Казус писателя

Дазай сосредоточенно печатал на ноутбуке, водрузив его на свои колени, и периодически отрывался только на остывший крепкий кофе в кружке. Растрёпанные каштановые кудри спали ему на глаза — Чуя усмехнулся и потянулся ближе, аккуратно заправляя их за уши. Через мгновение, правда, отлучился за заколками, дабы сделать из пушистой непослушной чёлки подобие чего-то адекватного для работы. Получилось только комично, однако старания в любом случае присутствовали, намерения были чисты. — Твой набросок серьёзно лучше и интереснее первой книги, — продолжал комментировать Дазай, неустанно просматривая весь состроенный едва ли не по главам сюжет, записанный на отдельных электронных листах. — Откуда у тебя вообще вылезла идея написать о двух преступниках? Мы над этим потеем уже не первый день, а я всё не мог как-то прямо спросить. — Идея вертелась в голове ещё в университете, если честно. Как пришла, уже и не вспомню, — Чуя пожал плечами, привалившись спиной к боку Дазая. Чем больше они общались, тем привычнее и естественнее выглядели всевозможные тактильные моменты. Например, Дазаю нравилось временами запускать пальцы в волосы Чуи, перебирать, прочёсывать, поглаживать. Говорил, что его подобное успокаивает, и Чуя никогда не возражал. — Тебе стоило сразу браться за это, а не выпускать материал для моего обзора, — фыркнул Дазай, блеснув лукавыми карими глазами, прищуренными в попытке подразнить. Чуя наклонился ближе и укусил его за щёку. Сильно. — Коля сказал, что моя книга классная, а ты просто «завистница моей гениальности», — парировал Чуя, забирая ноутбук с чужих колен обратно, пока Дазай болезненно мычал и потирал ладонью едва не откушенный участок кожи. На щеке через несколько мгновений появился округлый красноватый след от зубов. Прямо слепок прикуса можно смело делать. — Я завистница твоей припизднутости! — Только при Досте не матерись, главное, а то скажет, что я тебя испортил. — И не ошибётся. Ты та ещё противная язва, в курсе? Как паразит. Любой прекрасный организм отравишь своим присутствием. Чуя отмахнулся от настойчиво жужжащей рядом мошки, переключив внимание на экран ноутбука. Перебрал листы, в сотый раз перечитывая набросанный вариант сюжета. Здесь очень помог Дазай. Это он научил всё заранее структурировать, чтобы книга не проседала в качестве, да и писать так легче, ведь есть какой-никакой фундамент под ногами. Но также продумывать заранее абсолютно всё не обязательно — что-то придёт позже, что-то в процессе, что-то уже после завершения основной работы. Пока книга не отпечатана в издательстве и не выставлена на официальную продажу, её можно дополнить или переписать. Раньше у Чуи, разумеется, имелись свои заметки, однако те выглядели невероятно сумбурно и большая часть информации носилась просто в голове. — Ты решил насчёт названия? — отозвался Дазай, подсаживаясь поближе. Укус на щеке стал ещё краснее и ярче. Заметив это, Чуя коротко посмеялся себе под нос. Никаких угрызений совести за собственную выходку, естественно, никто не испытывал и не собирался. — Поцеловать, чтобы не болело? — издевательски поинтересовался он, скептически вскинув бровь. Дазай неожиданно замер, выпрямился, переводя нечитаемый взгляд на Чую. Он сидел без бинтов, и яркий, живой, совсем недавний след от зубов неплохо выделялся, учитывая бледность и давность прочих шрамов. В момент, когда Дазай возвёл на него глаза, напоминающие переливающий под светом ламп коньяк, Чуя пожалел, что задал этот вопрос. Чуя уже целовал его в щёку по пьяни, однако сейчас ничего не получится сбросить на игривость от алкоголя. Тем более, Чуя гей. Не то, чтобы у него имелась тяга следовать стереотипам, просто в каких-то ситуациях это помогало, этим можно было воспользоваться, ведь с самого своего рождения Чуя изначально не подходил под понятие «классического мужчины». Ничего такого не планировалось. Дазай должен был привычно перевести всё в шутку и бросить колкость в лицо, никак не воспринимать всерьёз и ожидать каких-то дальнейших действий. Осаму закусил зубами нижнюю губу, заставляя на ней выступить мелкие капли крови, и Чуя облизнул свои, почему-то чрезмерно пристально наблюдая за развернувшейся картиной. — Опять губы кусаешь. Ты их в кровавое месиво скоро превратишь, — хмыкнул, отслеживая сползающую кусками тонкую кожицу и ранки, покрытые бордовой тёмной корочкой. — Поцелуешь, чтобы не болело? Чуе показалось, что у него слуховые галлюцинации, пока не уставился на лицо Дазая, чрезмерно невозмутимое для сложившейся ситуации. Слишком спокойный, губы больше не кусающий и теперь неприкрыто пялящийся на губы Чуи. Будто действительно этого ожидал. Будто думал, что после комичного вопроса, брошенного, очевидно, в качестве издевательства, остроумного ответа, к нему всё равно потянутся целовать. У Чуи в жизни было немало откровенно дерьмовых, странных идей, но целовать Дазая Осаму в незавидный список никогда не входило. И Чуя