Запах пепла и сирени

‎С той памятной ночи жизнь в четырёх стенах этой квартиры изменилась бесповоротно, хотя официально всё оставалось по-прежнему. Костенко теперь намеренно игнорировал любые её обращения на «вы», «Сергей» или, упаси боже, «Сергей Александрович». Он просто делал вид, что не слышит, пока Даша не сдавалась. ‎ ‎Когда она, вскипев от его молчания, наконец выдыхала: «Ну, Серёж!», на его лице появлялась такая самодовольная ухмылка, что Даше становилось ещё более неловко. А ему это явно нравилось — видеть, как она, всегда такая острая на язык, тушуется перед ним. ‎ ‎Несмотря на его требование секретности, это не значило, что всё закончилось одной ночью. Напротив, они старались как можно тише и чаще переходить к такому виду романтики, словно пытаясь наверстать упущенное время. Костенко буквально расцветал: его попытки поворчать или нахмуриться теперь проваливались в первые же секунды — предательская улыбка сама собой расплывалась по лицу. Они не обсуждали свои отношения, не строили планов. Даша знала, что он знает о её любви к нему, а сама боялась спрашивать о его чувствах, оберегая их хрупкую идиллию. ‎

‎Двадцать седьмое апреля.

‎ ‎Утро было солнечным и подозрительно спокойным. Но только для Сергея. Даша подошла к нему сзади, когда он уже был при полном параде, и обхватила его руками за талию. ‎ ‎— Чего тебе? — буркнул он. ‎ ‎Сергей не пытался вырваться, но и не обнимал в ответ, так как он был слишком занят, стараясь усмирить свои рыжие волосы перед зеркалом в прихожей. ‎— Пиджак сейчас помнёшь мне. ‎ ‎— Да не помну я ничего, — она отпустила его и ловко юркнула вперёд, вставая между ним и зеркалом. ‎ ‎Сергей честно пытался её игнорировать, продолжая смотреть поверх её головы на своё отражение и орудовать расчёской. Но Даша стояла так близко, что пытаться не замечать её было уже невозможно. ‎ ‎— Что? — наконец спросил он, опуская руку и глядя прямо на неё. ‎ ‎— Ничего... — Даша сделала шаг вперед. ‎ ‎Сергей инстинктивно отступил назад. Она — ещё шаг, он — снова назад. В его глазах мелькнуло непонимание, смешанное с нарастающим напряжением. Он чувствовал: сейчас она либо скажет что-то такое, после чего он работать спокойно не сможет, либо сделает нечто, что убьет его чекистский лоск в пух и прах. ‎ ‎— Курская, хватит уже так смотреть. Скажи уже что-нибудь! — он упёрся спиной в стену. Идти дальше было некуда. ‎ ‎— Да подожди ты со своими разговорами... — Даша, не теряя времени, обхватила его щёки своими вечно холодными ладонями и, привстав на цыпочки, накрыла его губы своими. ‎ ‎Костенко был в замешательстве, но от поцелуя отстраняться не стал. Напротив, он сам прижал её к себе, откидывая расчёску куда-то на тумбу. Но Даша, которая затеяла это явно не ради обычного поцелуя, чуть отстранилась. Она начала покрывать поцелуями его подбородок, скулу, медленно спускаясь к шее. ‎ ‎Сергей тяжело вздохнул, когда почувствовал её язык у кадыка. Голова сама собой запрокинулась назад, ударившись о стену. ‎ ‎— Что ты творишь... — его голос стал хриплым, сорванным, и по нему было ясно — он в раю, но из последних сил пытается найти в себе силы прервать это наслаждение. Пока не поздно. ‎ ‎— Просто... — Курская вновь заглянула ему в глаза. — Ты знаешь... Но я тебя очень хочу. ‎ ‎— Что...? Сейчас? — он ошарашенно уставился на неё. В его мире, в 1987 году, люди «хотели друг друга» под покровом ночи, а не за пять минут до выхода на работу. Ещё и на такую работу... — Но... я опоздаю. ‎ ‎Он лихорадочно соображал, как бы поинтеллигентнее вывернуться, чтобы и её не обидеть, и протокол не нарушить. ‎ ‎— Но не так, — Даша сложила руки на груди, с интересом наблюдая за тем, как на его лице сменяются эмоции. — По-другому. ‎ ‎— Это как? — Сергей окончательно запутался. «Женская логика» была для него похуже любых раскрытий преступлений. ‎ ‎Курская снова придвинулась вплотную и прошептала ему в самое ухо: ‎— Хочу сама попробовать. ‎Костенко даже зажмурился. Его лицо в мгновение ока стало вишнёвого цвета. Чтобы женщина сама предлагала такое... Это было не просто замешательство, это был крах всех его представлений о приличии. ‎ ‎— Даш, ну... Лучше не надо, — он попытался её отговорить, но голос его подвел, прозвучав жалко и неубедительно. ‎ ‎— Надо, Серёжа. Надо, — улыбнулась она, вновь перекрывая ему доступ к воздуху своим поцелуем. ‎ ‎Курская хочет оставить ему такое воспоминание о себе, ведь на дворе уже двадцать седьмое апреля. Она ждала возвращения ещё позавчера, вчера, сегодня... Было страшно, что она может не успеть. Либо сейчас, либо, возможно, уже никогда. ‎Когда её пальцы зарылись в его волосы на затылке, притягивая к себе для поцелуя, Костенко замер. Он был весь пунцовым не то от