Казус писателя

Кресло на колёсиках едва слышно скрипело от тяжести тела, катающегося на нём. Сигарета за день уходила по счёту, наверное, третья. Тлеющий кончик сыпал пепел вниз, в пепельницу, вздымалась вверх тонкая струя густого дыма. Дазай снова травил свои лёгкие, смотря в потолок, и ощущал токсичность никотина на языке, вместо нормальной пищи. Живот жалобно и требовательно заныл, так и не получив ни малейшего внимания. Последний приём пищи совершался, вроде как, вчера. Продукты заканчивались, а выходить из дома не возникало никакого желания. Дазай скосил взгляд на разряженный телефон, боясь представить, сколько там накопилось пропущенных звонков и сообщений. Один Чуя уже с неделю пытался вытащить его на встречу и наверняка снова поговорить про новую книгу, идущую после «Смутной Печали». Достоевский тоже не получал отдачи. Осаму банально заперся в собственной небольшой квартирке, захлопнул плотно шторы и пропал с радаров, не выходя на связь. Закупорил душу в созданном индивидуальном мирке, не стремясь показаться реальному неприятному миру. Возможно, трусливо, возможно, деструктивно и по-детски, но осудить его некому. Он ведь ни с кем сейчас не общался. Наверняка Фёдор, привыкший к странностям давнего друга, перестал пытаться связаться и предупредил Чую. И все оставят его в покое. И весь мир отойдёт на второй, ненужный план. Дазай мог закрывать глаза на окружающую среду до следующей книги в руках, до длительных часов монтажа, съёмки и построения сценария на очередной литературный обзор. До жалких попыток выдать экспрессию и театральность, необходимую зрителям, жадным до шоу. Капли дождя внезапно забили по стеклу, тонкими дорожками стекая по гладкой прозрачной поверхности. Дазай не смотрел прогноз, ибо не планировал покидать квартиру в ближайшее время точно, несмотря на очевидно заканчивающиеся запасы еды, хотя раньше дождь ему нравился. В данный момент было всё равно. Погодное явление, каковых случалось сотни тысяч. Ничего особенного. Его давно не настигали подобные фазы. Осаму надеялся, что отпустил, и убеждал в том себя чрезмерно успешно. Запрещал предаваться воспоминаниям и слишком долго, углублённо думать — порой это приносило одни проблемы. Рассуждения жрали мозг, отравляли кровь, кололи иглами сердце, делая всё, лишь бы указать на то, по какой причине Дазай носил бинты. Непреднамеренно Чуя своим сумбурным предложением разворошил запутанный клубок, покрывшийся пылью и заброшенный в дальний ящик. Тяжесть мыслей нефтью стекала по черепной коробке, медленно и вязко, и умиротворяющий размеренный шум дождя смывал их, оставляя блаженную пустоту. Окурок от сигареты приземлился в пепельницу, терпкая горечь растворялась на языке. Квартира окрасилась в монохромные краски сильнее привычного. У Дазая глаза не волшебные — самые среднестатистические, хуже даже некоторых помешанных с фантазией и оптимизмом в организме. Глаза Дазая не видели никакого света и не могли искать его в мелочах. Не умели хвататься за блеснувший солнечный луч на капоте машины, за выступившую полупрозрачную радугу на небе, за сладкий запах, повеявший от ближайшей пекарни. Вещать об искусстве, о литературе, разглагольствовать о прекрасном, когда на деле внутри исключительная едкая дыра — изощрённый вид пытки, лицемерия и мазохизма. С другой стороны, люди по природе своей любили посягать на то, что для них предназначено не было. Во многих моментах Осаму лишь делал вид, что считал себя лучше, ведь в действительности чувствовал себя худшим. И маскировка его — улыбки, самоуверенная подача, юмор и насмешливые комментарии. Дверной звонок оглушительным звуком пронёсся по всей квартире, оповещая о незванном госте. Предположительно, галлюцинация затуманенного мозга — на улице шёл дождь, а Дазай никого не звал. Но звонок повторился, на сей раз настойчивее и куда длинее. Кто бы там не стоял за дверью, человек был крайне нетерпеливым. Дазай поднялся с кресла со слабым удивлением и пошёл открывать без задней мысли, безразлично приглаживая растрёпанные каштановые кудри. Выглядел он откровенно не очень, полностью соответствуя статусу затворника: синяки под глазами, не расчёсанные локоны, торчащие в разные стороны, будто пушистое птичье гнездо, растянутая домашняя футболка и штаны, буквально висящие на нём, как лохмотья. Осаму никогда не мог похвастаться крепким телосложением, напротив, граничил с худобой. И пахло от него тошнотворным устойчивым табаком. Правила гигиены хоть не игнорировал, только внешнюю опрятность. Его сомнительную гостеприимность встретили выразительные голубые глаза, смотрящий в упор, упрямо и твёрдо. Чуя стоял на пороге, в красной майке и любимой кожанке. Сжатые от напряжения челюсти выделялись сильнее обычного, рыжие вихри волос от влажности прилипали к вискам и лбу, напоминая по цвету медь. Видимо, попал под дождь, пока забирался на мотоцикл и потом слезал, парковался, добегал к подъезду. В этих случаях снятый шлем не укрывал от падающих с неба капель. Чуя явно спешил. Кожа поалела, покрылась едва различимыми пятнами, грудь вздымалась от сбившегося дыхания. — Какого хуя ты, долбоёб конченный, отрубил телефон? — раздался раздражённый рычащий голос, походивший на рёв дикого зверя, готового вот-вот накинуться на свежую плоть. Дазай застыл, словно ноги вросли в пол, состоящий из жидкого тягучего бетона. И рот приоткрыл, но так и не смог ничего сказать. Хлопал карими глазами, поражённый резко пронзившим грудную клетку теплом. Не будь оцепенения, он бы взгляд даже опустил ниже, проверить, не появилась ли кровоточащая аккуратная рана. Больное воображение играло злую шутку. Зато понимание, резкое, внезапное, посылающее слабый импульс по всему телу, накрыло с головой, как тяжёлая волна утопающего. Дазай скучал. Невообразимо сильно. По голосу Чуи, по его голубым глазам, улыбке, виду, мыслям. По их общению, походам в кафешку, локальному юмору, ночёвкам. От Чуи пахло лёгкими нотками шоколадного парфюма и влажной свежестью