не утверждал, что не хотел бы, не рассуждал об этом, не представлял — это ложь самому себе, никому не нужная и лучше не сделающая. Собственные желания оставались где-то глубоко внутри, не пересекая и без того размытую грань дружбы. И сейчас они принялись без разрешения выходить на передний план. Наверное, Дазай просто пошутил. Наверное, никакой нормальный человек, на самом деле пошутивший, не стал бы ждать чуда какого-нибудь с таким усердием, не издавая ни звука. И стоило учитывать, что Дазай больной на всю голову, не имеющий ни грамма общего с определением «нормальный». Целовать его — сплошная глупость. Исходя из данного факта, Гоголь не так уж ошибался, когда называл Чую самоотверженным дураком. Чуя наклонился ближе, смотря на Дазая испытывающе и внимательно, словно ожидая подвох каждую секунду. Однако Дазай не двигался, не шевельнулся даже, только затаив дыхание. И тогда случилось это. Он поцеловал грёбаного Дазая Осаму. Его губы сухие и тонкие, покрытые шероховатостями, неровностями, извечными ранами от зубов. Чуя ругал за это, хотя теперь сам же вылизывал их языком, ощущая слабый металлический привкус запёкшейся крови. Каштановые кудри под пальцами — пушистые, непослушные и торчащие в разные стороны. Талия в руке — идеально подстроилась изгибами, будто вылепливалась под его прикосновения. Дазай обнял шею Чуи, зарываясь ладонями в огненные волосы, и притянул за затылок вплотную, впиваясь в горячие настойчивые губы. Целоваться впервые с языками — блядское извращение. В адекватном мире крупная ошибка, а для них — одна из многих, не имеющих значение. Их поцелуй не был, как в романтических подростковых фильмах или современных любовных романах. Их поцелуй с трудом в целом назывался поцелуем. Это почти борьба — сцепленные вместе языки, кусающиеся зубы Дазая, — ублюдок, свои запретили, так на чужие набросился — тянущие цепкие пальцы за локоны. Судорожное сбитое дыхание гуляло между их ртами, в уголках скапливалась слюна. Это было жёстко. Практически грубо. Это было приятно. До одури. Только прижавшись к губам Дазая, Чуя осознал, насколько сильно раньше этого жаждал и как ему этого не хватало. Познав вкус его губ, доверчивость тела, скольжение языка, Чуя не думал, что сможет протянуть в дальнейшем без вышеперечисленного. То, что Чуя не сможет протянуть без Дазая, он понял довольно давно. Понял и не решался признаваться. Отлипать, разрывая поцелуй — пытка, но необходимость в кислороде пока никто не отменял, а дышать носом уже не помогало. Чуя глянул на Дазая, тяжело дышащего, с покрасневшими влажными губами, и тепло в желудке стало чересчур явным, от чего пришлось поспешно откинуться на спинку дивана, привалившись плечом к плечу. С минуту отвелось на то, чтобы банально переварить и вернуться в реальность. Они этого не озвучивали, и тем не менее, по лихорадочному блеску в глазах понимали, что оба хотели ещё. — Я так понимаю, для сцены поцелуя вдохновение имеется? — насмешливо фыркнул Дазай, массируя подушечкой большого пальца заднюю часть его шеи. Чуя задумчиво хмыкнул, позволяя себе насладиться чужими прикосновениями, расслабленно прикрывая веки. Обычно прохладные ладони Дазая сейчас казались тёплыми от их плотного контакта друг с другом. — Не хочу выделять между ними чёткие чувства, знаешь... Пусть это останется на рассмотрение читателя. Я хочу прописать между ними связь, доверие. В криминальных условиях им в любом случае некогда думать о любви и отношениях, но они совершенно точно близки. А что могло бы дальше с ними быть, уйди они от криминала — думайте сами, называется. Дазай снисходительно усмехнулся краешками уст и коротко кивнул. — Я тебя понял. Так и сделаем. У него губы до сих пор блестели от слюны. Чуя повернул голову к ноутбуку, предусмотрительно отставленному на другой конец дивана, вынуждая себя не зацикливаться на этом. Палец Дазая скользнул на точку пульса на шее, накрывая бьющуюся венку. Касание неожиданно обжигало, заставляя позвоночник вытянуться, покрывшись лёгкими мурашками. Чуя думал, что уже успокоился, но судя по выражению лица Дазая — нихуя подобного. Дазай наклонился и заманил в короткий поцелуй, выдыхая в сами губы: — Оставайся пока у меня? Так мы сможем работать друг с другом в любое время суток. Чуя улыбнулся, потому что все писатели — поголовно конченые безумцы.

