СП-Спектр

Комната, в которой они оказались, была темной, без единого окна, через которое можно было бы заглянуть во внешний мир, тускло освещенная и маленькая, а из-за темных стен казалась даже меньше, чем была на самом деле. Быть запертым в тесноте с пятью другими людьми Гоусту не особенно нравилось, но в сложившихся обстоятельствах у него не было другого выбора, кроме как терпеть медленно зарождающуюся клаустрофобию. От неё у него зудела кожа, во рту пересыхало, и в очередной раз Гоуст порадовался своей способности скрываться в тени, оставаясь никем незамеченным — ну, никем, кроме Соупа, который время от времени бросал на него косые взгляды, сразу же отворачиваясь, прежде чем Гоуст успевал повернуться к нему в ответ. И, возможно, именно присутствие сержанта сдерживало его, не давая погрузиться в воспоминания, которые пробуждала тесная комната. Он смотрел на Соупа, наблюдал за ним и его бегающим взглядом, и в сочетании с кипящим застарелым гневом это привязывало его к реальности. На стуле в дальнем конце комнаты, но по-прежнему окруженная, сидела Валерия, прижимая руки к бокам с безразличным выражением лица, подобающим человеку ее профессии. Дашь сопернику знать о своем следующем шаге, и, считай, ты покойник. Грейвс медленно расхаживал позади нее, собираясь с мыслями; Алехандро стоял впереди, неподвижный, но взволнованный. Родольфо был рядом, наблюдая за своим командиром, а не за пленницей, как будто она его совершенно не волновала. Соуп держался поодаль, почти прячась в тенях, но все еще на виду, непривычно спокойный, и его руки сжимали лямки тактического жилета. Время от времени он слегка менял позу, переступая с ноги на ногу, как будто хотел уйти ближе к двери, где маячил Гоуст, едва различимый в неясной темноте. Но он не двигался. — Ладно, — наконец заговорил Грейвс. — Откуда вы друг друга знаете? — Знаем — это сильно сказано, — ответил Алехандро с плохо скрываемым презрением. Брови Валерии взметнулись в притворно искреннем выражении. — Las palabras fuertes son importantes. Nuestra palabra es nuestra valor, no? — произнесла она, и ее голос был до тошноты вежливым, что только больше раззадорило Алехандро, сердито зашагавшего к ней. — Катись к черту, гребаная тварь! — заорал он. — Я убью тебя! Родольфо быстро шагнул вперед, чтобы помешать ему совершить глупость, и Гоуст был этому рад, хотя и понимал причину его гнева. Мгновение спустя Алехандро отступил, снова взяв себя в руки. — О, пожалуйста, — сказал он, засунув руки за пояс жилета; пожал плечами, изображая безразличие, но никого этим не убедил. — Скажи им. — Я больше не подчиняюсь приказам, — Валерия была явно довольна собой; темные глаза широко раскрыты и насторожены, хищница — воплощение опасности. Она осмотрелась, и ее взгляд остановился на Соупе; она оглядела его с ног до головы. — Даже псы в Лас-Алмасе знают, что на меня лаять нельзя. Алехандро фыркнул. — Ну конечно. Она из бывших военных, мы служили вместе. Валерия откинулась на спинку дешевого стула, как на трон — рука лениво перекинута через спинку, нога грациозно закинута на другую. — Разные группы, но одна и та же часть, — добавила она. — Ты был из диких, а?.. Из Лос Вакерос. Алехандро стиснул зубы, но сумел сдержать комментарий. — У меня все было гладко, senores y senoras… — До нападения на сына Ла Араны, — перебил Алехандро. — Te recuerdas? — Me recuerdo perfecto. Алехандро огляделся, снова вовлекая остальных в разговор, и его взгляд остановился на Соупе. Гоуст переводил взгляд с одного на другого, оценивая ситуацию и пытаясь прочесть выражение лица Соупа — нейтральное, но не казавшееся естественным. Его губы были сжаты в тонкую линию, глаза сузились; он прятался за стенами, которые возвел у себя в сознании. — Ее команде было приказано оцепить город, чтобы не допустить боевиков Ла Араны и предотвратить кровопролитие. — И именно так мы и поступили, — сказала Валерия с видом притворной невинности. Алехандро, очевидно, знал ее достаточно, чтобы не поддаться. — Вы не подпустили к нему врагов, потому что были врагами сами, ведь так? Валерия снова заерзала на стуле, наклоняясь вперед. — Его без происшествий сопроводили в горы, — сказала она, оглядываясь по сторонам. — И никакого кровопролития не было. — Он должен был сесть в тюрьму, — внезапно заговорил Родольфо, привлекая к себе ее внимание. Гоуст