возмущения, не то от глубокого, почти детского стыда. Он попытался мягко отстраниться, пока ещё оставалась хоть какая-то возможность сохранить лицо. ‎ ‎— Но ты же... не умеешь? — он отчаянно пытался зацепиться за логику, пока кровь окончательно не покинула голову, а Курская не припала к его губам, тут же переключаясь на шею, прямо над воротником выглаженной рубашки. ‎ ‎— Ну вот ты сейчас и научишь, — Даша усмехнулась ему в кожу, оглаживая его бока, чувствуя, под пальцами напряжённые мышцы. ‎ ‎— Вообще... — Сергей пытался подобрать слово, которое могло бы описать происходящее, её напор, его собственное бессилие. — Дьявол. ‎ ‎— Я? — она оторвалась от его шеи лишь на секунду, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу его рубашки и заглянуть в потемневшие глаза. ‎ ‎— Нет, я, — шумно выдохнул он после сарказма, на мгновение закатывая глаза. ‎ ‎Костенко до последнего верил, что это какая-то Дашина шутка, что она сейчас рассмеётся, ткнёт его пальцем в бок и скажет: «Ну и лицо у тебя, Сергей Александрович!». Но шутки не было. Произошло то, что окончательно выбило почву у него из-под ног: её руки коснулись пряжки его ремня. ‎ ‎— Даш, лучше не надо... — он выставил руки вперёд, пытаясь удержать дистанцию, хотя тело уже давно его не слушалось. — Все в будущем такие... прыткие и развратные? ‎ ‎Он говорил это не со злостью, а с каким-то искренним ошарашенным недоумением. В Союзе инициатива всегда была за мужчиной, а такая откровенная доминация женщины казалась чем-то запредельным. ‎ ‎— Вообще-то нет, — тихо ответила она, не глядя на него. ‎ ‎Сергей перехватил её запястья, пытаясь убрать руки от ремня, который она уже успела расстегнуть. Но Даша, вновь прижавшись к нему, заглушила его протесты новым поцелуем, одновременно высвобождая руки и теперь расстёгивая ширинку. Она действовала интуитивно, решительно, не давая ему возможности включить «офицера». ‎ ‎Костенко попытался что-то сказать, какой-то последний аргумент в пользу благоразумия, но слова застряли в горле. Он шумно вдохнул и запрокинул голову, упираясь затылком в стену коридора. Он смотрел в потолок, в пустоту, боясь опустить взгляд вниз, чтобы окончательно не потерять остатки контроля над собой. ‎ ‎Когда Даша, не обращая внимания на его слабое сопротивление, медленно опустилась перед ним на колени, отступать было уже совершенно поздно. ‎ ‎— Даш… — выдохнул он, и это было больше похоже на стон раненого зверя. ‎ ‎Его огромные ладони теперь беспомощно вцепились в стену за спиной. Пальцы до белизны суставов впились в обои. Когда её губы коснулись шрама от аппендицита, а затем спустились ниже, Сергей зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры. ‎ ‎Ощущения были запредельными. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, отдаваясь пульсацией во всем теле. Это было жутко экзотично, порочно и невероятно сладко. ‎ ‎— Блять… — прохрипел он, когда его пальцы всё же соскользнули со стены и зарылись в её волосы, непроизвольно прижимая её голову ближе. ‎ ‎В какой-то момент грань была почти перейдена. Костенко, почувствовав, что контроль окончательно ускользает, резко, почти грубо перехватил её за плечи и  отодвинул от себя. Он тяжело дышал, лицо было бордовым, а взгляд — затуманенным. Не давая ей закончить, он отвернулся и излился в собственную ладонь. ‎ ‎Тишина в прихожей стала невыносимой. Было слышно только тиканье часов и прерывистое дыхание Сергея. ‎ ‎‎Он первым пришел в себя. Буквально за несколько минут в ванной он «собрался». Лицо его разгладилось, приобретая ту самую холодную, официальную маску, которую Даша ненавидела больше всего на свете. Приводя одежду в порядок, он застегнул ремень, поправил пиджак и посмотрел на неё сверху вниз — строго, почти отстранённо. ‎ ‎— Я из-за этой… твоей самодеятельности на работу опаздываю. Больше чтобы такого не было. ‎ ‎Даша, которая ждала нежности, хотя бы взгляда, полного тепла, получила лишь выговор за «опоздание». Опоздание, которого ещё даже не случилось. Теперь её лицо выражало полное недоумение по поводу его безразличия. ‎ ‎— Что? — он заметил её выражение лица, но не смягчился. — Нечего дуться. Вечером поговорим. Если я не задержусь. ‎ ‎Он подхватил портфель и, не оглядываясь, вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. ‎ ‎Даша сидела в тишине. Обида душила её. «Просто пользуется», — думала она про себя. Курская встала, на негнущихся ногах дошла до кухни, схватила пакет с мусором; просто чтобы хоть что-то сделать, чтобы проветриться. Даже в подъезде. ‎ ‎Она вышла из квартиры, и даже не закрыла её на ключ... И в тот момент, когда она сделала шаг уже от мусоропровода, пространство вокруг неё схлопнулось. Тот самый знакомый «хлопок», вспышка... и тишина.