***

— Ты целовался с Дазаем? Голос Гоголя не казался удивлённым, что раздражало ещё больше. Нет, Чуя убеждён, что не могло всё быть настолько очевидно, насколько ему пытались протолкнуть. — Ну... Типа того? Я вполне ясно выразился. Проблема в том, что я в душе не ебу, что теперь делать, — фыркнул Накахара, откинувшись на спинку стула. Спасало то, что в квартире Гоголя и Фёдора имелся кондиционер. Лето в самом разгаре, в комнате невыносимо душно, а раскрытое окно нараспашку лучше не делало. Напротив, потенциально свежий воздух на деле оказался сухим и пыльным. Чуя теперь временами захаживал сюда, особенно когда Фёдор отсутствовал дома, и проводил время с законным лучшим другом. В данный момент, правда, его незапланированный визит был связан с поисками совета от третьего доверенного лица. Изначально имелся в виду исключительно Коля, но Достоевский тоже не помешает — у него голова на плечах работала отменно. За раздумьями Чуя не заметил, как ему услужливо предоставили чашку кофе. Фёдор легко поцеловал Николая в макушку и поставил перед ним вторую кружку с малиновым чаем, подвинул небольшую тарелку с сырными крекерами. Пить ягодный чай с крекерами в вонючей сырной посыпке чистое извращение, и, похоже, специфичные вкусовые предпочтения Гоголя не перевоспитать уже никак, раз не помогало и проживание вместе с адекватным мудрым человеком. Чуя надеялся, что эти двое станут исключением и научатся передавать интеллект через половой акт. — Решение твоих любовных потуг — свидание, — вынес вердикт Гоголь, в знак благодарности легко укусив Достоевского за ухо. Странный способ, но дело их. Чуя подавился своим кофе. — Что ты, блять, сказал? — Послушай, дружище, вы выглядите как счастливая женатая пара. В смысле, как мы с Федей, только менее привлекательно и горячо раза в два. Без обид, я не виноват, что у тебя дерьмовый вкус в мужчинах, — Гоголь ухмыльнулся, с нескрываемым удовлетворением наблюдая за тем, как Достоевский возился у кухонного гарнитура, организовывая им завтрак. Чую почти стошнило. — Суть в том, что вы очевидно друг другу нравитесь. Не понимаю, в чём проблема взять яйца в кулак и пойти на свидание. — Ну... Таких разговоров никогда не... — Пригласи его сам. Позови, не знаю... В кафешку? В кино? В библиотеку? Я не удивлюсь, если в подростковом возрасте Дазай дрочил на книги. Чуя постучал пальцами по столу, отбивая неведомый хаотичный ритм, и всерьёз прокрутил предложение Гоголя в голове. Вообще-то, в этом был смысл. Они очевидно друг другу нравились, причём, по подозрениям, уже довольно давно. Чуя сам не заметил, как в один момент из дружбы их взаимоотношения вышли на какую-то новую грань, отделяющую их от полноценных официальных отношений. Сам не заметил, как начал хотеть касаться Дазая, видеть его, обсуждать всевозможные темы, ту же литературу, помогать изредка закреплять бинты в особенно плохие дни, буквально содрагаясь изнутри от того, насколько подобные моменты пропитаны немыслимым доверием. Что уж говорить — Чуя действительно временно поселился в квартире Дазая, захватив всего парочку дополнительных вещей. Он и не знал, что у него уже неплохо пожитков в чужой квартире было и так. Накопилось за время их знакомства и совместных ночёвок. Порой до самых простых банальных мыслей людей нужно подвести, чтобы к ним снизошло озарение. — Да. Спасибо. Попробую, — коротко ответил Чуя и поднялся с места, оставив недопитый кофе на столе. — Я пойду, нужно ещё... Ну, дела, в общем. Удачи вам тут в личной жизни. — Оу, у нас с этим точно проблем нет, не переживай, — Гоголь растянул губы в хищной ухмылке и тихо приподнялся, уже занося ладонь, чтобы звонко шлёпнуть Достоевского по костлявой заднице. Чуя поспешил убраться в коридор, а после и вон из квартиры, лишь бы не становиться свидетелем. Он шёл обратно домой — точнее, в квартиру Дазая — в тяжких душевных метаниях, пытаясь придумать, куда вообще повести мужчину, который ему охуеть как нравился, на первое свидание. На него обращало внимание немало мужчин, но впервые вот так, как с Дазаем — по-настоящему, согревающе, пылко и правильно донельзя, будто растерянные кусочки головоломки, одного пазла вдруг нашлись под кроватью в период генеральной уборки. И склеились напрочь, дабы больше не потеряться. Картина в квартире удивлением не стала: Дазай как обычно сидел за столом на кресле, штудировал текст на экране ноутбука и периодически нервно дёргал бинты на запястьях, которые сегодня утром Чуя помогал ему закрепить узелком около таза. С синяками под глазами, ибо, очевидно, вновь засиделся допоздна, не побеспокоившись об отдыхе. Судя по тому, как хрустели суставы при движениях, Дазай и положение толком не менял. Чуя втянул воздух носом, решительно подошёл твёрдым шагом к Дазаю, даже не потрудившись снять обувь — на деле же, банально о ней забыл. И выпалил: — Ты пойдёшь со мной на свидание? Похоже, мозг Дазая всё ещё фокусировался на тексте, открытом на ноутбуке, из-за чего тот лишь отстранённо мыкнул. И спустя несколько долгих секунду в попытках обработать информацию, Дазай вдруг развернулся к нему на кресле на колёсиках, едва не слетев с него на пол. Веки распахнулись, и его глаза стали ещё больше, напоминая глаза оленёнка, глупо уставившегося на человеческое существо перед собой. — Да. Хорошо. Конечно. Когда? — нервно затарахтел Дазай, подрываясь с места. Удивительно, как удалось отвлечь его от работы буквально за мгновение. — Прямо сейчас. Из горла Дазая вырвался шокированный сдавленный хрип. Похоже, он умирал. Похоже, Чуя не собирался ему