чувствовал себя не в своей тарелке, словно стал свидетелем конфликта, выходящего за рамки нужной им темы и нанесшего гораздо более глубокую рану, чем откровение о том, что Валерия оказалась предательницей. Он машинально посмотрел на сержанта, встречаясь с ним глазами, и потребовалось еще мгновение, чтобы отвести взгляд. Они словно вели молчаливый диалог, наполненный смыслом, который ни один из них не смог бы обозначить вслух, но понимал достаточно. Соуп скрестил руки на груди. — Так вы убили его, — вмешался Грейвс и схватил Валерию за плечо, чтобы усадить ее обратно на стул. — И произвели захват. Она повернулась, чтобы посмотреть на него. Хотя Гоуст не видел ее лица, по ее голосу было понятно, что он был наполнен таким количеством яда, что воздух вокруг них словно потяжелел. — Я создала дыру на месте власти… и заполнила её. Лас-Алмас нуждается во мне. — Лас-Алмас нуждается в солдатах, а не в наемниках, — Алехандро стоял достаточно близко, возвышаясь над ней, почти полностью скрывая ее от Гоуста. Он наклонился ближе, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Y usted… Ты позоришь армию… ¿Y tus hermanos, no? Грейвс подошел к ней сзади, скрестив руки на груди и наблюдая за происходящим. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. Валерия снова посмотрела на него, и, повернувшись на стуле, положила руку на спинку. — Ты мне скажи… Ты руководитель, не так ли? То, чего не сделаешь ты, сделают твои конкуренты, — она махнула в его сторону рукой, словно у них было молчаливое взаимопонимание, как у деловых партнеров. Грейвс поднял голову и, прищурившись, посмотрел на нее, очевидно, не одобряя намек. Впервые Гоуст был с ним согласен. Может они и отличались, но можно ли было их сравнить с преступниками? Даже ему это казалось оскорблением. И хотя Грейвс не вызывал у него особой симпатии как личность, до сих пор он неплохо справлялся с работой под командованием Шепарда. — Ты наркоторговка, укрывающая террориста, — прорычал он, прежде чем сумел остановиться, уставившись на нее немигающим взглядом. Он удержал ее взгляд, прежде чем она отвела его, не в силах противостоять ему. Но отреагировал Соуп, повернувшись, услышав его голос, и в отличие от Валерии не отвёл взгляд. И Гоуст тоже. Только когда Валерия заговорила снова, их внимание вернулось к ней. — Терроризм полезен для бизнеса. Это страховка. — И что, черт возьми, это значит? — спросил Алехандро. Это наконец вызвало искреннюю реакцию Валерии, разрушив ее притворное превосходство, и она наклонилась, подняв руки почти умоляюще, как будто пыталась объяснить глупому ребенку очевидную вещь. — Puedes tocar la puta cabeza del culo por un segundo? Puta mal, Alejandro! — Грейвс положил руку ей на плечо, возможно, снова пытаясь успокоить ее, но вероятнее, предупреждая. Она пожала плечами, и Грейвс снова отступил. Она, однако, выдержала взгляд Алехандро, не дрогнув. — Пока идет война с терроризмом, реальной войны с наркотиками не будет, — прошла секунда, прежде чем она снова посмотрела на Грейвса. — Я нужна вам, чтобы найти вашего так называемого террориста и ракеты. И затем, возможно, чтобы еще больше разозлить Алехандро или доказать, что может, она посмотрела на него с насмешкой. — Чтобы предотвратить кровопролитие. Очевидно, она все-таки хорошо его знала. Неважно, сколько времени прошло с тех пор, как они сражались на одной стороне, бок о бок, она все еще знала его. И не было ни малейших сомнений, что именно благодаря этому она выживала в своем «бизнесе» так долго. Один взгляд на своего противника — и она знала, куда нанести удар. У неё был смертоносный талант, впустую растраченный на путь, который она для себя выбрала. Алехандро схватил пистолет и покачал головой, собираясь уходить. — Нет, я не стану… — Это ничего не меняет, — впервые заговорил Соуп тихим и спокойным голосом. Но его слова никак не повлияли на Алехандро, бросившего на него разъяренный взгляд. Гоуст почувствовал, что напрягается, готовый нанести ответный удар в случае необходимости. — Это меняет всё! Блядь! — заорал Алехандро и на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание. — Не заключайте с ней сделок. Добром это не кончится… И с этими словами он ушел, а эхо захлопнувшейся двери растворилось в воздухе вокруг них. Соуп шагнул вперед, положив руку на винтовку в молчаливой угрозе. — Похоже, теперь твоя очередь говорить правду. Он не сводил глаз с Валерии, которая смотрела на него, по-настоящему изучая впервые с начала допроса. Ее взгляд скользнул по его фигуре с головы до ног и обратно, остановившись на нашивке СП-С на тактическом жилете Соупа. Гоуст рассеянно сделал несколько медленных шагов в их сторону, следя за ней, как ястреб. Легкая улыбка появилась на ее лице, приподняв уголки губ, и её темные глаза снова встретились с глазами Соупа. Она откинула голову, приподняв одну бровь. — Ах, теперь я понимаю, почему они отправили тебя. Гоуст нахмурился, остановившись в нескольких метрах позади Соупа, но все еще достаточно близко к стене, чтобы оставаться в полутени комнаты. — О чем ты говоришь? — раздраженно спросил Грейвс, явно сытый ей по горло. Она бросила на него взгляд через плечо, но быстро снова сосредоточилась на Соупе. — Я уже видела одного из вас. Его подослали проникнуть в мой бизнес, собрать информацию, — она кивнула в сторону нашивки и выразительно посмотрела на нее. — Правда, у него был другой номер. Двадцать. — Рамон… — выдохнул Соуп, не сумев промолчать. Гоуст шагнул ближе, на этот раз привлекая внимание Валерии. Она быстро оглядела его с настороженным выражением лица, но по тому, как ее взгляд метался между ним и Соупом, было совершенно очевидно, что происходит у нее в голове. — С вами был кто-то из Спектров? — Грейвс фыркнул, и в его голосе послышалось насмешливое недоверие. Возможно, Валерию задел его тон или его отношение к ней — она не привыкла к тому, чтобы люди относились к ней неуважительно, особенно после многих лет управления собственной империей, — и этого было достаточно, чтобы она обернулась и посмотрела на него. — Ты что, не слушаешь, cabrón? — теперь, когда Алехандро ушёл, остатки её уважения испарились. — Да, но сначала мы этого не знали. Он представился нам как Родриго. Поначалу я отправляла его посыльным, не подпускала к деликатным операциям, но он был многообещающим и знал, как обернуть сделку в нашу пользу. Он поднялся по служебной лестнице, и я позволила ему руководить допросами — такими же, как те, в которых принимал участие ты, Jabón. Она одарила Соупа мрачной улыбкой. Гоуст увидел, как он стиснул зубы, как под кожей напряглись мышцы его челюстей. Пальцы крепче сжали оружие. Нужно будет спросить Соупа и об этом тоже. — И он был хорош — по-настоящему хорош. Знал, как выудить информацию из людей, которые не готовы были сотрудничать. Сломал столько костей… Он оказался полезен для моего бизнеса, поэтому я держала его при себе. И так было до тех пор, пока он не оступился, — произнесла она, наблюдая за реакцией Соупа с радостным блеском в глазах, когда он резко поднял голову. Гоуст почувствовал, как дрогнули его пальцы; ему хотелось схватить Соупа и увести его обратно в их комнату, подальше от Валерии и ее ядовитых слов, прежде чем он услышит что-то, что снова повергнет его в шок, как в истории с Батори. — Мы узнали, что он сливает информацию, и быстро покончили с этим — и с ним самим. Ее улыбка померкла, когда глаза Соупа слегка расширились, а губы приоткрылись. Он хорошо поработал там, в особняке, сдаваясь Валерии и Диего, но тогда все было по-другому. Если тогда он и мог скрывать свои эмоции и мысли, то не сейчас. Не когда речь шла о других Спектрах. Гоуст почувствовал, как в нём поднимается желание схватить Соупа за плечо и вытащить его отсюда, но он подавил его. Соуп не нуждался в защите, и все же Гоуст хотел уберечь его. Это была нелепая мысль, но он не мог от нее избавиться. Внезапная перемена в поведении Валерии и ее разговорчивость были очевидно вызваны лишь болезненным удовлетворением, которое она получала, наблюдая за болезненно неосторожной реакцией Соупа. И он стал ее жертвой. — К моему удивлению, одна пуля в голову его не остановила. Это стоило жизни многим моим людям, как досадно, — в ее голосе не было ничего, кроме безразличия; ей было плевать. Ее скрещенные ноги небрежно покачивались из стороны в сторону. — Но вторая пуля сделала свое дело. Диего скормил его останки своим собакам. Думаешь, он шутил, когда сказал об этом, Jabón? Подумай еще раз. Повисла тишина, от которой у Гоуста зазвенело в ушах, и Валерия уставилась на Соупа темными глазами, даже не пытаясь скрыть болезненное удовлетворение. Соуп выдержал ее взгляд; то ли из-за шока, то ли из искреннего