дождя. На мгновение посетило глупое наивное желание зарыться носом в рыжие кудри и втянуть аромат полной грудью. Правда, тогда повышался риск получить фирменный взгляд с посылом «ты полный идиот». В целом, Дазай бы даже не стал с подобным утверждением спорить. Губы пересохли, язык сделался неповоротливым и неуклюжим. Дазай понимал, что нельзя вот так молчать, но и наконец спровоцировать диалог не получалось. С появлением Чуи его словно окунули целиком в горячую воду. И бинты намокли, плотно прилегая, и кожа открытая бледная покрылась невидимыми ожогами, и пар витал вокруг, едва не испускаясь из ушей. Осаму не был способен дать точное обозначение этому чувству, которое ударило с размаху под сами рёбра, выбивая из него последний воздух с приходом Чуи. — Так и будешь пялиться? — выдохнул Накахара, подходя ближе. Дождевая капля очертила жёсткую линию челюсти, скатилась к подбородку и упала на грудь, глубоко вздымающуюся от протяжного вздоха. В миг Чуя перестал испытывать неконтролируемую агрессию, как только Дазай появился в поле зрения, точно ему на лоб положили спасительную мокрую тряпку в пик горячки, повышенной температуры. Дазай качнул головой и сделал шаг назад, пропуская. Ладони форсированно пытались пригладить каштановое взъерошенное нечто на макушке. Почему-то вдруг стало стыдно за собственный неопрятный внешний вид перед Чуей. Они и раньше ночевали вместе, видели друг друга в несколько непригодных состояниях, но не до такой степени. Осаму осунулся, синяки под глазами въелись в бледную кожу, причёска давно не видела расчёски, следы голодовки отпечатались на впалых щеках. И ещё повезло, что всё не дошло до полного игнорирования гигиены. В конце концов, пахло от него хотя бы не потом, бинты чистые, новые и волосы не были грязными. — Выглядишь отстойно, — прокомментировал справедливо Чуя, окидывая внимательным взглядом этого лохматого отшельника, подтверждая все догадки и опасения. И всё равно, сердце в клетке из прочных рёбер тягостно заныло при виде Дазая спустя некий период разлуки. — Почему не отвечал на звонки? Я понимаю, что иногда люди от общества устают, но это не повод всех кидать в игнор без предупреждения. Какого хуя, Дазай? Он опустил голову, словно нашкодивший домашний питомец, и повернулся заваривать чай. На самом деле, для создания иллюзии какого-то занятия. Чтобы руки попусту не болтались по бокам бёдер. Дазай понятия не имел, что ответить на вопрос Чуи, как донести информацию и при этом не раскрыть нежелательные подробности. Пускай и тщательно отработанное поведение, его незаменимая извечная броня, полная надёжности в обычные дни, трещала по швам. Куски валялись на полу, хрустели под ногами в мягких тапочках и врезались в уши надоедливым звоном. Чуя собственными ногами топтался по обломкам дазаевской защиты, ничуть не предавая тому значения, не зная даже о таком. А Осаму наблюдал, и слышал, и ком в горле сглатывал, не представляя, куда себя деть. — Это из-за моего предложения? — озвучил Чуя теорию, мутным дымом скользящую между ними по воздуху практически на осязаемом уровне. Конечно, Чуя догадался. Другого и ожидать было нельзя. Он никогда не создавал впечатление человека глупого и чересчур поверхностного. — В чём твоя проблема, а? Я думал, что ты из трусов вылетишь, лишь бы поучаствовать в создании будущего шоу. Ты на моей книге неплохо поднял активность в соцсетях, разве нет? Я не требую ничего внушительного, просто... Помоги мне немного. Выслушай, подредактируй, укажи на то, что не видят мои замыленные неопытные глаза. Пожалуйста. Дазай повернулся туловищем наполовину и удивлённо моргнул, стискивая в пальцах две кружки. — Это же фраза из моего обзора? Предпоследняя... — Я пересматривал его, — не скрывал Чуя. — Ну, после того, как мы начали общаться... Ты не такой уж идиот, знаешь. Иногда даже дельные вещи говоришь. Полезные. Дно чашек тихо звякнуло, приземлившись на столешницу. Толстый слой напряжённой атмосферы между ними покачнулся и, аки проткнутый иглой шарик, выпускал воздух из образовавшегося отверстия. Дазай рассеяно вытащил коробку с чёрным пакетированным чаем, блуждая взглядом где-то в стороне, лишь бы не сталкиваться с чужим выражением лица. — Чуя, я был бы рад помочь, но... Я больше не работаю с книгами. Накахара вскинул брови в недоумении, поставив одну руку на бедро. — Ты книжный блогер. И ты дрочишь на литературу больше всех, кого я знаю. Ты не можешь не работать с книгами. — Верно. Я не работаю с книгами в плане... Над их созданием. Я критикую исключительно готовые продукты. То, что уже стоит на полках. Самостоятельно в создании литературы я не участвую. — С чего бы? — Если я не могу быть лучшим, если мне, сколько не работай, не сравниться с людьми, которым действительно повезло родиться талантливыми, то и смысла стараться нет, — отмахнулся Дазай, деланно безразлично ведя плечами. Кнопка электронного чайника наконец щёлкнула, оповещая о том, что вода вскипела. Кипяток полился в кружки, за чем последовали пакетики чая. Бытовые действия помогали расслабиться и сохранять холодный рассудок. Насколько вообще возможно. — Да почему ты так категоричен?! — взорвался моментально Чуя, не понимая. Терпеть не мог это дерьмо. Ему всю юность, с момента решения стать писателем, носом тыкали, что для этого нужен талант, что у Чуи ничего не получится и вообще увлечение книжками его — трата времени, бесполезная и дурная. Чуя показывал ублюдкам средний палец, отгородился от собственных родителей и оборвал связи со всеми, кто не верил, кто препятствовал и пытался помешать реализовать давнюю мечту. Чуя упёртый, всегда таким был. Если что-то решал, то непременно добивался. Единственный человек, кто поддержал подобное рвение в тяжёлый период — Гоголь. А Дазай, его Дазай, который всегда поддерживал, улыбался, говорил дельные вещи под слоем язвительного сарказма и буквально горел литературой, внезапно выдал абсолютный бред про талант. Дазай посмотрел в голубые глаза, пылающие