помогать. Вероятно, никогда в жизни ещё Дазай настолько форсированно не собирался и не пытался привести себя в порядок — ну, чтобы люди вокруг не предполагали по одному внешнему виду, что он проработал часами за компьютером без нормального перерыва на сон и еду. Чуя с абсолютно ровным, спокойным выражением лица ждал в коридоре, скрестив руки на груди, и мастерски изображал полный контроль над ситуацией, когда на деле мысли в голове метались не хуже того же Дазая по квартире. У него не было плана от слова совсем. Чуя просто взял и ляпнул, пока решимость появилась, на чистых эмоциях, не продумав развитие событий дальше. Честно говоря, в его наброске сценария не мелькал даже вариант того, что Дазай согласится. Во всяком случае, точно не моментально. — Я готов. Куда идём? — буднично поинтересовался Дазай, натягивая на лицо улыбку. Судя по тому, насколько нервной та получилась, он лишь притворялся, что ничего такого не происходило. — Едем. Сюрприз, — фыркнул Чуя, отлепившись от стены. — Воу. Ненавижу сюрпризы. — Не ебёт. От Дазая пахло парфюмом. Без конкретного чёткого запаха, немного грубоватым, но не откровенно навязчивым, приятным. Чуя обращал внимание на запахи, и Дазай это прекрасно помнил. Говнюк, умудряющийся в обычных штанах и футболке выглядеть, как модель на показе. Или у Чуи уже поехала крыша, что вполне возможно. Погода была просто потрясающей. Не слишком жарко, как часто случалось летом, словно Земля неожиданно решила переквалифицироваться в сущий Ад, но и не прохладно; приятный ветерок ласкал кожу, слабо трепал волосы; свежий воздух забивался в нос, наполняя лёгкие. Чуя расслабленно выдохнул, опустил плечи и подумал, что, возможно, их спонтанное, совершенно не спланированное свидание пройдёт приемлемо. — Только не говори, что мы поедем на твоём байке, — протянул страдальчески Дазай, с недоверием покосившись на мотоцикл. Чуя безразлично, полностью игнорируя его настроение, бросил в забинтованные руки запасной шлем и запрыгнул на свой излюбленный мотоцикл, устраиваясь поудобнее. — Будешь жаловаться — выкину на дорогу на полной скорости. — И плевать, что разобьюсь? — Включи режим полёта на телефоне. Дазай фыркнул недовольно, с примесью ядовитого сарказма, однако всё равно полез на байк, неумело натягивая шлем. — Держи меня за талию и прислонись коленями к моим бёдрам, — бросил Чуя приглушённым голосом, будто через толщу воды, и выждал несколько секунд, прежде чем рвануть с места. Первоначально довольно спокойно и размеренно, и уже совсем скоро — разогнался, взбудоражено наклоняясь корпусом немного вперёд. Шум ветра и мощного мотора закладывал уши, перекрывая все остальные звуки: мир словно погрузился в отдельный, ничего не пропускающий, купол, и осталась лишь крепкая, чуть напряжённая спина, вздымающаяся грудь под собственными ладонями, ощущение прижимающихся коленей к сильным бёдрам. Дазаю казалось, что он каждой клеткой чувствовал — всегда Чую, всего целиком, как если бы между ними пробежал импульс, разряд тока, передающийся между телами. Чуя был до невозможности близко, выступая единственной надёжной и безопасной опорой, к которой Дазай мог прижаться, которой Дазай, неожиданно, мог довериться, не беспокоясь о последствиях. Как Чуя доверил ему свой текст, как Дазай доверил Чуе свою квартиру. Дазай жмурился, потому что глаза начинали слезиться от непривычной скорости, скорее от нервов и подскакивающего в крови адреналина, ведь шлем оберегал лицо от порывов воздуха, и от чего-то был убеждён, что Чуя отлично знал, что делал. И Дазай приподнял голову, заставляя себя перестать так скованно ёжиться, потихоньку начиная получать удовольствие от чистой, уходящей из-под тёмных шин дороги, от ветра, выбивающего вздохи из грудной клетки, и, что самое главное, от Чуи, сидящего так непозволительно близко. Чуи чрезмерно довольного, в своей среде, стихии, точно рыба, попадающая в родную воду после отвратительного пребывания на суше. Дазаю нравилось наблюдать за таким Чуей, даже если не удавалось пока лицезреть его выражение лица. Чуя что-то прокричал ему, задорно и подначивающе, однако Дазай уже ничего толком не слышал, потому ответить не мог. Его наполняло ощущение, что ничто в жизни не способно взволновать в данный момент: ни чуть растрепавшиеся бинты, ни потоки ветра, залезающие под вздымающуюся объёмную футболку, ни машина на трассе, которую Чуя ловко обогнул. Чуя выглядел так естественно, словно родился на дороге, за рулём, окутанный запахом сырой свежести, стёртого асфальта, пыли и жжёных шин на особенно резких, крутых поворотах. Дазай свободен — и эта мысль, такая же внезапная, специфичная, ударяющая по всем рецепторам возникла так хаотично, как и всё остальное в этом дне. Чуя позволял ему видеть жизнь с разных сторон, вечно открывал новые возможности, разблокировал доселе неизведанные чувства. Дазай был свободен не столько из-за мотоцикла, сколько из-за Чуи на нём, к чьей спине столь доверительно и плотно прижимался, чьи мышцы ощущал всем телом, к чьим бёдрам льнул коленями. Дазаю нравилось кататься допоздна, до такой степени, что даже летом небо уже окрасилось в тёмные оттенки, а мерцающие точки звёзд проявлялись всё больше. Они уехали далеко от центра, остановившись около моста, освещённого фонарями. Вокруг ни души. Любого человека с инстинктом самосохранения такая пустынная обстановка неминуемо смутила бы, если не заставила тревожиться, однако Дазаю и Чуе всё нравилось. Главное, что друг с другом. Порой случалось так, что они словно попадали в одну маленькую вселенную, сферу, созданную исключительно для них, и тогда весь мир за пределами переставал существовать. Как два заряженных электричеством объекта, столкнувшиеся вместе и создавшие целое замыкание в неизвестном радиусе от переизбытка энергии. Спрыгнув с мотоцикла и сняв шлем, от которого на висках проступили капли пота, Дазай попытался пригладить пальцами растрёпанные шоколадные пряди и вместе с Чуей прошёл к мосту, попадая под мягкий желтоватый свет фонарей. Чуя прислонился к металлическим ограждениям, водрузив на них руки, и закурил сигарету с ароматизатором вишни, выпуская струи густого дыма в ночной свежий воздух. Чуя был неприлично красив. Спокойный, расслабленный, с сигаретой в зубах и некоторым беспорядком на голове после поездки — такой близкий, успевший стать родным, притягивающий взгляд, бесповоротно и сиюминутно. Дазай смотрел на него и сладкая вязкость разливалась внутри, текла по венам, наполняла лёгкие до того, что становилось труднее дышать, и затапливала органы, будто в его теле случился потоп из жидкой магмы. — Не было никакого плана, верно? Ты импровизировал? — тихо выдохнул Дазай, пристроившись рядом. Чуя неопределённо повёл плечами, то ли не желая сознаваться до последнего, то ли не видя смысла отрицать очевидное. — Это лучшее свидание, Чу, — добавил без издёвки, насмешки и даже без тени улыбки. Искренность, с которой прозвучали эти слова, заставили Чую удивлённо вскинуть бровь и повернуться, уставившись на непривычно умиротворённого и уравновешенного Дазая. Дазая, сказавшего, что это лучшее свидание. Дазая, обхватившего его холодные щёки наполовину забинтованными ладонями и потянувшего ближе, дабы настойчиво впечататься — губы в губы, замершее дыхание к дыханию. Кожу ожидаемо обожгло, свежие ранки на губах Дазая лопнули, добавляя поцелую красноватый оттенок с металлическим привкусом. И следом — язык Чуи, скользящий, слизывающий, вызывающий покалывающий жар в животе. Сигарета выпала из пальцев, устремившись прямиком в едва ли не чёрную в ночи воду. Засорять реку, нарушая хрупкую экологию — чёртово кощунство, однако Дазай о том не задумывался, впуская язык Чуи в свой рот. Его руки взметнулись к рыжим волосам, напоминающим раскалённую в печи медь, зарылись, растормошив лишь больше, и слабо, безболезненно стиснулись. Дазай вдавился в перекладины, ударяющие жгучим холодом разгорячённое желающее тело, и глухо, гортанно выдохнул, что Чуя тут же словил, сцеловывая, собирая, присваивая себе. Ладонь, слегка жмущая на поясницу, заземляла, в то время, как поцелуй, распалял с каждой секундой. Дазай зажмурился, остро чувствуя все действия Чуи: прикусить нижнюю губу, подцепить, восхитительно посасывая, облизать мягкую изнанку рта, подразнить язык. Отсутствие людей вокруг снимало все ограничения, вынуждая забыть о правилах приличия. И вот так казалось правильнее всего на свете — неспешно, не излишне жадно, но углублённо, сильно, нарастающе, упиваясь необходимой близостью. И плевать, что посреди моста, на улице, где потенциально всё ещё могли появиться прохожие. Чуя целовал Дазая так, словно проживал последнюю минуту жизни и решил потратить её на них, на их особую связь, зародившуюся уже давно и только сейчас получившую возможность вырваться из клетки предубеждений и сомнений, выпорхнув на волю чем-то большим, сокровенным, личным. — Поехали домой? — пламенным шёпотом в опухшие влажные губы. «Домой» — мягко отпечаталось на сердце, и Дазай согласно кивнул без лишних слов. Дорога обратно промелькнула куда быстрее, очевидно, в спешке, что было не единственным изменением по сравнению с началом их свидания, учитывая, что ещё дополнительно пришлось заскочить в аптеку, ибо ни у одного не имелось необходимых для продолжения вечера средств. Нетерпение разливалось по венам, смешанное с кровью, и, казалось, внутри бурлил настоящий кипяток. Потому как только захлопнулась входная дверь — набросились друг на друга, будто дикие звери на грани с сознанием, присущим роду человеческому, и стёрлись все прочие потребности, за исключением жажды тепла, ласки и близости их разгорячённых тел. Осаму глухо выдохнул, впечатавшись спиной в стену и хватая ртом воздух, пока Чуя скользил опухшими губами вдоль линии острой челюсти, чмокнул подбородок невесть зачем и спустился к шее, сдирая зубами мешающие шероховатые бинты. Языком провёл по шраму