они и сидели, каждый прижавшись спиной к кровати и глядя друг на друга. — Это всегда так? — наконец спросил Гоуст. Соуп поднял голову, ища в его лице под маской какое-то откровение, которого так и не нашёл. — Нет, обычно нет. Но… — он оборвал себя на полуслове и пожал плечами; взгляд остановился на ботинках Гоуста, а рука поднялась, чтобы пригладить ирокез. Пальцы его всё ещё слегка дрожали. Гоуст склонил голову набок, скрестив руки на груди. — Но что? — Да ничего особенного, на самом деле. Просто… Это глупо, неважно. — Все равно расскажи мне, — на минуту повисло молчание. — Я хочу услышать. Соуп вздохнул и тоже скрестил руки на груди, но что-то в его позе заставило этот жест казаться не оборонительным, а скорее как будто он пытался взять себя в руки, избавиться от пристального взгляда Гоуста, с которым по-прежнему отказывался встречаться. — Это сбивает с толку. Возвращение, я имею в виду. Все кажется каким-то нереальным. И появляется чувство, как будто я все еще застрял. — Застрял? — продолжил расспросы Гоуст, вытягивая ногу. Соуп проследил за его движением. — Да, иногда трудно отличить возвращение от нахождения в Спектре. — Но ты был не один. Я был здесь, — Соуп слегка сморщил нос и покачал головой. Он почесал место, где рубашка прикрывала ключицу. — Нет, я не про это говорю. Я даже не понимал, что ты здесь. И где вообще это «здесь». Сначала я не понимаю, что происходит, — объяснил он и провел рукой в воздухе между ними. — Возвращаться — это как парить в воздухе, тебя нет ни здесь, ни там. Это просто… Просто парение. А потом в какой-то момент сознание возвращается, и именно тогда я и становлюсь таким дезориентированным, когда остаюсь один. Гоуст кивнул, наблюдая за тем, как Соуп двигает рукой, поворачивая ее ладонью вверх и вниз снова и снова с почти загипнотизированным выражением в глазах. — С каких пор ты был в таком состоянии сегодня вечером? Парил? — Гоуст увидел, как Соуп задумчиво поджал губы. Его рука замерла на середине движения. — Когда Тени схватили Валерию, я решил вернуться. Потом была только тьма, без настоящего начала и конца. Ничего не осталось. А потом я вернулся. Остальное ты видел, — сказал Соуп и вздохнул, поднося ладонь ближе к лицу и разглядывая пальцы. — Я все еще чувствую это, вроде как. Еще несколько минут, и все закончится. — Так что же изменилось? — М? — Соуп опустил руку на колени и поднял голову, чтобы встретиться взглядом с Гоустом. — Ты сказал, что обычно, когда ты возвращаешься, не так. Что изменилось на этот раз? Соуп явно снова почувствовал себя очень неловко. Он пожал плечами. — Ну, обычно, когда я возвращаюсь, я не один, — сказал он, снова опуская взгляд. — Просто находиться с кем-то в одной комнате недостаточно. Я этого не чувствую. Когда я возвращаюсь, все мои чувства обострены, думаю, но в то же время работают на минимуме. Так что я могу видеть, слышать и чувствовать все сразу и ничего одновременно. Понятия не имею, как это описать. Думаю, для этого нет слов. Гоуст кивнул, как будто понял, что Соуп пытался объяснить, но на самом деле это было очень далеко от истины. Для него всё выглядело как приступ паники, но он был уверен, что это заходило гораздо дальше. Насколько далеко, он, скорее всего, не узнает никогда. Это нельзя было передать словами, жестами или рисунком, ничто не смогло бы передать, через что приходилось проходить Соупу и другим членам его подразделения каждый раз, когда они становились Спектрами и просыпались снова — или не просыпались, если уж на то пошло. Но ничто из этого не мешало Гоусту, по меньшей мере, попытаться понять. Только когда будет знать всю картину в целом, он сможет заставить Соупа увидеть неправильность, стоящую за этим, заставит его понять, что он не должен на это идти. — В большинстве случаев, когда я возвращаюсь, со мной кто-то есть, — продолжил Соуп, отряхивая брюки от несуществующей грязи. — То есть, прямо здесь, рядом со мной. Держит меня за плечо, или за руку, или еще за что-то. Физический контакт. Он заземляет. Возвращение становится не таким болезненным, потому что, если я чувствую что-то на своем теле, это значит, что я больше не Спектр. Тогда я могу сконцентрироваться на одном этом ощущении, и на мгновение оно заглушает другие чувства, пока я не вернусь окончательно. Гоуст нахмурился, глядя в опущенные глаза Соупа. — А в прошлый раз? — как бы Гоуст ни ненавидел вспоминать об этой миссии и о том, чем она закончилась, воспоминания все равно время от времени всплывали у него в голове. Иногда он спрашивал себя, в какой момент Соуп очнулся: всего через несколько минут после того, как Гоуст покинул вертолет, доставивший их обратно на базу, или, быть может, через несколько часов, когда он лежал на больничной койке в медицинском центре? — Со мной был Прайс. Он положил руку мне на плечо. Сказал, чтобы я оставил тебя в покое, потому что ты дуешься, — на губах Соупа заиграла легкая ухмылка, которая немного ослабила напряжение, которое испытывал Гоуст. Он вспомнил, что видел, когда их везли обратно на базу: Соуп лежал рядом с Прайсом, неподвижный и все еще почти мертвый, а капитан касался его плеча. То, что Гоуст принял за прощальный жест, за способ Прайса утешить себя, на самом деле служило более глубокой цели. Соуп моргнул раз, другой, и его ухмылка снова погасла. — Ещё полезно слушать, как