непониманием, злостью, упрямством, и не сдержался, срываясь тоже. Только не вспышкой гнева, нет: голос у него негромкий, но сломленный, будто пара равнодушных ног топталась по осколкам разбитой вдребезги стеклянной вазы. С сегодняшнего дня, похоже, это новая привычка Чуи. Разбивать, притаптывать, толкая в кипяток, а потом вытаскивать с появившимися невидимыми ожогами и нежно поглаживать каждый. Брань из его уст лилась бы всё равно, однако тут важны не слова — действия, прикосновения ласковых подушечек пальцев. — Потому что я завидую, — сорвалось неожиданно откровенное признание с уст. — Этому Достоевскому, который реально ходячий талант, который пишет отличные книги, и получает за это деньги и одобрение читателей. Я смотрю на него и понимаю, что он — это лучшая версия меня из какой-то параллельно вселенной. Завидую тебе, ведь ты способный. Тебе бы больше опыта и хорошего редактора, и ты действительно станешь дико успешным. Я смотрю на других писателей, читаю их работы, и просто не могу не сравнивать себя с ними, потому что они лучше меня, востребованнее, насыщеннее пишут, вызывают эмоции. На фоне них я ещё большая бездарность. И в то же время я смотрю на некоторых, кто пишет просто какой-то второсортный мусор, но это издаётся, это продаётся. Они объективно хуже даже меня, но им просто повезло. Всё, на чём держится их успех — чёртово везение. И я снова завидую, потому что даже у них получилось. Даже их признают, а я всё также никто как писатель. Чуе не повезло надавить на болевые точки в период меланхоличной фазы, не повезло почувствовать лавину мыслей в голове Дазая, которые он никому не доверял ранее. У них с Фёдором никогда не происходили душевные откровенные разговоры, а больше друзей Дазай никогда и не имел. С детства закрывался ото всех, зарывался в свои книги, горел мечтой стать похожим на любимых авторов. Родители смотрели скептически и пренебрежительно, выплёскивая яд из губ, и Дазай пытался доказать, что они ошибались, что он способный, что может чего-то добиться и стать успешным. Пытался, по правде, по сей день, хотя те и давно умерли. — Сколько бы я не развивался и сколько бы не убеждал себя, что главное стараться, стараться, стараться — я всегда останусь «недостаточно», — поставил он точку на выдохе и резким движением схватил пачку сигарет, вытаскивая очередную. Когда-нибудь в будущем его лёгкие припомнят ему частое курение. Чуя ошарашенно приоткрыл рот, прикипев взглядом к сгорбленной фигуре Дазая, нервно курящей рядом с окном. Приехав сюда ни с того ни с сего, под дождём, накалом эмоций, Чуя совершенно не ожидал получить столько искренности за день. И что самое дискомфортное — не знал, что с ней делать. Словно в ладони передали какую-то баснословно дорогую вещь, только хуже, куда хрупче. Практически любую вещь снова вполне реально купить, но вот добиться от Осаму откровенний на уровне фантастики. Чуя понял уже давно — Дазай не из тех, кто изливал душу, делился переживаниями и умел в принципе получать помощь и поддержку. Скорее, закрывался, прятался, точно загнанный в угол зверь, пытающийся показывать когти вопреки незавидному положению. Когти эти вырывались, превращаясь в выбеленную улыбку. — Погоди, ты... Ты собирался стать писателем? — глупо выдавил Чуя внезапно севшим голосом. — Мой прошлый псевдоним Сюдзи Цусима, — Дазай кивнул и с недоброй усмешкой отследил то, как Накахара нахмурился, силясь вспомнить. — Ты не знаешь. Не удивительно. У меня ничего не получилось. Я провалился с крахом. Мои родители всегда твердили, что у меня нет никакого таланта, что светит мне исключительно бедность. Но я всё равно был воодушевлён темой писательства. Амбициозный идиот с отсутствующей кнопкой «стоп». Я поступил на филолога, всю сознательную жизнь писал и дорабатывал свои рукописи. Первая моя книга нормально не распродалась, вторая провалилась ещё на этапе предзаказа, а за третью даже не взялись. Новая информация о Дазае бережно расфасовывалась и скрывалась в недрах сознания, пускай и отдавала тупой ноющей болью в висках. Чуя очень старался всё переварить и принять в кротчайшие сроки. — И ты переквалифицировался в книжного блогера? Чтобы хоть так работать с книгами? Ты... — Самоотверженный дурак? Ни на что не способное ничтожество, даже на то, чтобы принять поражение и жить дальше? Я знаю. Спасибо, наслушался. — Нет. Ты... — Чуя тяжело сглотнул, не зная, как подобрать слова, как выразить все те чувства, что клубились в груди роем. В конце концов, он ступил на пару шагов ближе и осторожно и одновременно надёжно обнял Дазая сзади, прижавшись щекой к напряжённой спине. — Ты невероятный. Плечи Осаму расслабились, опустились, живот под ладонями Чуи медленно пропустил глубокий вдох и выдох через грудь. Из него, казалось, постепенно выветривался накопившийся стресс, будто сигаретный дым, витающий едва заметно над потолком, который Чуя самостоятельно выжимал своими руками. На мгновение почудилось, что пол под ногами рассыпался, заставляя хвататься за подоконник цепкими пальцами с надеждой на спасение. — Что ты... — Я серьёзно, — молниеносно перебил Чуя, вдавливаясь в спину Дазая щекой и жмурясь. — Тебе не повезло, это хуёво, но это также не значит, что ты бездарность. Так сложились обстоятельства, понимаешь? И ты всё равно продолжаешь быть настолько преданным своему делу, даже с такими убеждениями. Ты пытался до последнего. Не думаю, что большинство людей вывезли бы. Я не видел твои тексты, но уверен, что ты потрясающий. Соавторство со мной сразу даст толчок, потому что аудитория у меня уже есть. Тебе не хватает только немного удачи и читателей, раскрутки. Я дам тебе сцену. Расчищу дорогу, чтобы мы прошли вместе, чтобы ты смог наконец заявить о себе и блистать, Дазай. Если я и позволю кому-нибудь притронуться к моей рукописи, то только тебе. Ты единственный, кому я могу доверить мне помочь. К чёрту редактуру. Давай напишем книгу вместе. В твоих руках моя идея заиграет новыми красками. Осаму повернулся к Чуе лицом, втискиваясь поясницей в подоконник, приносящий малую иллюзию опоры. Ещё секунда и можно было смело падать в обморок. Голубые глаза Чуи растаяли — в них не считывалось и намёка на прежний ледяной айсберг, исключительно огненная решимость и несокрушимая уверенность в произнесённых словах. Языки пламени облизывали Дазая целиком, сжигая бинты на теле и заставляя почувствовать характерный запах плоти, своей плоти, покрытой невидимыми повреждениями кожной ткани и вполне видимыми увечьями. — Я... Я сомневаюсь, что сумею... — Не отказывай сразу. Подумай. Мы ещё вернёмся к этому разговору. Дазаю не осталось ничего, кроме как оторопело кивнуть.

***

Попсовая негромкая музыка размеренно заливала салон машины, словно расслабленно покачивающиеся волны с пушистой морской пеной. Гоголь, откинувшись на спинку кресла спереди, напевал себе под нос и постукивал кончиками пальцев по колену, практически не отрывая взгляд от сосредоточенного на дороге лица Достоевского. В его руках руль превращался в продолжение конечностей, машина в единый работающий организм, а металлические запчасти и твёрдые резиновые колёса — в органы. Он вёл машину легко и естественно, мягко вписывался в каждый поворот и совсем не обращал внимания на духоту внутри, даже с исправным кондиционером, от чего сразу считывался немалый опыт в вождении. Дазаю страшно хотелось курить. Бинты от пота неприятно липли к спине, и всё равно от них избавляться не собирались, пусть и лето в этом году особенно разошлось. Чуя, сидящий рядом, судя по вынужденно беззаботной разваленой позе, полностью разделял подобное настроение, однако стойко держался из уважения к друзьям. Бледная веснушчатая кожа покрылась слабыми красноватыми пятнами, вдоль оголённой шеи без намёка на привычный чокер скатилась капля пота. Дазай отвернулся к окну, уставившись на виды природы за ним, дабы не продолжать пялиться. Самое время в разгар июня отправиться в небольшой отпуск в загородный дом у берега моря к матери своего давнего университетского товарища. Адель, мать Фёдора, была в прошлом несказанно популярной и известной музыканткой, у которой гастроли по разным странам — сущая обыденность. В частности, она любила посещать Азию, потому Фёдор часто бывал здесь и до переезда, смог выучить язык, причём не только японский, и адаптироваться к культуре и климату. В какой-то момент Адель окончательно осела вместе с сыном в Японии, оставила приевшуюся карьеру, купила домик на берегу моря, о котором мечтала многие годы, и жила в своё удовольствие, рисуя картины на заказ и продавая лимитированные уникальные парфюмы личного производства. Дазай искренне считал, что таких людей в природе не существовало, пока лично не встретился с Адель и не посетил её дом ещё в университете. Вообще, теперь он называл семью Достоевских чистым феноменом. Трасса постепенно начала переходить в обычную дорогу, а затем перетекла в выложенную камнями и залитую бетоном специальную тропу с выделенным местом под парковку. В конце концов, разумеется, у Адель имелась личная машина. На улице в нос сразу ударил свежий воздух и морской бриз, щекочущий ноздри. И никаких выхлопных газов, моторов, никаких высоток и шума, грязи города. Лишь умиротворяющий шёпот моря, ленивые волны, зелень вокруг и мелкий песок, практически белый. И перед глазами аккуратный, не очень большой двухэтажный домик из дерева снаружи, выкрашенного белоснежной краской, с нежно-голубыми ставнями на окнах и вазонами пышных бушующих цветов. Крыльцо по всему периметру вокруг дома накрывал навес, спасающий от дождя или яркого беспощадного солнца. — Нихуя себе... — протянул ошарашенно Чуя, вытаращившись на постройку перед ними. — Я, конечно, знал, что ты мальчик с золотой ложкой в заднице, но не до такой же степени! — Не драматизируй, — цокнул языком Достоевский, закрывая дверь машины, пока Гоголь подхватывал их вещи из багажника. Чего-чего, а физической силы у этого оболтуса с шилом в одном месте не занимать. — Ты не имеешь никакого права говорить мне такое, когда мы стоим на территории ёбаного дома на берегу моря, и при этом позади нас твоя Мазерати, стоящая, как половина моих органов. — Хватит завидовать моему шикарному мужчине и шевелите булками резче, — усмехнулся Гоголь, показательно целуя Достоевского в щёку с максимально довольным выражением лица, после чего засеменил к широким ступеням, позволяющим попасть на подъём дома. Чуя со всем возможным, насколько позволяли актёрские навыки, отвращением и пренебрежением закатил глаза, наклоняясь за собственным рюкзаком. Дазай рядом хихикал, сдерживая откровенный смех, и вместе с остальными направился в кои-то веки заселяться. Затёкшие в длительной поездке мышцы нещадно, неприятно, мерзко тянули и побаливали. Ягодицы вовсе, казалось, онемели и перестали ощущаться. Игнорируя наличие дубликата ключей, Фёдор воспользовался дверным звонком, быстро поправив воротник угольной рубашки с укороченными рукавами. Так было всегда: сколько Дазай с ним знаком, Фёдор безмерно уважал мать и никогда не говорил о ней в негативном окрасе. Более того, не позволял говорить в его присутствии и окружающим. Не то, чтобы о них слишком активно судачили, но не стоило забывать, что Достоевские относительно известны по сей день, учитывая ошеломительную карьеру Адель в прошлом и нарастающую популярность Фёдора в настоящем. Им открыла женщина не намного ниже самого Достоевского. В светлом платье выше колена с цветочным узором, обвивающем бретельками изящные точёные плечи. Её тёмные шелковистые локоны крупными завитушками спадали на грудь и спину, и глаза, абсолютно идентичные глазам родного сына, блестели от нетерпения и несдержанного энтузиазма. На ней совсем не наблюдалось никакой косметики — на молочной коже кое-где проступали морщины, особенно в области лучезарной улыбки и около глаз. И хоть Адель и являлась завораживающе прекрасной женщиной, родившей достаточно рано, годы всё же брали своё. В