вокруг горла, целуя каждый сантиметр, словно то приносило ему небывалое удовольствие. — Я пойду в душ первым... — прошептал Чуя, не сдерживаясь, кусая тонкую молочную кожу, скрытую ранее от солнца медицинскими лентами. Дазай зажмурился, дрожаще вздыхая, и обратился в слух. — И за это время ты снимешь ёбаные бинты полностью. — Я могу и в них, не стоит, — заверил Дазай, бездумно кивая для убедительности, но немного не рассчитал положение, из-за чего ударился подбородком о макушку Чуи. Чуя зашипел, отклоняясь назад, и потёр ушибленный затылок, позволив себе на несколько секунд принять совершенно укоризненный и недовольный вид. Тут оставалось лишь плечами неловко пожимать и стараться не хихикать, виновато сводя брови к переносице, жалобно хлопая ресницами. — Можешь, — согласился в конце концов он. — Я просто хочу видеть тебя... Всего. Именно тебя. Нельзя? Дазай почувствовал ободряюще надавливающее прикосновение к пояснице и вдруг ясно понял, что Чуя полностью серьёзен и не станет давить. Если скажут, что нельзя, — действительно отступит, не будет настаивать. И от всепоглощающей нежности, благодарности, пришедших с этим осознанием, у Дазая сладостно защемило в груди, где-то глубоко под кожей и костями. — Я... Да, хорошо. Сниму. Лицо Чуи тут же разгладилось, исчезли напряжённые морщины со лба и в уголках глаз, расслабились плечи. — Отлично. Не теряем времени зря, — усмехнулся Чуя и добротно шлёпнул поспешно уходящего Дазая по заднице, прежде чем скрыться за дверью ванной комнаты. Когда пришла очередь меняться, Осаму уже сидел в одном белье, выкинув использованные бинты в мусорку. Дразняще, намеренно не дав к себе заранее прикоснуться, отправился принимать водные процедуры. Дазай прекрасно знал, что будет происходить дальше, из-за чего старался хорошо вымыться, буквально везде, пока Чуя несдержанно постукивал стопой по полу, закуривая сигарету и устраиваясь на диване поудобнее, разумеется, практически полностью обнажённым. Завёлся до такой степени, что игривые ласки воздуха вынуждали спину покрываться мурашками. Чуя обхватывал губами сигарету и ему мерещилось, что на них по-прежнему задержался жар и вкус Дазая. Наконец-то, высокая стройная фигура выплыла в полумрак комнаты, ступая босыми влажными ногами по ворсистому мягкому ковру, с перевязанным полотенцем вокруг таза. Перламутровые крупные капли воды, оставшиеся после душа, стекали по груди, блестели на плечах и животе, очерчивая манящий намёк на мышцы. Дазай был чем-то между понятием «стройный» и «худощавый», не крепкий, не накачанный — бесподобный. Сейчас ничто не сдавалось ему более правильным, чем подходящий к нему Дазай, сотканный из желания, соблазна и по-настоящему лисьей хитринки в прищуре карих глаз. Дазай наслаждался тем, как Чуя прожигал его взглядом, наслаждался бесстыдно и откровенно, и Чуя прекрасно это понимал, но и прекратить не мог — и, впрочем, не хотел. — Ты долго. Что там столько можно делать? Ещё немного и у меня бы упал к хуям, — фыркнул Чуя, не пошевелившись, всё также деланно расслабленно и непринуждённо развалившись на диване, пускай и жажда приблизиться, обхватить руками, убрать поцелуями капли воды, становилась невыносимее с каждой секундой. Дазай вдруг замер и растянул губы в лукавой улыбке, что, в общем-то, не предвещало ничего хорошего. — Прости. Увлёкся, — сладко протянул, едва не промурлыкал, упираясь ладонями в разведённые колени Чуи. Наигранно вальяжная поза сыграла злую шутку. — Я заглажу вину, Чуя. От того, как Дазай произносил его имя, Чуя старательно подавлял возникшую дрожь. Он порывался наплевать на всё, потянуть к себе, подарив им обоим такую нужную стимуляцию и ласку, однако не имел никаких внутренних сил мешать вести настолько обворожительному и завлекающему Дазаю свою глупую игру. А потом он чуть не задохнулся, ведь Дазай без капли стеснения опустился перед ним на колени, оседая на ковёр, и потёрся щекой о напряжённое литое бедро. Его зубы подцепили тугую резинку облегающих боксеров, ничуть не скрывающих характерный заметный выступ меж ног, и потянули вниз. Чуя помог, приподнимаясь, чтобы Дазай уже с помощью рук сумел откинуть кусок надоедливой ткани на пол. Сердце билось где-то в глотке, разгоняя шум крови в ушах. Кожа усеялась красноватыми пятнами от удушающего немыслимого возбуждения, будто стискивающего пальцы на шее с судорожно стучащей точкой пульса, и покрылась испариной, стоило Дазаю громко сглотнуть и облизнуться. Чуя отлично понял, что Дазай собирался сделать, ещё до того, как тот коснулся его языком. Дазай медленно, буквально благоговейно провёл ладонями по твёрдым икрам, острым коленям Чуи, ринулся к бёдрам, чуть сдавливая. Слюна скапливалась ускоренно и навязчиво, и Дазай наклонился, скользнув языком вдоль плоти, представшей перед ним во всём своём пульсирующем напряжении. Привкус мутной природной смазки наполнил рот. Он нежно обхватил губами налившуюся красным головку члена, мимолётно заметив, как Чуя плотно сжал челюсти, откинулся на спинку дивана и запустил пальцы во влажные каштановые кудри. Ему ужасно хотелось выглядеть для Чуи привлекательно, принести блаженство, достойное хрипловатых низких стонов. И не было в том ничего унизительного, совсем нет — напротив, стоя перед Чуей, самым прекрасным, любимым мужчиной в его жизни, на коленях и доставляя наслаждение, Дазай не испытывал ничего, за исключением смутно мелькающего счастья. Всё его естество тянулось к Чуе, дышало им, пропитывалось, делая источником вдохновения и энергии. Дазай ничуть не противился. Летел к нему на хрупких тонких крыльях, как бабочка на бушующее пламя, и если гореть, то только дотла, до горстки пепла на полу собственной квартиры. Дазай прикрыл глаза, ориентируясь на негромкие, будоражащие звуки сверху, и старательно посасывал твёрдую эрекцию во рту, спускаясь ниже. Взять полностью у него не выходило, что не удивительно, ещё и учитывая, что размеры у Чуи не маленькие, но того и не требовалось — неспешных движений вверх-вниз хватало, дабы довести его до состояния полного бесповоротного хаоса. Дазай плотно сомкнулся вокруг ствола, тщательно обводя языком взбухшие ниточки вен, поднимая затуманенный, поддатый плёнкой чистого желания, взгляд на лицо Чуи, освещённое лунным светом из окна и неподдельным удовольствием. Почувствовав пристальное внимание, Чуя встретился с ним глазами, восстановив зрительный контакт, и подавился воздухом, проследив за каплей слюны, стекающей по подбородку Дазая. Его губы, влажные, опухшие, алые, растянулись на члене, посасывая с незавидным усердием. Чуя впервые видел, чтобы кто-то отсасывал с такой тягой, по правде. От этой картины внутренности скрутились в жалкий комок, внизу живота тяжело тянул тугой узел, распустившийся от одного вида Дазая перед ним на коленях. Чуя хрипло вскрикнул, стараясь предупредить Дазая, убирая удерживающую руку с каштановых локонов, но тот лишь поддался глубже, буквально высасывая и вылизывая его вкус и выделения. Пока Чуя немного возвращался в реальность, пытаясь отдышаться, Дазая на полу потряхивало от возбуждения и тщетных порывистых движений вдоль собственной чувствительной плоти. Ему нужно была совсем мизерная стимуляция, просто своей оказывалось адски недостаточно. Осаму сгорал изнутри от того, насколько хотел Чую в данный момент. И Накахара услужливо подсадил его на колени, прижимая, осматривая, заставляя ощутить укол электрического разряда по телу. — Помочь? — поинтересовался насмешливо, обхватив его истекающий, ноющий член ладонью. — Да, да, пожалуйста, Чуя... — голос Дазая, сорванный и просящий, походил на жалобный скулёж голодного щенка. И кто Чуя такой, чтобы не послушаться. Потребовалось несколько незамысловатых мощных рывков, чтобы Дазай крупно вздрогнул и обмяк, а Чуе пришлось кое-как тянуться за салфетками. Проявлять нежность в такой ситуации, ту самую невинную и совсем не опошлённую, странно до безобразия, но и Чуя хер клал на правила, ткнувшись губами в висок Дазая. Шоколадный закрученный локон настойчиво щекотал ему нос. Перерыв ни для кого ещё никогда лишним не был. Дазай тяжело дышал через приоткрытый рот, а Чуя самозабвенно выцеловывал горячие невидимые следы на его плечах и шее, словно от того зависела жизнь, словно вкус и запах чужой кожи могли удержать от падения с бесконечного обрыва, где конец неминуемо — разбиться насмерть. Влажные, чуть грубоватые, шероховатые ладони лежали на обнажённых бледных бёдрах, немного впалых, с сильно выпирающими тазовыми костями, и Чуя обводил языком затвердевший сосок, не отрывая потемневшего взгляда голубых глаз от лица Дазая, который чувствовал, что стремительно тонет в их пучине, точно в бескрайнем океане, чьим воплощением те и являлись по сути своей. Дазай не мог похвастаться особой чувствительностью, большинство прикосновений других людей, чужих, не близких сердцу, ему, напротив, не нравились и приносили чрезмерный дискомфорт — бинты превратились во вторую кожу, скрывающую от внешнего мира ещё лучше. Однако Чуя касался так, словно он, Дазай, не изуродованный собственными руками драматизатор, а вырезанная из чистого мрамора рукой истинного мастера скульптура, которую если и трогать, то с крайней осторожностью и плохо подавляемым наслаждением вперемешку с восторгом. Прикосновения Чуи обжигали, и это не ощущалось болезненно. Скорее, волнующе, приятно, будоражаще. Чуя поцеловал верхние линии рёбер, обтянутых тонкой кожей, из-за чего живот Дазая судорожно втянулся, и наклонился за оставленным на полу, у самого подножия дивана, пакетом из аптеки, выуживая тюбик смазки. Прохладная вязкая жидкость потекла по пальцам, легко растёрлась между подушечек, в попытках сделать теплее и комфортнее. — Держись за меня. Расслабься, — выдохнул Чуя и поцеловал его вновь. Дазай почувствовал себя куском пергамента, что воспламенился от огонька свечи. Чужие пальцы прошлись по ложбинке между приподнятых