улицы

      Время около девяти утра.       Похороны мальчика проходили в напряжённой тишине, нарушаемой лишь шёпотом ветра, который пробирался сквозь морозный воздух. На кладбище собрались люди, на лица которых горе и отчаяние, что вот она, маленькая и несбывшаяся жизнь так спешно подошла к концу — все пришли отдать дань памяти тому, кого больше нет. Небо было голубым и чистым, однако оно не могло осветить всю темноту, повисшую над этим местом. Конвой медленно двигался к могиле. Чимин шагал рядом с Минхо, его сердце сжималось от боли: днём ранее он застал Минхо в слезах в своей комнате, попытался спросить, что случилось, а тот лишь заикался и, пытаясь что-то сказать, всё сильнее плакал. Тёте Кан даже пришлось достать флакончик успокоительного и накапать малышу, потому что тот даже не мог говорить. И сейчас он еле шел, на лице его гримаса горя и печали. Чимин украдкой поглядывал на брата, а у самого в голове крутились мысли. Как такое могло случиться? В голове не укладывалось, что кто-то ещё, совсем недавно живой и веселый, теперь просто станет частью земли.       Колонна остановилась около ямы, люди обступили могилу. Чимин обнял брата и прижал его к себе, слушая тихий плачь Минхо. Рядом стояли Шрам и Красавица. В воздухе повисла какофония из тихих всхлипываний, горького рыдания и слёз сожалений. Процессия началась, вокруг был тихий шум — тот, когда ты не можешь описать словами, но можешь почувствовать.       После прощания Минхо отошёл к одноклассникам, с котороми он и Филя учились, а Чимин отошёл в сторону и, повернув голову, заметил Чонгука. Он стоял немного в стороне, словно оторванный от происходящего. Его взгляд невольно следил за процессией, а на лице отражалась немая печаль и боль. Чимин замер на мгновение, ощущая, как внутри него накатывает волна эмоций — это было что-то непонятное, будто все его принципы, вся его враждебность и злоба на Чонгука, эти улицы и всё вокруг начало разрушаться. Трещинка за трещинкой, стена внутри Пака давала проплешины, он сглотнул, не сводя глаза с Чонгука, пока тот пристально смотрел на плачущих и скорбящих.       Чонгук вдруг повернулся, как будто почувствовал на себе чей-то взор. Их взгляды встретились, и в этом мгновении мир вокруг словно остановился. Чимин чувствовал, насколько глубоко Чонгук переживает утрату, как тяжело ему осознавать, что их жизнь подвержена таким жестоким испытаниям. В груди всё сжалось в тугой комок, что на секунду Чимин не смог вдохнуть, а ком предательски подступал к горлу. В глазах Чонгука он видел лишь сожаление, то самое, когда не смог — не спас, не уберёг и не помог… не успел. Он медленно подошёл к Чонгуку, не спуская с него глаз. Траур, царивший на кладбище, разбавлял шёпот ветра. Чимин коснулся щёки Чонгука — им не нужны были слова в тот момент, что-то между ними говорило за них, что-то невесомое, неосязаемое, родившееся под гнётом горя. Пальцы Чимина поймали слезу, которая катилась по щеке — то самое мгновение, когда слова лишние.       Чимин почувствовал, как собственные эмоции захлестнули и его. Он осознал, что в этот момент рядом с Чонгуком они находились не просто как друзья, а как два человека, которые делили невыносимую боль утраты. Слёзы, которые Чимин сдерживал, напоминали ему о том, что именно сейчас что-то происходит, что-то неведомое и им, невероятно большое и светлое.       На фоне гроба, окружённого цветами и скорбящими, Чимин и Чонгук, словно забытые обо всем, стояли вместе. Они чувствовали, что должны… Чонгук прикрыл глаза, ластясь к маленькой ладошке, и тяжело выдохнул.       Внутри Чимина всё сломалось — видя такого Гука, того самого, который гроза района Многоэтажки, многое в его голове встало на места. Человек может быть сколько угодно всесильным и могущественным, но одно маленькое горе может причинить невыносимую боль. Чимин сразу вспомнил, как Минхо отзывался о Чонгуке, какой он хороший и сильный, и сердце пропустило удар: «Что, если он и вправду такой?». Чимин решил довериться зову сердца и посмотреть на Гука, а точнее Чонгука, с другой стороны — с той, которую он от многих скрывает.       Шрам нервно курил, наблюдая за ними и провожая взглядом тех, кто уходит. Он докурил сигарету и отправился вглубь кладбища. Юнги шёл между могил, ноги сами вели, его сердце пыталось успокоить собственный ритм, но каждый шаг углублял воспоминания, которые снова расползались по его разуму, заполняя пространство болью. В тот момент для Юнги всё слилось в одно — на фоне произошедшего в его сердце бушевали шторма, и каждый шаг, который он преодолевал, погружал его глубже в прошлое. Он вспомнил, как играл во дворе с другими детьми, как смех его родителей наполнял воздух, и как вскоре это волшебство было уничтожено навсегда. Он подошёл к самому дальнему уголку кладбища, где густая трава скрывала землю, придавая месту холодную уединенность. Здесь, под высокими деревьями, находится могила его родителей. Юнги остановился, взглянув на неприметный камень, который с каждым годом всё более обрастал мхом — это было его убежище, его святилище, место, где он мог быть с ними, даже когда они находились так близко и так далеко. Он опустился на колени, касаясь руками холодной плиты:       — Мама, папа…       Его голос дрожал, унося его в те времена, где он снова был тем маленьким мальчиком, который слишком быстро вырос. Глаза наполнились слезами, но Шрам сдерживался, не желая показать свою слабость — папа всегда учил его, что как бы ни было тяжело, всегда надо искать свет, даже если тебе кажется, что его и даже намёка на него уже нет.       — Пап, ты всегда говорил, чтобы я был сильным, — сказал он, словно уверяя родителей, что сможет справиться с тем, что они оставили. — Я так долго пытался, но иногда я просто не понимаю, почему всё это произошло.       Ветер тихо шептал о том, что он не одинок: каждый раз, когда он приходил сюда, он чувствовал присутствие своих родителей. Их любовь и память были чем-то осязаемым, даже если физически их не было рядом.       — Всё так сложно… я иногда теряюсь, и мне так нужна ваша поддержка. Я обещаю, что буду сильным, как вы учили меня, — продолжил Юнги.       На губах его застыла легкая улыбка, когда он вспомнил о моментах, проведённых с ними. Как мама читала сказки на ночь, а папа учил кататься на велосипеде. Это была их любовь, которая продолжал гореть в его сердце, даже несмотря на пустоту, неминуемо окружающую его. Тишина, которая окутала это место, ощущалась как объятия. Юнги закрыл глаза, растворяясь в новых и старых воспоминаниях. Он говорил с ними, и они могли его слышать, делился своими успехами, как они всегда просили его делать, и грустно шутил о том, как иногда чувствует себя потерянным среди шумного мира. Время текло медленно, принося успокоение.       Тэхён тихонько подошёл, наблюдая за Юнги, который сидел на коленях перед могилой своих родителей. Сердце Тэхёна сжалось — тихо, стараясь не тревожить атмосферу траура и личной печали. Он подошёл ближе и остановился на пару шагов позади Шрама, слушая его низкий, дрожащий голос, который шептал о страхах и воспоминаниях. Слёзы были готовы сорваться в любой момент, и Тэхён почувствовал, как его собственное сердце наполнилось горечью, казалось, что он почувствовал все те чувства, которые были на душе у Юнги, то, что каждый день нависало в его душе тяжёлым чёрным облаком и пожирало его изнутри. Красавица медленно протянул руку и коснулся плеча Юнги — прикосновение, полное безмолвного понимания. Он надеялся, что ощущение его присутствия сможет слегка осветить мрак, который окутывал Юнги, слова иногда не нужны — достаточно просто быть рядом.       