прочем, природному обаянию и немыслимому добродушию это нисколько не препятствовало. — Проходите, проходите скорее, я вас уже заждалась, — прощебетала Адель, не дав Фёдору ступить и двух шагов лишних — сразу заключила в крепкие материнские объятия, сдавливая тонкими руками едва не до хруста костей. — Я тоже скучал, мам, — улыбнулся Фёдор уголками губ и погладил растрогавшуюся женщину ладонью по спине. — Дазая ты уже знаешь. Это Николай Гоголь, мой молодой человек. Я о нём рассказывал, фото ты видела. А это Накахара Чуя — мой хороший знакомый, лучший друг Коли и по совместительству Дазая. — Приятно познакомиться, — отрекомендовался Чуя, услышав своё имя, и накренил голову в знак приветствия. — Приятно наконец увидеть вас вживую, — отозвался следом Николай, предварительно поставив сумки на пол для удобства. По нему с виду и не скажешь, но Чуя был уверен, что Гоголь страшно переживал и нервничал, боясь не понравиться матери возлюбленного. Вопреки всем опасениям, Адель отлепилась от Фёдора и моментально обняла Гоголя, тоже крепко и безгранично счастливо. Удивительно, как у неё от улыбки ещё не треснули скулы. При этом, она выглядела совершенно искренне, безудержно, нисколько не наигранно и не жутко, как иногда случалось, когда люди намеренно выдавливали из себя улыбку до последнего. Картина в общем со стороны предстала в довольно комичном свете, учитывая, что как раз Николай внушительно выше Адель, и всё равно замер от неожиданности, словно в миг превратился в каменную статую, либо огромную куклу с застрявшим с берега песком в шарнирных суставах. — Я тоже очень рада наконец увидеть избранника моего Феденьки не на фотографиях, — Адель легко потрепала неловко улыбнувшегося Гоголя по щеке, и уверенно переместилась к Чуе, не прекращая энергично знакомиться с новоприбывшими. Он уже было испугался, что и на него обрушится вся сила материнских объятий, однако ограничилось вежливым пожиманием руки. Вздох облегчения едва удалось сдержать — такие люди зачастую не замечали, что окружающих ставят в несколько некомфортное положение, ибо сами ничего не стеснялись. — А я уже не нужен, да? Не настолько желанный гость? — театрально заныл Дазай, не получивший в свой сногсшибательный адрес толком никакого внимания. — Ох, нет, ты чего? Тебе я всегда рада, Осаму, — Адель покачала головой и легко пригладила растрёпанные шоколадные кудри, для чего ему пришлось немного наклониться. Никаких возмущений дальше не последовало, только удовлетворённое выражение лица. Тяжело было крутить носом на очаровательную нежность Адель. И что-то подсказывало, что эта женщина прекрасно осознавала мощь её интонации и слов, чем не стыдилась периодически пользоваться. Внутри дом, в принципе, целиком и полностью отражал сущность хозяйки: такой же уютный, светлый и заставленный всевозможными вещами, картинами, цветами. Мягкая мебель, белый кухонный гарнитур, пушистый махровый ковёр, — казалось, к его приятному ворсу можно прижиматься, потеревшись щекой — и семейные фотографии в рамочках. Гостиная с диваном, телевизором и полками со всякой всячиной соединялись вместе с кухонной зоной, справа от входа. Никаких ненужных стен, их разделял лишь небольшой выступ пола для кухни. На втором этаже разместились две спальни и ванная комната. Жилище в основном рассчитано на Адель и посещение Фёдора, разумеется. И пока Фёдор с Гоголем уже вовсю перетаскивали скудные вещи в выделенную для них вторую спальню, Дазай с Чуей толпились в части гостиной на первом этаже. — Я могу постелить вам футон. Каждому свой, чтобы обидно не было. Или кому-то достанется диван. Вы уж решайте честно, мальчики. — Да не беспокойтесь, — отмахнулся Дазай, доставая из сумки полотенце, собираясь сразу принять душ после душной поездки и заодно сменить бинты. С медицинскими лентами на теле ему необходимо принимать душ раньше или позже всех, иначе процесс затянется надолго. — Диван раскладывается? Адель снова улыбнулась. — Да, конечно. — Ну вот и славно. Поспим вдвоём на диване. Вон какой вместительный. Не нужно никаких футонов нам искать и таскать. — Поспим? На диване? Вместе? — переспросил Чуя, заторможено хлопая ресницами и пялясь на Дазая, как на восьмое чудо света. Параллельно Адель двинулась в зону кухни, планируя закончить приготовления к совместному ужину. Раньше она готовила, по правде, не очень, по рассказам Фёдора, потом, получив возможность спокойно проводить деньки в домике около моря, училась и улучшала навыки. В первые разы её блюда Дазай мог назвать сносными, вспоминая университетские годы, а сейчас был уверен, что выйдет потрясающе вкусно. — Ага, вместе. Не бойся, твой член не отвалится от того, что ты поспишь на одном диване с мужчиной, — насмешливо фыркнул Осаму, закинув на плечо чистое полотенце и сменную одежду. — Я грёбаный гей, Дазай. От присутствия мужчины в ограниченном пространстве мне-то точно хуже не станет. — Ах, да. Тогда не бойся, твой член не встанет от того, что ты поспишь на одном диване с мужчиной. Дазай ухмыльнулся, отсалютовав от виска, и поднялся по ступенькам на этаж выше, наконец отчалив в единственную ванную комнату. — Беру слова назад. Ограниченное здесь не пространство, а ты, кусок долбоёба, — Чуя нахмурился, показав в спину ублюдка средний палец. Юморист нашёлся. Услышав тихие смешки от Адель, возившейся с моти с клубничной начинкой, он поспешил притвориться чересчур занятым своими вещами, стараясь не думать о том, что их приватный, не самый приличный в мире разговор слышали от и до. Но, на самом деле, за что Адель особенно любила принимать у себя в гостях Дазая — его умение рассмешить в любых условиях. Вскоре к ужину спустились местные голубки вместе с вымытым Дазаем, ощущающим себя заново родившимся. Устроившись рядом на стуле, Чуя старательно не поднимал глаз на виднеющиеся на бледной коже, не скрытой бинтами на лице и верхней части шеи, капли воды, стекающие с мокрых потемневших волос. Хотелось иррационально смахнуть их пальцами, отследить, как