ягодиц, мягко надавливая на сжатое колечко мышц, и подушечки принялись с давлением массировать по кругу, распределяя по нему нагретую смазку. Он дёрнулся, обнимая Чую за шею крепче, и услышал успокаивающее мычание у губ, прежде чем вновь отвлечься на возобновившийся поцелуй. Напор выходил небольшим, первый палец плавно проскользнул достаточно легко, даже слишком. Чуя не успел удивиться, ибо, получалось, что Дазай чересчур усердно вымыл себя в ванной комнате, и сосредоточился на задаче, сцеловывая с чужих губ неуверенные сбивчивые вздохи. Хотелось резко, всего и сразу, не ждать и не оттягивать сладостный момент полного слияния, пускай и слабо постанывающий от движения пальца внутри Дазай выглядел и великолепно, но Чуя не позволял себе даже помыслить о таком, осторожно разрабатывая стенки и отвлекая поцелуями. Следом толкнулся второй палец, присоединяясь, аккуратно сгибаясь и надавливая — спустя несколько неудачных странных попыток прямо на самую чувствительную точку, пустившую острый разряд тока по всему телу, вырвавшую из искусаных уст протяжный громкий стон. Чуя усмехнулся и двинулся повторно, настойчивее и увереннее, наклоняя голову Дазая обратно для очередного длительного поцелуя. Дазай не шумный, не такой громкий, если сравнивать, — что уже сомнительно, потому что сравнивать Дазая с кем-либо кажется мерзким предательством — с предыдущими партнёрами. Потому подобные полноценные звуки с ним сущая редкость. И Чуя обожал тот факт, что именно он смог добиться подобной реакции от Дазая, сделать ему настолько хорошо. Дазай никогда не считал себя податливым, тем более покладистым, тем более в постели. У него и не было никого с университета как — не хотелось, не возникало необходимости. Однако от того, как Чуя переключал его внимание поцелуями, как любовался им, с удовлетворением поглаживал изгибы худощавого, местами костлявого тела, как ласкал, опираясь на реакции, дабы не сделать больно... Осаму буквально не имел никаких сил этому противостоять. Он плавился, будто стекающий воск, расплывался на коленях Чуи, крепче обнимая за шею, запуская пальцы в растрёпанные рыжие кудри. Дазай сгорал, полыхая от всепоглощающей жажды и смутной нежности, и совершенно не мог, не собирался данный процесс контролировать. После третьего пальца, добавленного, по ощущениям, непозволительно давно, Дазай зажмурился, медленно насаживаясь на освобождённый из оков нижнего белья член с раскатанной тонкой резиной презерватива. Чуя блаженно, несдержанно выдохнул, опуская вспотевшие ладони на его бёдра, и у Дазая пересохло во рту сильнее, словно в глотку насыпали песка. Секс не мог значить столько, он не должен был значить столько. Такого в природе не существовало, Дазай в этом был буквально убеждён. Чтобы кости выкручивало от желания коснуться и давать прикасаться, чтобы внутри всё возгоралось от немыслимого, разрушающего все границы допустимого чувства самой откровенной связи. Теперь они дышали в такт, у них было одно сердцебиение на двоих. Они слились воедино так, как никогда прежде, прекрасно считывая голод друг друга. Голод не по телу, не по интимным контактам — голод по близости, исключительно друг с другом, голод по возможности настолько обнажать друг перед другом не только плоть, но и самые потаённые уголки души. Дазай приподнимался и скользил обратно вниз, стараясь максимально не увеличивать расстояние между ними, словно Чуя — необходимый спасательный круг, а он — тонущий человек, не умеющий плавать. Волны бушующего удовольствия накрывали с головой, не пропуская ни единую вразумительную мысль. Чуя не настаивал и помогал, разгонялся лишь с разрешения или прямой просьбы, и всегда безумно приятно, удачно, хорошо. Так, что Дазай чувствовал себя разобранным на абсолютно не функционирующие детали, которые могла собрать только заботливая рука Чуи. Развратный хлюпающий звук обильного количества смазки вынуждал изнывать ещё больше, с жадностью ловя каждое прикосновение. Чуя смотрел на Дазая, не в силах отвести взгляд, и запоминал его таким, отпечатывая представшую перед ним картинку на сетчатке глаз. Раскрепощённый, искренний, яркий, точно вспышка молнии, разрезающая тёмное небо, Дазай. Чуя пропустил безобразную внезапную мысль, что ничего в жизни прекраснее ему не доводилось видеть, чем вытянувшийся Осаму, сжимающийся вокруг него во время кульминации. Диван прогнулся и едва слышно заскрипел под весом двух изнуреных тел. Жар витал в воздухе, смешиваясь с навязчивым, головокружительным запахом секса, и тем не менее, они всё равно припадали друг к другу в попытках отдышаться и вернуть контроль над собственным организмом. — Двойной Чёрный, — неожиданно отозвался Чуя. Тихо, но Дазай услышал и рассеянно моргнул. — Что? — Название книги. Как их дуэт. Может, простенькое, но мне нравится. Дазай вяло улыбнулся уголками опухших зацелованных губ и хрипло рассмеялся, устроившись щекой на плече Чуи. — Двойной Чёрный. Мне тоже нравится.