Юнги, почувствовав прикосновение, сразу обернулся, и в его глазах отразилась смесь облегчения и печали. За его спиной стоял Тэхён, его жизнь и человек, который стал тем самым светом в его жизни, за который он так отчаянно цеплялся, словно маяк в море его страданий. Тэхён мог читать все чувства, терзавшие его.       — Мой мир… — произнёс Юнги слабо, изо всех стараясь подняться на ноги.       Тэхён помог ему встать и крепко обнял. Шрам закрыл глаза и почувствовал, как слёзы потекли по щекам — момент, когда он может позволить себе быть уязвимым рядом с Тэхёном, в его объятиях никогда не было осуждения, лишь тепло и утешение.       — Я здесь, — тихо произнёс Тэхён, продолжая крепко обнимать, как будто бы забирая всю его боль.       Они стояли долго, растворяясь тепле своих сердец и в этом молчании. Время словно растянулось, и когда они отстранились друг от друга, в глазах Юнги уже не было горькой печали, а лишь несколько капель слёз, которые ещё не высохли, а в душе осознание, что рядом с ним находится тот кто всегда будет рядом.       — Ты так спешно ушёл, что я потерял тебя, — Тэхён вытирал солёные дорожки с раскрасневшихся щек.       — Прости, — качая головой, произнёс Юнги, — не знаю, что на меня нашло.       Дрожащими руками он достал пачку сигарет, пытаясь достать одну. Тэхён нежно обхватил холодные руки Юнги и помог достать ему сигарету, поднося к губам того и прикуривая. Юнги жадно затянулся, прикрывая глаза и глубоко выдыхая.       — Я всё понимаю, — он посмотрел за плечо Юнги. — Они гордятся тобой, Шрам.       Юнги закивал, опуская голову, но длинные пальцы поднимают его подбородок, а теплые ладони обхватывают щёки.       — И я горжусь… — тихо прошептал Тэхён.       Юнги застывает, всматриваясь в янтарно-карие глаза перед собой, наполненные нежностью и любовью. Теплая нежность и непередаваемая боль соединяли воедино два мира, дыхание стало учащённым, пока они делились этим мгновением, полным сладости и горечи. То, что когда-то болело, неожиданно стало частью света. Они стояли слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью — Юнги крепче прижимал к себе Тэхёна. Сладость момента накрывала их, и они терялись в его волнах, погружаясь глубже друг в друга.       — Я не смогу без тебя… — переводя дыхание, произнёс Шрам.       — Как и я… — отстранившись, ответил Красавица.

***

      Намджун стоял у входа в музыкальную школу, ощущая, как сердце стучит в унисон с ритмичными звуками, доносившимися изнутри. Он ходил туда-сюда, считая шагами расстояние туда и обратно, от нервов хотелось курить, но Намджун сдерживался, так как он не любил запах сигает. Он приходил сюда, чтобы дождаться Сокджина, и этот ритуал стал для него чем-то привычно-особенным, несмотря на внутренний страх, который он постоянно испытывал.       Солнце уже садилось, окрашивая небо в теплые оттенки розового и золотого, но для Намджуна всё выглядело одинаково — волнение сдавило грудь, когда двери школы, наконец, открылись, и из неё вышел Сокджин. Он о чём-то смеялся с одноклассниками, держа одной рукой инструмент, а другой натягивая шапку. Намджун и сам улыбнулся, видя, как его маленькая любовь светится от радости — его улыбка, казалось, озаряла всё вокруг.       Но чувство счастья быстро сдулось, когда Сокджин, заметив Намджуна, подошёл к нему с холодным выражением на лице.       — Что ты здесь делаешь? — выпалил Сокджин, его голос был суров.       — Хотел проводить тебя до дома, — в шоке произнёс Намджун.       Что такое? Что происходит?       — Не нужно, — отрезал Сокджин. — Ты больше не должен меня ждать.       Слова Сокджина отразились в сердце Намджуна, как гром среди ясного неба. Все его мечты о счастливом будущем с Джином сейчас раскололись об эти слова. Намджун внимательно посмотрел в его глаза и встретился с холодом, от которого всё светлое разом умерло.       — Я просто хотел проводить тебя домой, — сказал Намджун, стараясь скрыть свои переживания, но его голос дрожал.       — Не нужно, — холодно ответил Сокджин, развернувшись, будто бы решил уйти, но в этот момент он остановился и снова посмотрел на Намджуна.       В его глазах между раздражением и нежностью пробежала тень сомнения.       — Пожалуйста, не ходи за мной больше. Это слишком… — продолжал он, но слова застряли в горле. Сокджин вздохнул, и в этот момент Намджун понял, что слова излишни и ничего не измениться, ведь Джин всё решил.       Слова, которые Намджун хотел произнести, застряли в его голове: всё то хорошее и тёплое о своих чувствах, о том, как важен для него Сокджин, о том, как он боялся потерять его, превратились в обездвиженный ком. Он стоял с открытым ртом, не зная, как выразить всё это. Он молча кивнул, а в сердце у него защемило.       Сокджин развернулся и пошёл прочь, оставляя Намджуна одного с его размышлениями и пустыми надеждами на светлое будущее. Зверь чувствовал, как вокруг него всё заполняется пустотой, и все вокруг перестало иметь какой-то смысл просто обреченное существование одного мучительного, болеющего сердца. Он знал, что это место теперь будет для него пустым: он повернулся прочь, шмыгнув носом и закуривая, и побрёл куда-то прямо, лишь бы подальше от этого места.       Джин шёл домой, пытаясь сдержать дрожь в голосе и слёзы, которые всё же неизбежно текли по его щекам. Каждый шаг давался ему с трудом, а в голове — Намджун с его искренней улыбкой и лёгкой неуверенностью, когда тот пытался объяснить свои намерения.       «Я просто хотел проводить тебя домой».        Эти слова звучали в его ушах, отдаваясь в районе сердца, оставляя за собой боль, с которой он не мог совладать. Он наврал, когда сказал, что не хочет больше видеть Намджуна — Джин искренне любил его, и каждый момент, проведённый с ним, как маленькое сокровище, которое он бережно хранил в своём сердце. Но реальность была иной — его отец всегда настаивал на том, что Сокджин должен следовать определённому пути, и этот путь не включал в себя таких, как Намджун. Он не мог остановиться, слёзы смесью горечи и печали обжигали щёки. Воспоминания, как они вместе смеялись, делились мечтами и планами, обернулись в пепел. Сокджин сам себя упрекал за то, что он решил отвернуться от собственного счастья.       Его шаги становились быстрее, и вскоре он оказался на одинокой аллее, ведущей к дому. Последние лучи солнца затопили вечерний город. Каждый раз, когда он смотрел вперёд — перед ним был Намджун, и его глаза, полные печали, сожаления и невыносимой боли. Сердце разрывается ещё сильнее: «Как я мог? … Почему я не могу просто сказать ему правду? Почему не могу сказать, что я не могу без него?» Мысли о том, что чувства могут причинить больше страданий, чем радости, не давали покоя, мысли терзали его как пламя, жгучее и неумолимое.       Сокджин подошёл к дому и остановился, глядя вдаль в темноту. Он задумался о том, каково это — провести всю жизнь, скрывая свои чувства. А потом вспомнил о Намджуне: его открытые глаза, полные нежности, его заботу, поддержку, и на душе стало совсем тяжело. И ему вдруг захотелось кричать, но звук предательски застрял в груди. Он открыл дверь и вошёл в дом, в воздухе витали ароматы блюд, которые мама готовила с душой для очередного званого обеда. Она суетливо передвигалась по кухне, нарезая овощи и периодически заглядывая в кастрюлю на плите. Казалось, что её жизнь вращается вокруг этих небольших, но значительных моментов — угощать, заботиться, создавать уют. Сокджин подошёл к ней, но в этот момент его сердце тяжело сжалось от упомянутой встречи с Намджуном и от резкой боли, которую он чувствовал.       — Привет, мам, — пробормотал он, стараясь скрыть слёзы, которые всё ещё блестели у него на глазах. Мама взглянула на него, но на её лице отразилась тревожность, когда она заметила, что с сыном что-то не так, но не стала расспрашивать, зная, что у Сокджина есть свои секреты.       Тем временем в углу гостиной его отец надевал свой лучший галстук, который сочетался с идеально выглаженным пиджаком. Он был человеком, который всегда следил за внешним видом и требовал от семьи того же: законченный педант, короче говоря. Двинутый на порядке, власти и подчинении. Увидев Сокджина с зарёванным лицом, отец замер, а затем вальяжной походкой подошёл к нему.       — Сокджин! — грубо произнёс он сквозь зубы, — немедленно умойся и приведите себя в порядок!       В груди будто полоснули лезвием, Джин был готов взорваться от всех эмоций, что подавлял в себе, но лишь кивнул, чувствуя себя ещё более паршиво.       — Хорошо, пап, — произнёс он тихо. Непонимание и жестокая любовь отца заставляли Сокджина ещё больше замыкаться в себе.       Оказавшись в своей комнате, он прижался спиной к закрытой двери и сполз по ней, придавленный гнётом собственных чувств. Стены его комнаты стали слишком тесными, а шум из кухни превращался в невыносимый гул из пучины отчаяния. Требования отца уничтожали всё светлое, но он пытался держаться за мысли о Намджуне. Посидев на полу и кое-как успокоившись, он зашёл в ванную и в зеркале увидел лицо с покрасневшими глазами и следами слёз, Сокджин вздохнул, умываясь холодной водой.       — Всё будет хорошо. Ты справишься, — шептал он себе и искал поддержку, где мог. Даже внутри себя самого.       Страх и тревога охватывали его — нужно не только соответствовать этим чертовым ожиданиям отца, продолжать играть свою роль в этом спектакле, в то время как сердце не на месте из-за Намджуна. Сокджин понимал, что рано или поздно ему придётся найти способ освободиться от этого замкнутого бремени, устроенного его отцом, но сейчас он пытался собрать мысли и вернуть своему лицу прежнюю улыбку.       Солнечный свет пробивался через окна, наполняя столовую мягким светом, когда в дом Кимов зашла семья Чхве — представители той касты, которые всегда выставляют напоказ свои успехи и гордятся достижениями, заставляя соседей утопать в собственной зависти. А теперь с ними ещё и их выродок Ханён, которого все считали образцовым женихом. Он был хорош собой, талантлив и полон амбиций, но, по мнению Сокджина «Это напущенный, надутый, высокомерный индюк семейства Павлинов со своими «манерами», которые прогнили насквозь и воняют хуже всякой канализации». Сокджин, услышав его голос из столовой, невольно поморщился.       Обед был накрыт с размахом, и аромат блюд заполнял комнату, но Джин не мог сосредоточиться ни на еде, ни на разговорах — мысли были лишь о Намджуне, вся его сущность хотела быть ближе к нему, и каждый раз, когда он думал о последних словах, сердце вздрагивало.       Семья Чхве расположилась за столом, и вскоре разговоры за обедом начали набирать обороты. Родители прекрасно исполняли свои роли в этом безвкусном фарсе, как никудышные актёры, которых выгнали с театра в реальную жизнь: хреново играть хреновые роли. Сокджин жевал пищу, а сам обед превращался в пытку, он услышал, как мама начала разговор, интересуясь, как у Ханёна дела с учёбой и его будущими планами.       — Ханён, как насчёт твоих успехов в студенчестве? Говорят, ты подаёшь отличные надежды!       — О, госпожа Ким, благодарю, что интересуетесь, — улыбнулся Ханён. — Преподаватели говорят, что я много добьюсь, но я не спешу, ко всему нужно подходить с головой       — Правда, правда, — закудахтала мама Джина. — А у Джина недавно был концерт в школе, говорят, что он лучший скрипач.       — Неужели? — удивился парень, переводя глаз на Сокджина. — Надеюсь в скором времени услышать его прекрасную игру.       Сокджин кивал на автомате, будто он тачка, а они покупатели, которым его пытаются отчаянно втюхать.       Вдруг разговор принял едва заметный азарт, и мама Сокджина, всегда стремящаяся к лучшему для своего сына, с улыбкой произнесла:       — Так, может, Сокджин, покажешь Ханёну свою комнату, думаю, вам есть что обсудить.       Джин подавился обедом, переводя взгляд на довольную морду этого индюка, откашлялся и закивал. Они поднялись и прошли в комнату, пока за их спинами раздавалось довольное кудахтанье двух курочек-наседок в образах мам.       «Они просто идеально подходят друг другу!»       «Да-да, такая красивая пара.»       Сокджин почувствовал, как его сердце начало ныть, а в голове поселились противные мысли. Они вошли в небольшую комнату, Джин подошёл к шкафу и, опершись на него спиной, произнёс:       — Вот моя комната.       — Скрипач, значит, — довольно улыбнувшись, Ханён прошёл по комнате, осматривая полки, небольшой книжный шкаф и кровать.       — Значит, — бесстрастно ответил Сокджин.       — Может, сыграешь?       — Настроения нет.       — Ну а для меня? — Ханён подошёл поближе. — Я же прошу, пожалуйста, сыграй.       — Если у музыканта нет настроения, то инструмент будет фальшивить, — отрезал Сокджин.       Ханён был слишком близко, и запах его одеколона перекрывал доступ к кислороду, рвотные позывы так и просились наружу.       — Ну, Сокджин-и, чего ты такой? — Ханён приблизился, — ломаешься как шестиклассница, мы же все взрослые люди.       — Я тебе всё сказал.       — Ну хорошо, — Ханён закусил губу, резко притягивая Сокджина за талию, втягивая в притяжение, из которого не вырваться, отчего еще более противно.       Джин дёргался, как в капкане, чувствуя, как Ханён начал нагло вторгаться в личное пространство, пересекая черту дозволенного. Джин скривился от отвращения, упёрся руками в грудь противника, пытаясь отбросить его, но тот сжимал крепче, пытаясь подчинить. Его дыхание жгло кожу, оставляя на ней следы, которые хотелось содрать вместе с кожей. Услышав знакомый металлический щелчок, Джин понял: дальше ждать нельзя. Он рванулся, со всей силы впился зубами в плоть, заставляя того застонать от боли, врезал ему кулаком в область солнечного сплетения, отчего тот согнулся в три погибели и пулей вылетел из комнаты. Прибежав в коридор, он схватил ботинки и куртку, выбегая из квартиры и пролетая лестницу через две ступеньки. Холодный воздух окутал его, но он продолжал бежать, на глазах снова появились слёзы, он бежал, сам не зная куда, просто подальше от этого места, этого человека, который его там чуть не изнасиловал, подальше от этих мыслей. Он не знал, как будет объясняться с мамой, как посмотрит в глаза отцу после такого, но одно он знал точно — он больше не хочет возвращаться в этот дом, ему противен каждый уголочек его комнаты, как воспоминание о пакостях и Ханёне.       Добежав до парка, он остановился, хрипло выдыхая от стягивающего жара легких. Он подошел к небольшому обрыву, откуда открывался вид на город, и посмотрел вперед: где-то за серыми облаками скрывались дымоходы заводов, туман низко осел, укрывая под собой дома ближе к горизонту. Сокджин сел на карточки, охватив голову руками, и надрывно зарыдал — его трясло от пережитого, он думать о Намджуне, которого послал сегодня, и о том, что будет дальше. Очередная порция слёз подступила к горлу, и он наконец-то смог закричат. Вопль был наполнен болью, обманом и унижением, он кричал снова и снова, пока его голос окончательно не охрип.       Чернота полностью поглотила его, он сидел, обхватив голову руками, на этом обрыве и старался думать о Намджуне, а точнее о том, как ему исправить то, что он сегодня натворил.