очаровательно распушатся непослушные, вечно неуёмные кудряшки. Выбрасывая из мыслей всякие глупости, Чуя сделал щедрый глоток прохладного свежевыжатого сока, переключаясь на стоящие на столе различные блюда. Адель действительно постаралась над сервировкой: нарезала фигурно фрукты, приготовила моти, лапшу удон с мясом, салат со свежими овощами, видимо, своими, с грядок и теплицы на заднем дворе, завернула аккуратные рулетики из толстых листов нори с рисом и рыбой. От обилия яств разбегались глаза, желудок жалобно и ноюще урчал, тянул, подначивая поскорее снабдить восхитительно пахнущей пищей. Потому в приоритете первоначально стояли далеко не светские разговоры. Тем не менее, когда все потихоньку утолили голод, обсуждения и расспросы вспыхнули с новой силой. Не привыкших к такой манере поведения, Адель порой, честно говоря, немного выматывала. Энергичная, громкая, экспрессивная женщина — она не скупилась в выражении эмоций, хваталась за любую тему, перескакивала с одной на другую, всегда имела запас собственных историй, которыми не прочь была поделиться. Гоголя сметало лавиной чужого любопытства и, к счастью, периодически Фёдор приходил на помощь, отвечая матери на всё подряд. Либо не отвечая, если не считал нужным. Адель, в прочем, нисколько не обижалась, сразу понимала, в какую тему лучше не влезать, и с завидной скоростью переходила на следующую. Её интересовало всё: когда познакомились, при каких обстоятельствах, как решили съехаться, как долго Чуя занимался писательством, как они с Гоголем подружились. А стоило Адель заикнуться, что она начинала ознакомляться с книгой его авторства, посмотрев обзор Дазая, как Накахара чуть не подавился куском груши в глотке. — Я и книги Феденьки читаю, все-все. Я победила даже Колю в фантастве, — Адель посмеялась, отпивая сок из стакана. Ожидаемо, от нескончаемой болтовни пересохло во рту. — Доста? Вы серьёзно? — удивился Чуя, выгнув бровь. — Не подумайте ничего такого, просто... Мне они тяжеловаты. Вас подобная литература в тоску не вгоняет иногда? — Почему же должна? Люблю, когда искусство без приукрашивания, когда вынуждает задуматься, переосмыслить. К тому же, я читала все рукописи Феди, самые первые и пробные в том числе. Ну, из того, что он мне показывал. Не могла не читать. Я ведь мама, — Адель пожала плечами, набирая палочками лапши из тарелки. Так естественно и расслабленно, как само собой разумеющееся, будто для неё подобная истина настолько очевидна, что не нуждалась и в озвучивании. Дазай с Чуей синхронно посмотрели друг на друга с понимаем дела. И это тонкой нитью протянулось между ними, связало, натягивая нечто необыкновенно прочное и сокровенное, особенное. То, что знали и могли досконально испытать лишь они. По окончанию ужина, все единогласно поддержали идею вечера кино, устроившись на удобном мягком диване. Выбор пал на фильм с неплохим рейтингом на сайте, с современностью, элементами драмы, экшена, боёвки. Подобные нравились Адель, Чуе и Гоголю, Достоевскому было откровенно плевать, что смотреть, а Дазая никто не спрашивал. Вначале он, предлагавший комедию, бурчал и придирался, называя картину скучной, однако через минут двадцать сам с интересом таращился в экран, охваченный динамичным сюжетом. Напоминало комфортный, уютный семейный вечер. Приятное расслабленное воспоминание, которое будет всплывать в памяти в трудные моменты и вызывать улыбку, желание вернуться, оказавшись на том же диване в славной компании. Прошло уже больше половины фильма, когда на экране всплыли неожиданные фрагменты с военными эпизодами. Выяснилось, что у второстепенного персонажа посттравматический синдром, как у бывшего солдата, и зрителям продемонстрировали его сны, крутящиеся вокруг прожитых моментов в прошлом. Люди в форме сжимали в руках автоматы, падали за ограждения и баррикады, пачкаясь в грязи, лишь бы не умереть на месте, по выжженной земле медленно ездили танки, передвигая массивными «гусеницами», повсюду разлетались куски почвы, вырванной плоти, каких-то конечностей, вздымались в воздух груды пыли. Истошные крики умирающих военных, множество жалобных, слившихся в унисон, голосов в палатке с военным госпиталем, оглушающие громкие взрывы, разрывающие целые участки земли в клочья. Гоголь внезапно замер, крепко вцепившись пальцами в руку своего парня, и вперил немигающие стеклянные глаза в экран телевизора, не в силах оторваться от созерцания чистой человеческой жестокости. Обыденное выражение лица с лёгкой хитринкой и улыбкой моментально слетело, будто покрылся трещинами и разлетелся фарфор, приклееный к коже. Чуя среагировал первым. Резко дёрнулся, схватив пульт, лежащий на кофейном столике, и нажал на спасительную красную кнопку. Звуки стихли, картинка отключилась, представая чёрным полотном без открытого сайта с фильмом. — Коль... Эй, Коль, ты как? — осторожно спросил Чуя вкрадчивым тоном, подходя к Гоголю и касаясь его напряжённого до жути плеча. — Всё... Всё в порядке... — ответили ему надломленным хриплым тоном. Фёдор оперативно поднялся с дивана, придерживая Гоголя под спину, давая точку опоры, возможность сохранять равновесие. — Нужно на свежий воздух. Я выведу Николая на улицу. — Что? — глупо хлопнул глазами Чуя и в следующий момент вспыхнул за секунду. — Какого хрена? Это мой лучший друг. Предлагаешь мне бросить его в ёбаной истерике? Достоевский устало вздохнул, излишне бережно приглаживая ладонью белокурые локоны на макушке возлюбленного, который, похоже, уже не вслушивался и не различал их разговор, не понимал, в чём суть, витая в мыслях и попытках как минимум нормально вдохнуть воздух. — Сейчас споры ни к чему. Поверь, ему же будет лучше, если пойдёт кто-то один. Если хочешь, можешь ты выйти с ним на улицу. Я не думаю, что он возражал бы. Чуя протяжно выдохнул, прикрывая ресницы и неспешно покачивая головой. Ладони, доселе сжатые в кулаки, постепенно расслабились, безвольно повиснув на уровне бёдер. Дазай, стоящий за спиной