Щенок

— Извините, а с чего вы решили, что я его отец? — довольно грубо прервав длинный, начинающий раздражать, поток слов женщины, Валентин озадаченно нахмурился, слегка склонив голову набок и периодически поглядывая в сторону макушки Артёма, который вдруг вытянулся в лице и вспыхнул алой краской. — Ну как же, вы записаны в его телефоне, как «Папочка». Артём был готов прямо сейчас провалиться сквозь землю от стыда и последовавшего за этими словами ощущения пронизывающего, еле удивлённого взгляда Валентина на своей макушке. Прошла всего минута давящей тишины, которая показалось всем целой вечностью, прежде чем Лебедев наконец подал голос, когда пауза уже прилично затянулась. — Что ж, — снисходительно усмехнулся Валентин и многозначительно прочистив горло, положил уже красному до ушей Артёму ладонь на плечо и не сильно сжал, как бы предупреждая любые мысли о побеге после такой неловкой ситуации и безмолвно говоря, что просто так он этого не оставит, — Не волнуйтесь, Тамара Петровна, как отец этого...хулигана, приму должные меры, не сомневайтесь, — заверил Лебедев и без лишних разговоров, настойчиво подтолкнул парня к двери, перед этим отдав четкое, отрывистое указание, как одному из своих подчинённых, — На выход. До машины добрались молча и ещё пол дороги ехали в тишине, которая с каждой минутой становилась для Артёма невыносимой. Он знал, что виноват и как всегда, его грызло чувство вины за очередную задницу, из которой его Лебедев благородно вытащил. Да вот только оба знали, что это уже ни в какие рамки не лезет. Но Валентин напряжённо молчал, зная, что допытываться до парня бесполезно, рано или поздно сам лопнет, что собственно говоря и произошло. — ...Валь, да не хотел я! Этот мудила сам ко мне полез! — А окно зачем разбил? — Да это случайно вышло! Я хотел в него попасть! — Артём, а если бы ты его убил? Ты в курсе, что если попасть человеку в голову, его можно ненароком убить, м? — краем глаз взглянув на резко замолчавшего парня, Валентин вырулил на знакомую улицу. Он говорил спокойным и терпеливым тоном, пытаясь донести до Ткачёва очевидные вещи, которые тот видимо в упор не видит, — И я бы уже не смог тебя отмазать. Прокатили б тебя в суде по полной программе, а потом отправили бы в СИЗО... Молчу уже о том, что теперь эта учительница думает, что я твой папочка или как я у тебя там записан? — все же не удержался от колкой усмешки мужчина. — Нотации читаешь прям как папочка, — обиженно буркнул Артём в ответ, скрестив руки на груди и демонстративно уткнувшись взглядом в окно. В глубине души он знал, что виноват тем, что в который раз попадает в передрягу, из которой Валентину приходится его вытаскивать, и ему было стыдно за это, особенно за случай с учительницей, однако не было стыдно за разбитое окно и нос не в первый раз нырывающегося Антона-гандона. Рано или поздно все равно бы получил по щам за необоснованные наезды. Валентин лишь тяжело вздохнул, понимая, что парень пока ещё слишком молод и вспыльчив, чтобы знать, как поставить человека на место без кулаков, но порой это переходило некоторые границы с возможностью попасть за решётку. Сегодня повезло, завтра этого может не случиться и кто кого будет винить? Валентин — себя, что не уследил, а Артём, что в очередной раз накосячил и без права на помилование. И всё, что оставалось, это быть «папочкой», коим записал его Артем в записной книжке и надеяться на лучшее. Кстати, это прозвище Валентину очень даже польстило первые секунды, пока не стало неловко перед учительницей, ведь оба знали, что контекст в данном случае несколько иной. — Раз уж я твой «папочка», значит имею право и наказать? — спросил мужчина, когда они остановились перед домом, следом с удовольствием отмечая непонимание и некоторое, невинное удивление на лице парня, которое быстро снова сменилось обиженной хмуростью: — Выпорешь что ли? — съязвил Артём в ответ, подумав, что над ним все ещё издеваются и таким образом ругают. Но, когда он повернул голову, то увидел отчего-то потемневшие глаза Валентина