***

      Чон Чихен сидел за своим столом в служебном кабинете, погружённый в расследования, когда дверь с лёгким стуком приоткрылась и в комнату вошёл молодой человек. Он выглядел неуверенно, его руки слегка дрожали. Чихен нахмурился, жестом приглашая парнишку сесть на стул.       — Может, воды? — предложил следователь.       Тот отрицательно мотнул головой.       — Вы Чон Чихен? — тихо спросил парень, слегка прикусив губу.       — Да, я, — с беспокойством произнес следователь. — Что привело вас сюда? Как вас зовут.       Парень собрался с мыслями, его голос дрожал, когда он заговорил.       — Я видел, как Чонгук убивает того мальчика.       Его слова повисли в воздухе, как гром среди ясного неба. Чихен напрягся — он ожидал услышать что угодно, но не такое признание, в глазах парня было что-то подозрительное — неуверенность, страх. Чихен, доставший листок бумаги и карандаш, продолжал слушать.       — И я знаю, что он не тот, за кого себя выдаёт, если вы понимаете, о чём я, — добавил свидетель, бросив короткий взгляд на Чихена ещё полсекунды назад.       Таинственная нотка в его голосе развеяла, заставила следователя насторожиться ещё больше: теперь его голос звучал ровно и чётко, а в глазах блестела уверенность вперемешку со злой хитростью. От такого Чихен растерялся и сказал:       — Что вы имеете в виду?       Парень наклонился немного ближе и шёпотом произнёс:       — Я слышал об этом от очень хорошего человека. Он сказал, что за этим Чонгуком стоит больше, чем кажется на первый взгляд. И это только начало.       Их взгляды встретились, и Чихен в момент понял о каком хорошем человеке говорит свидетель. Он на секунду задумался: стоит ли такая игра свеч, может стоит всё бросить, принять показания и расследовать самому; так сказать по следам, что диктует следствие, а не Князь. Следователь закурил:       — Вы не против?       Свидетель отмахнулся, перекинув ногу на ногу.       — Пожалуйста, я никуда не спешу.       Чихен затянулся.       Чашу весов знатно перекашивало: желание новой должности, новых звёзд, новой зарплаты душило леской, всё приказывая быть послушным, не делать глупостей, но остатки здравого смысла бились в этом порочном круге, ища выход. Он — представитель закона, тот, кто ищет преступников, но каким путём?       Чон Чихен потушил сигарету в пепельнице, выпуская густую струю дыма.       — Я вас слушаю!       Свидетель плотоядно улыбнулся и начал свой рассказ.       Когда дача показаний закончилась, Чихен поднялся со стула вместе со свидетелем и протянул ему руку:       — Спасибо вам за информацию, — сказал он, уже мысленно планируя, как пойдёт к своему начальству за ордером. — Вы нам очень помогли.       — Сотрудничать со следствием — мой гражданский долг, — ответил лжец.       Они кивнули друг другу на прощание, и свидетель удалился. Чихен ещё раз посмотрел на записанный листок с показаниями, мучаясь угрызениями совести, затем положил листок, поставил подпись на показаниях и поправив форму, отправился за ордером, с полной решимостью расколоть это дело и выяснить, сколько ещё тёмных секретов скрывается за Чонгуком.

***

      Двое парней хрустели снегом в темноте.       — Идём, Чимин, тебе понравится, — воодушевленно произнес Тэхён, ступая первым.       — Не уверен, — тихо пробубнил Чимин.       — Давай, заходи, — Тэхён с широкой улыбкой приоткрыл дверь.       Темнота зала была чуть приглушенной, а напряжение повисло в воздухе. Пахло резиной, металлом и потом. В небольшой комнате расположилась целая толпа парней разных возрастов и телосложений, они что-то громко обсуждали, смеялись, кто-то целовал девчонок в углу. Тэхён уверенно прокладывал себе путь через толпу, ведя за собой Чимина. Атмосфера мероприятия кипела: здесь было всё — от азартного ожидания до ощущения первобытного хаоса, когда парни выходили на ринг, готовые сразиться за победу.       — Ну как тебе? — спросил Тэхён, всматриваясь в лицо Чимина.       Тот, несмотря на небольшой трепет в сердце, покачал головой в знак того, что чувствует себя хорошо. Любопытство захватывало его — он никогда не видел ничего подобного. Всё вокруг было таким атмосферным, таким раскаленным, что трепет участников и зрителей передался и самому Чимину — он почувствовал, как сердце начало биться еще чаще.       — Ну что, пацаны? — крикнул Юнги, стараясь угомонить толпу и сделать объявление. — Готовы показать на что вы способны?       Звонкий гул прокатился по помещению.       — Тогда вперёд!       На ринге начался бой.       Чимин заворожённо наблюдал, как двое парней схлестнулись в бою, каждая их атака и защита были грамотно спланированными. Он воспринимал каждое движение как элегантный танец без единой ошибки — самый жесткий танец. Эти настоящие пацаны были закалённой сталью их тела, их крики были чем-то, от чего трудно было оторваться.Он прошёлся по толпе кричащих, пока его взгляд не остановился на одном бойце, который стоял в углу, внимательно наблюдая за происходящим. Чонгук сильный, уверенный в себе и невозмутимый, обузданная энергия в этом хаосе. Чимин поймал себя на том, что застывает в этом взгляде, словно мир вокруг исчезает. Его сердце забилось быстрее, и он не мог понять, что это — восхищение, влечение или что-то более глубокое.       Бои шли одни за другим: это были не просто удары, это настоящий махач, с ринга выносили почти убитых, полностью окровавленных пацанов, которые не смогли справится с уровнем выше себя. Но каждый из них был достоин уважения, ведь они здесь и они выходят на ринг.       — Воу, воу, — крикнул Шрам. — Да ты крепыш, пацан! Ну так что? Просим короля.       Тэхён повернулся к Чимину.       — Чонгук — чемпион ринга в среднем весе, ему тут нет равных.       Когда Чонгука вызвали на ринг, Чимин почувствовал, как внутри всё сворачивается.       Бой начался.       Чимин неотрывно смотрел за Чонгуком — мышцы на его теле перекатывались от напряжения, сияя в свете лампы от пота, тёмные волосы намокли, он двигался с изяществом, а каждый удар был сильнее предыдущего. Для Чонгука не существовало поражения — либо все, либо ничего. Чимин замер в восхищении, то как он преодолевает удары, как уклоняется и как планирует атаку— он не сдаётся.       Бой разгорелся до предела: каждый удар становился всё сильнее. Чимин не отрывал взгляда, его сердце поднималось и опускалось в такт с каждым движением Чонгука. Он не осознавал, сколько времени прошло, когда Чонгук отправил в нокаут своего партнёра. Отойдя от еле двигающегося соперника, он попросил развязать перчатки и с раскрасневшимися руками, вены на которых вздулись от напряжения, он медленно подошел к лежачему и протянул ему руку, помогая подняться. Он похлопал пацана по спине, оказывая уважение и благодаря за красивый бой. Они повернулись к гудящей толпе, и Чонгук нашёл глазами Чимина, который прилип к нему взглядом и даже не моргал. Он продолжал прожигать Чимина взглядом, медленно спрыгивая с ринга и проходя сквозь гудящую толпу. В этот момент всё вокруг исчезло — только они вдвоём, и Чонгук, тяжело дыша, подошёл ближе. Он казался мечтой и реальностью одновременно. Чимин почувствовал, как его сердце бьётся, выпрыгивая из груди, не понимая своих чувств до конца. Всё, что им нужно было сказать, было произнесено без слов — в тишине их молчаливого взаимопонимания.       Они просто смотрели друг на друга: Гук был слишком близко, слишком горячий. Чимин задержал взгляд, приблизился — стремясь коснуться чего-то, о чем не говорят вслух.       Чонгук не понял сначала, а потом с силой притянул Чимина к себе, — как будто схватился за что-то важное. Чимин обхватил его за шею, прижимаясь всё ближе, полностью отдаваясь сильным рукам их власти и власти этих чувств. Там, где было слишком много боли, вспыхнуло нечто похожее на свет. В этом мгновении Чонгук ощутил невыносимое облегчение: то, к чему он так долго шёл, вдруг стало реальным. Он дорвался, нашёл, не отпустил — и что-то внутри него перевернулось. Тот, кто был смыслом во всём этом хаосе, наконец оказался рядом, так близко, будто боялся исчезнуть.       Они медленно отступили, надышались друг другом — Чимин с пылающим лицом прижал ладони к чужой груди, пряча смущение, а Чонгук молча держал его, — маленький лучик… его маленький лучик в этой непроглядной темноте.