Чуи, облегчённо хмыкнул. Провоцировать всякие обсуждения действительно лишнее, особенно учитывая, какой у Накахары иногда вспыльчивый характер. — Нет. Нет, лучше ты. Прости, переволновался. У меня с контролем эмоций явно хуже. Раз вы встречаетесь и живёте вместе, то пускай вы оба привыкнете справляться с такими ситуациями сразу. Позаботься о нём, ладно? Сделаешь хуже — шею сверну. Наверное, не стоило говорить подобное Фёдору при его матери, подскочившей от переживаний и совершенно не знающей, чем помочь, но в порыве эмоций Чуя толком не мог держать себя в руках и тем более управляться с речью. В конце концов, Фёдор молча кивнул и аккуратно повёл Николая на улицу через боковой дополнительный выход, надёжно придерживая за талию. Конечности Гоголя стали ватными, язык пересох и прирос к нёбу, неверные ноги едва переставлялись. Голову словно залили свинцом — настолько тяжёлой та ощущалась. Увиденные картинки, тревожные, вязкие, мутные, как тёмное грязное болото, стекали по стенкам черепа, отпечатываясь на веках. Убийственные смертельные звуки, звуки войны, гудели в ушах, не давая пробраться окружающей обстановке. У него получилось вдохнуть полной грудью только на улице. Николай тут же подавился воздухом, сбигаясь пополам и прижимая вспотевшую ладонь к губам, мокрым от слюны. Прохлада летнего вечера отрезвляла, покрывая спину под тонкой футболкой мурашками. Гоголь обессиленно осел на крыльцо, судорожно хватая ртом воздух, и Достоевский упал перед ним на колени, осторожно обхватив ладонями щёки. Установил зрительный контакт, глаза в глаза, притягивая внимание своими необычными, яркими даже в ночи аметистами. — Смотри на меня. Слышишь? Давай, не отвлекайся. Вдох. Сделай вдох, душа моя, — без приказного тона, но твёрдо и уверенно прошептал Фёдор, словно здесь был кто-то помимо них, словно кто-то вообще мог их услышать и словно это что-то бы дало. Николай повиновался. Потому что это Фёдор. Он доверял ему больше, чем самому себе. Фёдор не сделает больно, с ним безопасно. Грудная клетка поднялась, живот втянулся, набирая в лёгкие воздух. — Молодец, — похвалил Достоевский, одобрительно кивая. — Теперь выдох. Медленно. Выдох. Гоголь сгорбился, послушно выдыхая. Они повторяли процедуру несколько раз, пока бешеный ритм беспокойного сердца не стабилизировался, органы перестало так болезненно и жёстко сдавливать, пока Николай снова не вернулся к реальности, сфокусировавшись на родных глазах напротив, горящих нескрываемой заботой. Внешне Достоевский не менял выражение лица и казался абсолютно собранным, спокойным, хладнокровным, но Гоголь видел, знал, чувствовал — волновался и заботился ведь на самом деле. Выдавали его настрой и подрагивающие кончики пальцев на бледных холодных от ветра щеках, и неровная неудобная поза, и еле различимые колебания голоса. И разлилось внутри нечто тёплое и согревающее, будто Гоголь проглотил раскалённые угли. Или, что менее сомнительно по формулировке, сделал щедрый глоток ароматного горячего чая. Ещё через минуту Гоголь развалился на деревянном полу, улёгшись затылком на колени Фёдора, пока тот перебирал длинные белоснежные локоны. — Странно, наверное, да? — отозвался Николай, уставившись в потолок, и на губах не было и тени улыбки. — В смысле, прошло много лет. Мы с мамой очень давно переехали в Японию. Когда отца убили на войне, я толком и не мог осознать, что такое смерть. И до сих пор реагирую так. Я ведь сильно вырос. Разве это правильно? — Правильно ли испытывать страх? — уточнил Достоевский, вскинув бровь. — Вроде того. Я по-прежнему шарахаюсь слишком громких звуков. Хотя сам и стал слишком громким. Смешно, правда? — Нет. Совсем нет. Не странно и не смешно, — Фёдор покачал головой, зарываясь пальцами в шелковистые волосы Гоголя. Прикосновения успокаивали, заземляли. Причём, сразу обоих. — Вы были вынуждены переехать. Ты видел и слышал то, что не должен в принципе видеть и слышать ребёнок. Я думаю, тебе стоило бы обратиться к специалисту с подобной проблемой. — Я пробовал. Мать водила меня к психологу после переезда в Японию. Мне помогло, разве что, пройти сильные панические атаки. Теперь так, случаются психозы, если прямо надавить. Сомневаюсь, что горю желанием соваться к врачу снова. Это... Это не вылечить, мне кажется. Такое никогда не забудется, — Гоголь перехватил руку Фёдора, заглядывая в его лицо. — Не ищешь ты лёгких путей, Феденька. И сдалось оно тебе? — Не говори так, — фыркнул Достоевский, нежно обвивая чужое запястье с проглядывающимися ниточками синюшных вен. Затем прижался губами к внутренней стороне ладони, поцеловал подушечки пальцев, костяшки. Николай слабо вздрогнул — довольно чувствительная зона. Всегда нравилось, когда Фёдор так делал. — Понадобится — буду сидеть с тобой и успокаивать каждый день. — Меня не так просто ввести в транс, вообще-то, — улыбнулся Гоголь, вяло, но искренне. — Сделаю всё, чтобы так оставалось и дальше. Фёдор наклонился, мягко прихватывая розоватые влажные губы собственными. Целовал медленно, в сравнении с их обычным состоянием практически невинно, не привнося ни капли остроты, давая вспыхнуть в желудке исключительно всепоглощающую абсолютную нежность. Гоголь поддался ближе, вплетая пальцы в чёрные волосы, и позволил умиротворяющим волнам подхватить тело, ласково омывая тёплой водой. Его океаном, его морем, его тихой гаванью являлся Фёдор. — Пойдём в спальню. День выдался насыщенным. Нам лучше отдохнуть и выспаться как следует, — Достоевский отстранился, напоследок любовно чмокнув в лоб. Вернувшись обратно в дом, их встретили три пары встревоженных и одновременно понимающих глаз. Скорее всего, Чуя успел обрисовать положение дел в общих чертах — и хорошо, не придётся ничего дополнительно пояснять. — Коль, ты как себя чувствуешь? Заварить тебе зелёный чай, может? — Адель подошла к парням, поглаживая Гоголя по плечу. — Нет-нет, спасибо за беспокойство. Я... Устал, вот и всё. Пойду посплю, — Николай выдавил кривое подобие