упрямства, не желая показывать ей ещё больше — Гоуст не знал. Как бы то ни было, Грейвсу потребовалось совсем немного времени, чтобы оттолкнуться от стены, и его шаги по полу были достаточно громкими, чтобы на мгновение привлечь к себе внимание Валерии. Этого было достаточно, чтобы привести Соупа в себя. Он повернул голову, глядя Гоусту прямо в глаза, ничего от него не скрывая. Сотни невысказанных слов повисли в воздухе между ними; ни один из них никогда не нашел бы в себе сил произнести их за те несколько секунд, что они просто смотрели друг на друга, но они все равно поняли. Гоуст точно знал, что чувствовал Соуп. Он не мог даже вспомнить, сколько раз узнавал о смерти товарища случайно или из донесения, хотя в прошлом проводил с ними много время, сражаясь бок о бок. А потом они просто… уходили. И тогда его не было с ними, он этого не видел. Они умирали где-то ещё, пока он заканчивал миссию или возвращался на базу, и внезапно исчезали с лица земли. Все, что требовалось, — одна секунда, и они исчезали навсегда, оставаясь при этом не более чем жертвой в чьем-то отчете; просто сноской. Цифрой. В этом и была особенность их жизни. Все всегда думали, что не станут этой цифрой, что их никогда не убьют. В ярких лучах летнего солнца, под проливным дождем во время осенней грозы, под мягким снегом зимой, в новогодних сумерках и под дуновением весеннего ветерка они чувствовали себя непобедимыми. Посреди яростной битвы, под градом пуль, свистящих над головой, под оглушительно громкими звуками взрывов, под огнем, полыхающим так высоко и ярко, что он мог бы достичь неба, в неизбежном танце со смертью, когда ускользаешь от ее когтей, избегая последнего поцелуя. Бодрящее напоминание о том, что человек может умереть в любой момент, но все равно выживать несмотря на все трудности. И все же… Люди были такими хрупкими. Иллюзия могла длиться очень долго, пока, в конце концов, не рассыпалась в прах. Каждому живому существу суждено было умереть. И возможно, долгие годы работы Соупа и то, что члены его подразделения умирали и снова возвращались к жизни, размыли границы. Известие о смерти коллеги — друга — от рук наркоторговки, и насмешки над ним, стали для него самым жестоким напоминанием о реальности. Гоуст не отводил глаз от Джонни, удерживая его взгляд столько, сколько ему понадобится. Он позволил себе слегка повернуться к сержанту и не удивился, увидев, что и он тоже повернулся в его сторону; неосознанно, но Гоуст все равно заметил. Внезапно Грейвс разрядил напряжение — сколько прошло времени: секунды или минуты? — и наклонился к Валерии со спины, прижимая ее к стулу. Она сохраняла невозмутимый вид, но ухмылка на ее лице превратилась в лед. — Мне нужны ракеты, мне нужна цель и мне нужен Хасан, — сказала Грейвс тихо, больше не позволяя ей отвлекаться. — И у тебя есть десять секунд, или я покажу тебе разницу между военными и мной. Возможно, Гоуст все-таки поторопился с выводами. Чем дольше он наблюдал за Грейвсом за работой, тем больше в нём зрело что-то похожее на уважение. Валерия, похоже, была того же мнения, даже не пытаясь больше тянуть время. — Я не знаю цели. Я курьер. Занимаюсь перевозками. Я могу сказать, где найти ракеты. А когда вы вернетесь, я скажу вам, где Хасан, — прищурившись, она осмотрела их. — А в обмен на это вы отпустите меня. И уберетесь к чертовой матери из Лас-Алмаса. Теперь кыш. Соуп посмотрел на Гоуста, затем на Родольфо. Какой у них на самом деле был выбор? Ответ был очевиден. Соуп повернулся к Грейвсу и коротко кивнул ему. — Договорились, — произнёс Грейвс, направляясь к двери. Остальные члены последовали за ним. — До тех пор… ты останешься здесь. Снаружи их приветствовал утренний солнечный свет, и Гоусту пришлось прищуриться от внезапной яркости. Грейвс прищелкнул языком. — Ну, это было нечто, — он фыркнул и покачал головой, глядя на Соупа и Гоуста. — Передам это Шепарду, пусть как можно скорее окажется в курсе, чтобы мы могли отправляться. — Я поговорю с Алехандро, — добавил Родольфо и кивнул им, прежде чем уйти. Грейвс какое-то время смотрел ему вслед, затем перевел взгляд на Соупа и положил руку ему на плечо. — Сожалею о твоей потере, брат, — и он ушёл. Гоуст мгновенно заметил, что его слова сделали с Соупом — по тому, как остекленели его глаза при одном только упоминании. — Не хочешь сигарету, Джонни? — спросил он, прежде чем Соуп погрузился в свои воспоминания. Сержант поднял голову, но его лицо ничего не выражало, и Гоуст решил, что это выражение ему совсем не нравилось. — Конечно, сэр.