кто-то разговаривает, если он не хочет прикасаться ко мне. Не стал бы никого за это винить. Прикосновение к мертвому телу может казаться отвратительным. Гоуст хотел закатить глаза, но с трудом удержался от этого. — Может, если бы ты был в компании школьниц. За кого ты нас принимаешь? Я уже дважды таскал твой жалкий труп на плечах. При этих словах взгляд Соупа снова метнулся вверх, отыскивая маску-череп Гоуста и останавливаясь на её глазах, и выражение его лица смягчилось по причине, которую лейтенант не мог понять, а на губах заиграла теплая улыбка. — Да, сэр, полагаю, вы правы, — вздохнул Соуп. — Лучше мне пойти и привести себя в порядок. Не могу же я и дальше выглядеть так, будто за мной гонялся Майкл Майерс. — Тебе не нужно, — выпалил Гоуст, прежде чем смог себя остановить, и он снова порадовался, что маска скрывает его, скорее всего, сильно покрасневшее лицо. — Я смыл кровь, пока тебя не было. Не мог позволить тебе испортить простыни. — О, — глаза Соупа расширились от удивления, и на мгновение он растерялся, не находя слов, прежде чем, наконец, снова заулыбался. — Спасибо, элти. Между ними воцарилось более приятное молчание, хотя в воздухе и висело обещание о невысказанных мыслях. Соуп не отводил глаз, Гоуст тоже, и они оба наблюдали друг за другом с неподдельным интересом, хотя и по совершенно разным причинам. Гоуст не мог не искать признаков беспокойства, особенно после того, как стал свидетелем бурного пробуждения Соупа за несколько мгновений до этого, и не видел ничего, что могло бы показать ему хотя бы небольшой намек, что за спокойной, легкой улыбкой или беспечным выражением лица скрывается нечто большее. И он бы солгал, если бы сказал, что это его не беспокоит, не разжигает гнев с новой силой. Соуп должен был расстроиться, разве нет? Пробуждение от смерти таким образом заставляло Соупа сомневаться, в Спектре он или нет, что, судя по его описанию, было довольно ужасающим ощущением. От такой беспечности Гоусту хотелось схватить Соупа за плечи и трясти до тех пор, пока он наконец не осознает всю неправильность происходящего. Люди не умирают просто так и не возвращаются к жизни. Если бы всё обстояло так, все его погибшие товарищи все еще были бы с ним рядом, а не погребенные на глубине шести футов в деревянных ящиках; у него была бы семья, к которой можно было вернуться домой, а не только воспоминания о крови, пятнающей каждую поверхность, и черных столбах дыма, поднимающихся в морозный декабрьский воздух. Рядом с ним все еще был бы его лучший друг, которого забрали у него раньше времени. Забрали прежде… — Ты понимаешь, что в этом не было необходимости? — Гоуст сжал кулаки, скрываясь за скрещенными руками. Он сжал челюсти от взгляда, которым одарил его Соуп. — Ты не должен был этого делать. Мы бы все равно поймали Валерию. — Ты этого не знаешь, — в голосе Соупа, несмотря на его очевидное замешательство, послышались нотки враждебности, и Гоуст приподнял бровь. — Знаю. Грейвс уже был рядом. У нее не было шансов сбежать. — Мне так не показалось, — ответил Соуп, нахмурившись. — И ещё был охранник; в ином случае он убил бы Алехандро. — Может, это было бы немного сложнее, но вы двое справились бы всё равно, а Грейвс разобрался бы с Валерией, — Гоуст поднял голову выше, словно хотел посмотреть на Соупа сверху вниз, несмотря на то, что сидя разница в росте была едва заметна. Соуп слегка прищурился, глядя на него. — Но я… — И даже тогда оно бы того не стоило. Валерия, один охранник… В твоей жертве не было необходимости. Ты не обязан этого делать, — Гоуст не моргал, не сводя глаз с Соупа, как будто одного этого было достаточно, чтобы донести свою точку зрения. Но он видел, как пальцы Соупа впиваются в бедра там, где он прижимал ладони к ткани брюк; словно стены вокруг его разума рушились. И все же в глазах Соупа было что-то - как окно, которое не закрывалось перед ним полностью, пока стекло мучительно медленно разбивалось. — Ты сказал, что будешь спрашивать или предупредишь заранее, но все равно это сделал. Это было нечестно, и Гоуст это знал, но ярость, которую он испытал, когда увидел труп Соупа на земле, снова подняла свою уродливую голову, и он не смог остановиться. — Я не мог позволить ей уйти! Я не… я не мог… я даже не хотел, но… — Соуп оборвал себя на полуслове и судорожно вздохнул. — У меня не было выбора. Я должен был это сделать, это мой долг. Гоуст резко фыркнул. — Это не… Три быстрых удара в дверь заставили его замолчать. Они посмотрели на на неё, удивленные напоминанием, что все ещё были на военной базе, окруженные другими солдатами. — Гоуст, Соуп, — до них донесся голос Родольфо через дверь, и Гоуст стиснул зубы. Какого хрена теперь? — Алехандро отправил меня за вами. Мы готовы к допросу. Гоусту хотелось закричать, чтобы он отвалил и оставил их в покое, что они выйдут через минуту. Он должен был достучаться до тупой башки Соупа и заставить его понять. И сейчас они были одни; кто знает, когда у них снова будет такой момент? Однако Соуп опередил его. — Спасибо, хермано, — ответил он, уже поднимаясь с пола и хватая свое тактическое снаряжение, чтобы снова его надеть. — Мы сейчас придём. Он больше не смотрел на Гоуста, но на его лице ясно читалось смятение. Гоуст тоже встал и последовал за Соупом, меча взглядом кинжалы в затылок сержанта. Разговор был не окончен.