Юрьевича, который кажется уже совершенно не злился. — Может и выпорю, — как-то загадочно хмыкнул мужчина в ответ с ухмылкой на губах, прежде чем вышел из машины, оставив парня в лёгком недоумении, но подумать над странным ответом генерала, который смотрел так только в одном случае, Артём не успел и спешно проследовал за ним до двухэтажного коттеджа. Чувство вины и стыда сжирало его весь оставшийся день, пока он пытался хоть как-то сосредоточиться на выполнении домашних заданий, в то время как Валентин к нему ни разу не зашёл за все время — занимался бытовыми делами, а теперь готовил ужин. Он уже давно не думал о произошедшем, так как не имел привычки зацикливаться на одном, однако то, как Артём записал его в адресной книжке — единственное исключение — не давало покоя. Артём сам по себе одно большое исключение в его жизни. После смерти жены, Валентин и не думал, что ещё раз хоть когда-нибудь влюбится, но когда увидел эти голубые, нахальные глаза на пороге своей квартиры в центре Москвы, куда его привела Юля в качестве близкого друга, то понял, что окончательно в них пропал. А потом всё как-то само решилось и закрутилось. Многозначительные переглядывалки между ними с игрой «кто кого пересмотрит» довольно быстро переросли в незначительные касания, слова «а можно остаться у вас? а то уже метро закрыто», «давай подвезу?» — в встречи, а встречи в один прекрасный вечер — в жаркие, громкие стоны, пылкие поцелуи и красивые признания, как в самых заезженных фильмах про любовь с первого взгляда. Валентин полюбил его таким. Безбашенным, нахальным, дерзким, вспыльчивым, постоянно лезущим в проблемы, острым на язык и в то же время очень нежным, простым, податливым, как щенок, с которым не нужно скрывать эмоции или закрываться за маской холодного и жёсткого генерала армии. С Артёмом было легко и в то же время трудно, но ему это нравилось. И хоть они и спорили иногда, но в конечном итоге всегда приходили к какому-то общему решению против конфликтов и проблем. Однако порой Артёму нужно было дать время, чтобы успокоиться, перебеситься наедине и в конечном итоге подойти самому. В то время как Валентин перемешивал мясо на сковороде с макаронами, юноша спустился вниз по скрипучим половицам лестницы и подойдя со спины, мягко, но немного неуверенно обхватил мужчину за торс в объятии. Он ничего не говорил, все ещё чувствуя себя виноватым и просто стоял так некоторое время, прислонившись щекой к спине мужчины, который в свою очередь заботливо поинтересовался: — Проголодался? — и получив на вопрос еле слышное, уставшее «угу» за спиной, вздохнул, накрывая крышкой макароны, — Садись за стол, уже почти готово. С трудом заставив себя разомкнуть руки, Артём послушно сел за стол, немного по привычке сгорбившись, что было сразу замечено Валентином, который раскладывал еду по тарелкам. Его короткого, вопросительного взгляда аля «мы же об этом говорили» хватило, чтобы вспомнить и спешно выпрямиться обратно. «Такое низкое положение за столом сулит будущим сколиозом» — совсем недавно говорил Валентином, — «Или ещё чего похуже. Ты же не собака, или может быть хочешь ею побыть?» — колкая усмешка и изогнутая бровь давали понять, что контекст такого вопроса куда глубже и интимнее, ведь в постели и когда Валентин злился, он и вправду называл Артёма щенком, не имея ввиду оскорбление. Не хватает только ошейника и цепи. Артём же на такой вопрос недовольно стискивал зубы, соглашаясь и отнекиваясь от — он уверен — завуалированной идеи, когда сам в глубине души, чувствуя, как бухает сердце по грудной клетке от одного только представления картины, как он ползает на четвереньках в ногах у Лебедева, как горло сжимает тугой ошейник при грубом дергании самой настоящей цепью, как он становится на колени и по приказу своего «хозяина», качественно отсасывает твердый член Валентина, сочащийся смазкой, до самого горла, чувствовал, как предательски тяжелеет в паху. Ему было стыдно признаться ни столько Валентину, сколько самому себе, что до умопомрачения хотел бы поиграть в такую игру.