= || =

Удар они должны были нанести на рассвете, когда темнота скроет операцию. До тех пор им было приказано отдыхать, может, даже немного поспать, хотя никто из них, скорее всего, не смог бы уснуть. Гоуст старался отвлечься от мыслей и почитать книгу, надеясь, что теперь, когда Соуп, живой и невредимый, сидел в постели напротив, ему будет легче сосредоточиться. Впрочем, слово «живой» можно было интерпретировать по-разному. Дышал ли он, не раненый, в безопасности на хорошо охраняемой военной базе, в окружении других солдат, которым, по крайней мере, они могли доверять? Да. Вел ли он себя как обычно: улыбался, болтал, смеялся и устраивал розыгрыши, от которых Прайс или Гоуст раньше времени поседеют? Нет, не особенно. Вместо этого Соуп сидел на своей кровати, прислонившись спиной к изголовью, подложив под голову подушку и подтянув колени как можно выше, чтобы писать или рисовать в своем дневнике. Голова его была опущена, на лбу залегли глубокие морщины беспокойства, брови были нахмурены. Он прикусил нижнюю губу, но сам, казалось, этого не замечал. Соуп был слишком сосредоточен на своём дневнике, чтобы заметить косые взгляды, которые Гоуст бросал на него краем глаза. И на самом деле это было совсем неудивительно; от новости, которую он услышал, нельзя было просто отмахнуться. Гоуст с тихим стуком закрыл книгу и подождал реакции сержанта. Ее не последовало. — Что ты делаешь? — спросил он, заметив, что рука Соупа замерла, а звук ручки, царапающей по странице, затих. Он даже не поднял головы. — Просто пишу, — Гоуст кивнул и ждал, что Соуп продолжит, но вместо этого его взгляд скользнул по строчкам, не видным Гоусту, и он — взгляд — отсутствующий, темно-серый, казался неприятным по сравнению с тем, каким он был, когда Соуп приходил к нему, чтобы оживленно прочитать лекцию о всех видах взрывчатки, известных человечеству. Он и раньше часто пытался убедить Гоуста улизнуть вместе и взорвать что-нибудь просто ради забавы, но Гоуст каждый раз отказывался. Он спрашивал его, почему Соуп не пригласил Газа, в конце концов, они оба были идиотами, но Соуп тогда просто пожал плечами и пробормотал, что это не одно и то же. Он был настойчивым маленьким засранцем и не сдавался. — Что именно? — Гоуст еще раз попытался вывести Соупа на реакцию — тот вздохнул и взъерошил ирокез, теперь совершенно взлохматив волосы руками, отчего они казались мягкими и пушистыми. — Не знаю, просто… всякую ерунду, — пробормотал он еле разборчиво, и Гоуст с трудом удержался от замечания, чтобы Соуп говорил по-английски. Хотя он любил притворяться, что не понимает его шотландский сленг и акцент, что обычно даже не было правдой, если только он не старался изо всех сил, было забавно наблюдать, как Соуп на это реагировал; но сейчас все, чего хотел Гоуст, — это чтобы Соуп оставался в реальном мире, а не тонул в тёмных воспоминаниях и меланхолии. Горевать и скорбеть было важно — по крайней мере, обычно; Гоуст был экспертом в том, чтобы не делать ни того, ни другого, и просто запихивал все чувства, которые испытывал из-за смерти близкого человека, в дальний ящик на самых задворках своего сознания, — но почему-то ему не хотелось, чтобы Соуп действовал так же. Вот, что получаешь, когда подпускаешь людей слишком близко, — подумал Гоуст. — Проблемы, на которые ты не подписывался — ничего, кроме неприятностей. Возможно, это было эгоистично — желать, чтобы Соуп снова стал жизнерадостным, увидеть его теплые улыбки и услышать смех, хотя он только узнал о смерти одного из друзей. С другой стороны, почему всегда должно быть только одно или другое? В конце концов, у них была необычная жизнь. — Соуп… — снова начал Гоуст, но Соуп быстро перебил его. — Пожалуйста, элти, можем мы сейчас этого не делать? — он сжимал ручку так сильно, что Гоуст опасался, что она в любую секунду сломается. — Я не в настроении спорить о том, что я должен или не должен делать. На секунду Гоусту захотелось разозлиться — просто чтобы снова взять себя в руки, вернуться мыслями к тому, как все было до того, как он заинтересовался Соупом и его подразделением, до того, как он слишком близко его подпустил, до того, как он начал слушать его истории не только ради информации, но и потому, что ему было на самом деле интересно, что происходит у Соупа в голове. Этот момент молчания, когда каждый из них был погружен в свои мысли, один — в горе, другой — в противоречие, ощущался чем-то большим. Это был шанс. Шанс для Гоуста отступить, позволить дружеским и любым другим чувствам, которые он испытывал к Соупу, кануть в небытие, и позволить себе снова превратиться в холодную машину для убийств. Но разве это было просто? Тишина в комнате больше не расслабляла его сама по себе, нет, это делало тихое спокойствие, которое они делили с Соупом, не произнося ни слова и в то же время не испытывая неловкой гнетущей потребности заполнять пространство звуком голоса. На самом деле Гоуст был не против, чтобы Соуп был рядом. Возможно, ему это даже нравилось — их молчаливое взаимопонимание, возможность общаться одними глазами, то, что в Соупе было все, чего не было в Гоусте, — живом, ярком и полном надежды. Даже если бы Гоуст захотел сейчас отступить, оставить всё позади, он сомневался, что ему бы это удалось. И именно в ту секунду, когда все эти мысли проносились в его голове, борясь друг с другом за первенство, Гоусту пришло в голову, что он, возможно, совершил роковую ошибку, подобравшись к Соупу так близко. Он должен отвернуться, забыть обо всем и снова стать для Соупа просто лейтенантом. И все же… — Расскажи мне о нем, — попросил Гоуст вместо этого, заставив Соупа поднять голову и посмотреть на него. Он нахмурился. — Что? — спросил он красноречиво. — О твоём друге из подразделения. Расскажи мне о нем, — Гоуст повернулся к сержанту лицом, твердо поставив ноги на землю и сложив руки между коленями. — О, ты про СП-С: 20? — фыркнул Соуп, но прозвучало это невесело. — Я мало что знаю о том, чем он занимался после того, как его перевели. — Нет, — сказал Гоуст тихо и спокойно, резко контрастируя с дрожью в голосе Соупа. — Я про Рамона. Соуп вздрогнул — губы его слегка приоткрылись в немом удивлении, может, даже шоке. Ручка свободно замерла в пальцах, и он явно о ней забыл. Его глаза изучали Гоуста, его маску, его позу — все, что угодно, лишь бы найти намек на то, что это ловушка, шутка, не более чем акт жестокости, — и Гоуст не испытывал ничего, кроме ненависти к тем, кто посеял семена этого недоверия в голову сержанта. Мгновение ничего не происходило, и Гоуст начал подозревать, что зашел слишком далеко, может, что Соуп просто отрицательно покачает головой и вернется к своим записям, но потом он медленно положил ручку на прикроватную тумбочку, не отводя взгляда от Гоуста, и закрыл дневник. Еще через секунду он выпрямился, чтобы встать. Он неуверенно шагнул ближе, крепко сжимая пальцами края дневника, прежде чем прерывисто вздохнул и сел рядом с Гоустом, почти не оставляя между ними пространства. Если бы это был кто-то другой, кроме Соупа, может, даже Прайс, Гоуст бы быстро отстранился и дал понять, что ещё одна подобная попытка дорого обойдётся. Он даже не помнил, когда в последний раз кто-то осмеливался вот так вторгаться в его личное пространство, не беспокоясь о репутации, слухах вокруг него и маске. И обычно он предпочитал, чтобы так оно и оставалось; близкие ему люди рано или поздно страдали. По опыту Гоуста, привязанность к нему оказывалась огромной ошибкой. Так что, возможно, лучше всего будет подвинуться, увеличить дистанцию между ними. И все же, эгоистичная его сторона, подавленная и надолго забытая, наслаждалась тем, что Соуп сидит рядом. Гоуст не находил в себе сил беспокоиться из-за близости; это казалось своего рода наградой. Для него или для Соупа, или, возможно, для них обоих — сказать было сложно. Повисло молчание. Затем Соуп принялся листать страницы дневника, пока не добрался до самых первых. Гоуст увидел длинные абзацы, написанные от руки, — некоторые крупнее, сердитыми черными буквами, некоторые мельче, которые едва можно было разобрать, даже если бы было достаточно времени. Повсюду между текстом были рисунки, какие-то выглядели грубыми набросками, другие — довольно подробными. Гоуст мог поклясться, что тут и там видел несколько черепов. Через секунду Соуп вытащил фотографию, зажатую между двумя страницами, и на мгновение задержал на ней взгляд. — Рамона выбрали в подразделение примерно за два года до меня. Он был из Испании, из маленького