‎***

‎ ‎Костенко вернулся поздно. Весь день его преследовало чувство вины. Он понимал, что утром перегнул палку, что его холодность была лишь защитой от собственного стыда и страха из-за того, что их очень тайные чувства могут вскрыться перед партией. Он даже купил по дороге какие-то пирожные, надеясь, что Даша оценит этот неловкий жест примирения. ‎ ‎Он открыл дверь и замер. В квартире было слишком тихо. Обычно к этому времени Даша уже вовсю смотрела телевизор. ‎ ‎— Даш? — позвал он, проходя в гостиную. ‎ ‎Тишина. ‎ ‎— Даша, ну хватит. Если ты из-за утреннего злишься… прости, — он замялся, с трудом выдавливая из себя слова извинения, — я не хотел тебя обидеть. Просто… ну, не люблю я опаздывать, ты же знаешь! Выходи, давай поговорим. ‎ ‎Он заглянул в её комнату. Пусто. На кухне — никого. Ванная комната была открыта. ‎ ‎Сергей медленно прошёл по коридору и заметил, что её тапочки стоят у двери, а кроссовок, в которых она выходила на улицу, нет. Но вот её лёгкая куртка была здесь. Ушла в кроссовках, но без верхней одежды? На улице тепло, но не сегодня. ‎ ‎Он сел на диван, смотря в пустоту. Его шестое чувство, та самая «чекистская чуйка», которая никогда не подводила, сейчас просто орала: в этот раз это не прогулка. В этот раз она не ушла в какой-то притон, на вечеринку или даже к тому Васе, который, по мнению Сергея, наконец отстал от неё. Вышла к соседке? Но ни через пять, ни через десять минут и даже через три часа она не вернулась. ‎ ‎Он посмотрел на календарь. Двадцать седьмое апреля. Время вышло. Годовщина аварии прошла, и портал, или что это было, вернул её обратно в 2013.  ‎ ‎Квартира мгновенно стала слишком большой и пустой. Костенко сидел в темноте, и впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно.