Запах пепла и сирени

Двадцатое декабря. Для всей страны это был особенный день — День чекиста. Майор Костенко начал свой день в шесть часов утра, тщательно подготовившись. Он надел парадный китель, выглаженный до идеальной стрелки, начистил туфли до ослепительного блеска и надел белоснежную рубашку, от которой исходил свежий аромат порошка на несколько метров. Всё как обычно в праздничный день. По наивысшему разряду. В семь он уже стоял на площади Дзержинского. Ветер срывал позёмку, бросая её в лица офицеров, выстроившихся ровными рядами перед памятником «Железному Феликсу». Возложение цветов прошло в полном молчании, нарушаемом только хрустом снега и редкими командами. Алые гвоздики на белом снегу выглядели как капли крови. Сергей смотрел на гранитный подбородок Дзержинского и думал о том, что этот день ничем не отличается от всех предыдущих двадцатых декабря. Затем был торжественный акт в Центральном клубе КГБ. Запах натёртого паркета, тяжёлые бархатные занавеси и бесконечные речи о «чистых руках и горячем сердце». Костенко сидел во втором ряду, рядом с другими майорами. Когда объявили его фамилию для награждения Орденом Красного Знамени, зал вежливо зааплодировал. Он вышел, чеканя шаг, принял коробочку, коротко бросил: «Служу Советскому Союзу!» — и вернулся на место. И никто не догадывался, что это была не первая награда для него. Первой была Звезда Героя, которую он получил от самого Михаила Горбачёва в обстановке строгой секретности. Для своих коллег он оставался просто «перспективным майором». Апофеозом дня стал концерт для сотрудников органов. В огромном зале Кремля пахло дорогим табаком и духами «Красная Москва». На сцене сменяли друг друга тяжеловесы советской эстрады. Иосиф Кобзон, величественный и безупречный, пел о «мгновениях», которые спрессованы в года. Затем Лев Лещенко затянул что-то бодрое про службу, а под конец выступил ансамбль песни и пляски имени Александрова. Сергей наблюдал за происходящим на сцене, но его мысли были далеко. Ему было неуютно среди этой роскоши и помпезности. Не его это — восхищаться искусными голосами академичных эстрадных исполнителей. Как только официальная часть закончилась, дисциплина слегка пошатнулась. На столах появилось то, что в магазинах простые люди не видели месяцами: армянский коньяк пяти звёздочек, икра в серебряных икорницах, осетрина и знаменитые «кремлёвские» бутерброды. Коллеги, включая Зубова, который теперь вынужден был выдавливать из себя поздравительные тосты, налетели на еду с энтузиазмом людей, чей рабочий год был слишком тяжёлым. — Ну, Сергей Александрович, за новую звезду на погонах! — Савельев пригубил коньяк, благосклонно глядя на Костенко. — Далеко пойдёте, если характер подтянете. — Будем стараться, Геннадий Иванович, — сухо ответил Сергей. Коньяк обжигал горло, но не согревал. Шум голосов, звон посуды, фальшивый смех Зубова — всё это сливалось в гул, от которого начинала болеть голова. Сергей смотрел на часы. Никто — ни Савельев, ни Семёнов, ни те, с кем он сегодня пил на брудершафт — не обмолвился о его личном празднике. «И хорошо, — думал он, надевая пальто в гардеробе. — Меньше вопросов. Меньше лишних слов». ‎Когда он вышел из Кремля, Москва уже светилась праздничными огнями. Город отмечал День чекиста, а майор Костенко, направляясь к метро, чувствовал себя очень неуютно среди этого торжественного веселья. ‎ ‎В Припяти не было таких пышных празднеств. Может быть, это и к лучшему? По крайней мере, там было спокойно. Но, к сожалению, этого города больше нет, и ему придётся привыкнуть к московскому размаху. ‎ ‎Он вернулся домой около полуночи. Уставший, опустошённый казённым весельем и тяжёлой едой на банкете, от которой теперь неприятно ныло в желудке. Сергей повернул ключ в замке и вошёл в прихожую. Привычным жестом щёлкнул выключателем, но лампочка не отозвалась. В квартире царила гробовая тишина. ‎ ‎«Пробки выбило? Или...» — инстинкт сработал быстрее, чем мозг. Костенко непроизвольно положил ладонь на кобуру под кителем, замирая и прислушиваясь. Из глубины квартиры, со стороны кухни, донёсся едва уловимый шорох. ‎ ‎— Даша? — негромко позвал он. — Ты не спишь? ‎ ‎Вместо ответа из темноты коридора появилось дрожащее сияние. Даша медленно вышла, осторожно неся перед собой что-то, что напоминало... торт. ‎ ‎Сергей замер, так и не убрав руку с оружия. Его лицо вытянулось, а в глазах отразилось такое искреннее недоумение, словно перед ним только что приземлилась инопланетная тарелка. ‎ ‎Торт выглядел совершенно не в духе 1986 года. В то время в московских кондитерских были популярны кремовые розы, замысловатые узоры из масляного крема и надписи из глазури. Этот же торт был другим: идеально гладкий, покрытый ровным слоем однотонного крема. Он напоминал о минималистичном и современном стиле 2013 года, словно «привет» из её будущего. На торте ровным кругом горели свечи, освещая лицо Даши. ‎ ‎— С днём рождения, Сергей Александрович!— произнесла она тихо, стараясь не задуть свечи. ‎ ‎— Ты... что это? — Костенко наконец опустил руку с кобуры, но с места не сдвинулся. — Откуда ты узнала? ‎ ‎— Ну... — Курская задумчиво улыбнулась. ‎ ‎Ещё в тот злополучный вечер, когда Сергей вернулся домой замёрзшим, она буквально силой стащила с него сырой пиджак, чтобы повесить сушиться, и в тот момент из внутреннего кармана на пол тяжело шлёпнулся его паспорт. Кто бы на её месте удержался? Она точно нет. Одно движение — и дата «20 декабря» навсегда отпечаталась в памяти. ‎ ‎— Ну? — Костенко выгнул бровь, ожидая объяснений. ‎ ‎— Да это, впрочем-то, сейчас и неважно, Сергей, — Даша подошла почти вплотную, и запах домашней выпечки перебил аромат его дорогого одеколона. — Важно сейчас задуть свечи, пока воск не залил всю эту красоту. Ну же! Загадывайте желание. Только чур не про работу. ‎ ‎Сергей продолжал смотреть на неё с тем самым «чекистским» прищуром. Он не привык к такому. Чтобы кто-то ждал его в темноте с тортом? Сама? Для него? Это не укладывалось в его картину мира. Сергей немного подумал, всё ещё сомневаясь, и с неохотой задул все свечи разом. «Всё равно ведь не сбудется», — сказал он себе. Но даже после этого Курская не остановилась. Она поднесла торт прямо к его губам, не оставляя пространства для маневра. — Я только с банкета, Курская, — попытался сопротивляться он, чувствуя себя крайне неловко. — В меня больше ничего не влезет. — А я не спрашиваю. Сергей начал сомневаться ещё больше, и это было заметно даже в почти полной темноте. — Да не бойтесь. Я не собираюсь размазывать его вам по лицу, честное слово. Хотя, признаюсь, искушение было. Майор, глядя ей прямо в глаза, чуть наклонился и послушно откусил кусок с края, где не было свечей. — Ну как? Не отравлено? — съязвила она, наблюдая, как он жует. — Нормально, — буркнул Костенко с набитым ртом. Несмотря на сытость, вкус был потрясающим. — Вкусно. Где свет, Курская? — В щитке. Я там рычажок провернула, чтобы сюрприз удался. Пока Сергей, всё еще пребывая в легком ступоре, ходил в прихожую возвращать электричество, Даша быстро отставила торт на стол и схватила коробочку, спрятанную за хлебницей. Когда зажегся свет, Костенко на мгновение зажмурился. Открыв глаза, он увидел перед собой Дашу, которая протягивала ему что-то. — Я тут подумала... — замялась она. — Вы постоянно носите свои бумаги в какой-то облезлой папке. В общем, это вам. С этими словами она вручила ему подарок. Сергей медленно развернул упаковку. Внутри лежала великолепная кожаная папка-органайзер, сшитая из качественной кожи, с надёжными застёжками и удобными отделениями. В 1986 году такую вещь можно было приобрести только в магазине «Березка» за чеки или по особому блату. Даша работала у Васи с мая, не тратя ни копейки на жилье и еду, и теперь стало ясно, на что ушла её заначка. Он медленно провел пальцами по дорогой, пахнущей качеством коже. Костенко замолчал так надолго, что тишина стала почти осязаемой. Где-то глубоко внутри него тот маленький Серёжа, чей день рождения всегда был «днём службы», сейчас просто зажмурился от счастья. — Спасибо, — наконец произнёс он, поднимая на неё взгляд. И в этом «спасибо» было столько искреннего счастья, что невозможно было себе представить. — Но я всё равно не понимаю, как ты узнала дату. — Может, мы будем считать это моим волшебным озарением? — уже во второй раз она намеренно уходит от ответа на этот вопрос, стараясь сохранить хотя бы немного тайны вокруг этого дня. — Давайте сейчас лучше просто чай попьем, а торт оставим на завтра, когда у вас будет место в желудке. — Ну давай. Сергей с особым удовольствием сел за стол, выслушивая подколы от его подопечной, что «тридцать один год — это уже серьёзно. Пора заканчивать валять дурака». И ведь ещё и возраст посчитать умудрилась... Может, в будущем и вправду, таком, каким Костенко его видел в своём детстве, люди могут что-то большее? Но это вряд ли. Скорее, она просто опять куда-то залезла, куда лазить бы не стоило. Но сегодня он даже ворчать не стал...