городка недалеко от Мадрида, и пошел в армию, когда его бросила девушка, из-за чего он потерял работу в мастерской ее отца. Его семья не хотела, чтобы он уходил, но, по его словам, это была необходимость. Один брат и три сестры, слишком большая семья. Соуп медленно развернул фотографию, чтобы Гоуст мог ее рассмотреть. На ней была группа из семи человек, одетых в военную форму и улыбающихся в камеру: они стояли на взлетно-посадочной полосе, позади — несколько бараков и машин, а вдалеке виднелся ряд деревьев, уходящих в голубое небо. Хотя почти у каждого на тактическом жилете был свой флаг, у всех была черная нашивка СПС-С, хотя буквы и цифры были слишком мелкими, чтобы Гоусту удалось их прочитать. Он почти сразу заметил знакомое лицо Соупа, как будто взгляд притягивало к нему, даже когда он смотрел на фотографию, где Соуп стоял вторым справа между черноволосой женщиной примерно одного роста с ним и рыжеволосым мужчиной совсем немного выше него. Соуп широко улыбался, оскалившись от уха до уха, и на губах Гоуста заиграла улыбка. Мужчина рядом с ним с легкой ухмылкой на лице держал руку у него на плече. — Это Рамон, — тихо произнёс Соуп, указывая на темноволосого мужчину, третьего слева, который обнимал двух стоящих рядом с ним — парня, который одной рукой обнимал его в ответ, и еще одну брюнетку, которая обеими руками крепко обхватывала его за талию. Рядом с ней стояла блондинка, тяжело опирающаяся на брюнетку. — Он сказал мне, что пошел в армию, чтобы сбежать из дома, заработать немного денег, чтобы отправить их своей семье, и посмотреть мир. Сказал, что будет собирать открытки из всех мест, где побывает, и вырезать свои инициалы на деревьях и зданиях. На лице Соупа заиграла легкая улыбка. Он указал на парня, стоявшего рядом с Рамоном. — Чарльз услышал об этом и начал называть его Кортесом, что, конечно, быстро стало его позывным. Чарльз — большой любитель истории, он из Франции, и так много рассказывал о крестовых походах, рыцарях, королях и всем таком прочем, что слушая его, можно было забыть собственное имя и думать, что ты вернулся в средневековье. Я понятия не имею, как он удерживает это всё в голове. Я с трудом помню собственный день рождения, а вот он, читает тебе лекцию о короле Балдуине IV, или как там его звали, и одновременно моет посуду. Его любимая легенда — о короле Артуре и его рыцарях, особенно о Персивале. Вот почему мы стали называть его Персивалем, чёртова идиота, — с губ Соупа сорвался вздох. — Они с Рамоном были лучшими друзьями. Интересно, знает ли он, что с ним случилось. Соуп снова уставился куда-то далеко, и фотография в его руке едва заметно задрожала. Гоуст наблюдал за ним, видел, как он снова погрузился в свои мысли, и слегка пошевелился, а когда снова сел ровно, расстояние между ними исчезло, и его нога касалась ноги Соупа. Для Гоуста это было нехарактерно — он редко вступал в прямой контакт, а если и так, то всегда только по необходимости — медицинским показаниям или в чрезвычайной ситуации. Возможно, это была одна из них — по крайней мере, так он себе говорил, — чтобы не дать Соупу отдалиться, чтобы удержать его здесь, в этом моменте. С Гоустом. Соуп не отодвинулся. — Если ты думаешь, что мы с Газом — катастрофа, когда вместе, то видел бы ты Чарльза и Рамона. Они, скажу я тебе, были сущим кошмаром. Однажды они «одолжили» два грузовика и устроили гонку вокруг всей базы. Ублюдки чуть меня не переехали. В итоге один грузовик оказался полностью выведен из строя, другой едва уцелел; пришлось чинить три ограждения, каким-то образом они повредили еще две машины в дополнение к своей, и наш командир, очевидно, был в ярости. Прочитал им худшую лекцию в их карьере, думаю; было весело. Но они ничему не научились. Месяц спустя они взорвали телевизор и подожгли холодильник, — Соуп усмехнулся и покачал головой. — Чарльз был первым, кого перевели, а Рамон последовал за ним три года назад. Я так и не узнал, что с ним стало. Видимо, теперь знаю. Иногда я скучаю по ним — по всем. Гоуст кивнул и снова перевел взгляд на фотографию. Три года — долгий срок, чтобы не видеться с кем-то и не слышать ничего от того, с кем ты сблизился, особенно в подразделении как у них, так отличающемся от любого другого. Не знать, что стало с приятелями, было бы тяжело любому, но с ними, похоже, всё было еще хуже, учитывая, что у них не было возможность получить информацию о других членах своего подразделения. Им приходилось полагаться на слухи, переходящие из уст в уста от других людей, которых они встречали на пути, возможно, только тогда, когда их самих переводили; передавали из одних рук в другие, как инструменты в мастерской, клеймили, как скотину, чтобы все знали, кто настоящий хозяин. — А кто остальные? — спросил Гоуст, вырываясь из мыслей. Соуп откашлялся, бросив на него быстрый косой взгляд, и указал на черноволосую женщину рядом с Чарльзом. На ее лице играла легкая улыбка, не такая широкая, как у Чарльза или Соупа, но она все равно казалась расслабленной. И все же Гоуст не мог не заметить усталый взгляд в ее глазах и напряженную позу. — Это Эйлин. Вообще, она из Йоркшира. Кажется, мне никак не избавиться от вас, британцев, — Соуп слегка толкнул Гоуста локтем в бок. — Осторожнее, сержант, — проворчал Гоуст, что только заставило Соупа улыбнуться еще шире. — Мы зовём ее Вороной. Эйлин может показаться немного грубой, но на самом деле она очень заботится о нас. Ее номер — СПС-С: 06, так что она с нами уже довольно давно. Его палец двинулся дальше, остановившись на брюнетке рядом с Рамоном. Она была ниже ростом, чем остальные члены группы, миниатюрная и стройная, с заплетенными в косу волосами, ниспадающими на плечи, и флагом Венгрии на жилете. — Это София. Батори. Они с Рамоном были очень близки. Я всегда думал, что между ними что-то происходит, но ее перевели прежде, чем их кто-то поймал. А это Дженнифер, она из Штатов, — объяснил Соуп и указал на блондинку. Его улыбка погасла. — Ее позывной был «Мародер», СП-С: 22. Она постоянно исчезала и появлялась снова, тащила вещи, куда бы ни пошла. Ничего важного, просто безделушки. Ручки, крышки от бутылок, ножи, отдельные клавиши от клавиатуры — кто так делает вообще? Она говорила, что подарит им дом, своим безделушкам. Хранила их в коробке из-под обуви. В прошлом году она погибла в бою где-то в России. Насколько я знаю, её коробка сейчас у Эйлин. Соуп рассеянно провел ногтем по верхнему краю и углу фотографии. Глаза Гоуста проследили за этим движением, бессмысленным и гипнотизирующим. Джонни, который сидел сейчас рядом с ним, отличался от того, что был на фотографии. Конечно, он видел ту же улыбку, увековеченную на фотографии, обращенную к Газу или даже к нему самому, слышал смех и наслаждался теплыми, искренними улыбками, когда они были только вдвоем. Но когда он посмотрел на Соупа на фотографии, ему чего-то не хватило. Судя по дате перевода Рамона, с фотографии прошло не меньше трех-четырех лет, так что вполне логично, что за это время он успел измениться. Соуп, улыбающийся ему в ответ с фотографии, казался совершенно беззаботным, в выражении его лица не было той легкой резкости, которая появилась, когда он стал свидетелем жестокости и лишений, но при этом нашёл в себе силы оставаться добрым. Именно этим Гоуст восхищался в нем все больше и больше — его стойкостью. Он взглянул на Соупа краем глаза, заметил, как сдвинулись его брови, как лёгкая серьёзная улыбка заиграла на его губах. Почему-то ему захотелось обнять его за плечи и притянуть ближе, утешить, чтобы облегчить боль от известия о смерти товарища. Гоуст был без перчаток; было любопытно, каково это — взъерошить Соупу ирокез, запустить пальцы в темные волосы… откуда, черт возьми, это взялось? Выбросив мысли из головы, Гоуст перевел взгляд обратно на фотографию, смотря на последнего оставшегося члена группы, имени которого он еще не знал; высокого рыжего парня с немецким флагом, который положил руку на плечо Соупа, что не особенно понравилось Гоусту. — А это кто? — спросил он, поднимая руку, чтобы указать на фотографию. Когда он снова убрал руку, она коснулась ладони Соупа, и тот тихо усмехнулся. На его губах появилась нежная улыбка, когда он посмотрел на фотографию. — А, этот? Это наш «Красный барон», — он быстро убрал фотографию обратно в дневник, захлопнув его, прежде чем взглянуть на Гоуста. — А что? Ревнуешь, элти? Гоуст фыркнул, покачал головой и откинулся назад, все еще не убирая ноги от бедра Соупа. — В твоих мечтах, сержант, — ответил он, и Соуп рассмеялся. Это того стоило, подумал Гоуст. Его гордость это выдержит. В конце концов, это была чрезвычайная ситуация, а хороший лейтенант всегда присматривал за своим сержантом.