улыбки, поднимаясь вместе с Фёдором наверх. Оставшаяся часть компании убрала окончательно после их ужина и посиделок, обменялась пожеланиями спокойной ночи и также разошлась по своим местам. Чуя взял со стула висящие на спинке шорты и майку, в которых собирался завалиться спать, и закинул на плечо в тандеме с полотенцем. — Я пойду в душ, ты пока подготовь постель. Всё равно делать тебе нехуй. — Надеюсь, под словосочетанием «подготовь постель» ты имел в виду меня голого? — Дазай ухмыльнулся, лукаво прищурившись. — Не сдалось мне домогаться до твоей тощей задницы. — Правда? А вот твоя подкачанная вполне сексуальна. — Что? — Что? Чуя привык, честно. У Дазая входило в привычку строить из себя конченного придурка, потому слова его требовалось делить на два и не верить никаким провокационным фразочкам. Тем не менее, перед походом в душ Чуя затормозил, обдумывая, что порывался сказать. Дазай, будто ничего не заметил, продолжил сбрасывать на диван подушки. — Ты не удивился, когда Коля сорвался. Знаком с паническими атаками? — Чуя вопросительно хмыкнул, повернув голову к нему. Дазай усмехнулся, как-то недобро, не весело, не искусственно, как порой случалось. — Вполне. Поняв, что ждать деталей бесполезно, Чуя кивнул и направился в ванную комнату на втором этаже. На этом разговор закончился. Ночью было душновато, из-за чего тонкий плед благополучно выкинули на пол. Первоначально Чуя спал достаточно крепко, позже принялся ворочаться: диван после удобной мягкой кровати в квартире казался неудобным, горло пересохло, будто из тела выкачали необходимую жидкость, воротник майки покрылся потом. Рука, раскинутая в бок, вынудила сознание проясниться полноценно, ведь не нащупала чужого тела поблизости. Чуя распахнул сонные глаза, перемещаясь в сидячее положение. Осмотрелся. Дазая действительно не было в гостиной, даже в зоне кухни. Странно. Чуя точно помнил, что засыпали они вместе. Поставив ставку на туалет, Чуя выждал минут пять, привалившись спиной к подложенной повыше подушке, после чего всё-таки поднялся на поиски пропавшего соседа по дивану. Приоткрытые в комнате окна особо не спасали, зато на улице стало значительно легче. Прохладный ветерок приятно ласкал кожу, остужая и позволяя забить грудную клетку щедро втянутым сквозь ноздри воздухом. Тишина ночи прерывалась ленивым шумом моря, шелеста травы и растений. Лунный свет падал на песок, превращая его в чистое рассыпчатое серебро, и отражался от поверхности морской глади. Почувствовав лёгкую сюрреалистичность, словно такая картина не могла бы происходить с ним, Чуя шагал дальше, к воде. Ноги вели немного неповоротливо и вяло, ибо сонливость не ушла до конца. Напротив бокового выхода, где сидели Фёдор и Гоголь вечером, берег постепенно переходил в землю с деревьями, кустами и травой. На огромном плоском камне обнаружилась скрюченная одинокая фигура. — Чего сидишь тут один? — поинтересовался Чуя, падая на камень к вздрогнувшему от неожиданности Дазаю. — Не спится. — Тоже слова Адель не отпускают? Чуя понимающе улыбнулся краешками уст, заметив напряжённую позу Дазая с подтянутыми к груди коленями. Подбородок устроил на них, пока каштановые кудри ласково трепал ветер. И лицо такое каменное, каплю печальное. Чуя скользнул взглядом по морю, не желая смущать и пялиться. — В детстве меня считали способным ребёнком, знаешь, — вдруг тихо подал голос Дазай. — Потом я вышел в реальный мир и понял, что не талантливый ни на грамм, и что с по-настоящему способными, грамотными людьми мне не сравниться. — Ты безосновательно себя в грязь вгоняешь и закапываешь. Забей на старпёров, ты же по своему желанию пишешь, не для них. — Тебе меня не понять, и это ожидаемо. Ты, в отличии от меня, не хватаешься за прошлое... Чёрт, Чуя, они мертвы! Мои родители гниют в земле, а я до сих пор пытаюсь что-то им доказать! Что я не бездарное ничтожество, что у меня есть хоть какие-то способности, что я могу реализоваться в том, что мне по душе... — Осаму дёрнулся, ощетинился, поморщился, как от болезненной жгучей пощёчины, и вновь устроился поближе, скручиваясь в компактную позу. Чуя молчал несколько секунд, давая пропустить эмоции через всю сущность, всё нутро, прежде чем снова открыть рот. — Так уж не понять. Я тоже пытаюсь. Только не родителями и не окружающим, а самому себе. Себе же и хотел доказать всегда, что чего-то стою, раз никто кроме меня не верил. И Коля, конечно, но он от всего в восторге из моих рук, ему и доказывать нечего, — он насмешливо фыркнул, расслабленно проводя подушечкой большого пальца по выпирающим костяшкам Дазая. Их руки, едва не сцепленные воедино, покоились на гладком камне. — В общем, я выбрал себя. Раз только я в себя настолько верю, то и доказать что-то нужно мне, оправдать веру. Вот так я решил. Поэтому живу настоящим. Родители мой выбор так и не приняли, особенно после того, как узнали об ориентации. Для них это стало ещё большим ударом — то, что их неудавшийся сынок трахается с мужиками. Мы с ними не общаемся. Так, созваниемся изредка по праздникам. Родители в прошлом. А я в настоящем. Вот и вся разница. — Прости. Я не должен был что-то утверждать, не зная твоей ситуации полностью. Глупо хватаюсь за возможность компенсировать грёбаную привычку цепляться за прошлое. — Ты можешь жить настоящим. И попытаться снова. А я помогу. Чуя наклонился совсем близко. Губы Дазая обожгло его дыханием, сердцебиение застряло где-то в глотке, заставляя виски пульсировать и кровь циркулировать быстрее. И Дазай уже сам был готов поддаться вперёд, сократить между ними расстояние окончательно, прижаться... Однако Чуя лишь прислонился своим лбом к чужому, щекоча кожу рыжей чёлкой, и слабо потёрся кончиком носа о нос. — Стань моим вдохновением, Осаму, — шепнул Чуя, прикрывая пушистые ресницы. Дазай почувствовал, как едва не задохнулся, как что-то в груди сладостно заныло, и кровь прилила к лицу, окрашивая бледную кожу алыми пятнами, словно разводы акварельной краски на листе бумаги.