Гегемония веры

Он остался за дверью. Стоял там, у закрытых створок, и слышал, как удаляются шаги. Как тишина смыкается над тем местом, где только что находился его Бог. Он заслужил остаться в одиночестве. Перегнул, пережал, переступил черту — конечно, Его Высочеству нужно пространство. Конечно, Ему нужно отдохнуть от навязчивого, липкого, жалкого существа, которое посмело открыть рот. А у демона появляется возможность пережить произошедшее. «Никогда не смей об этом говорить» — Не новость. Он жил с правдой, что его любовь неуместна, и умер с этим знанием. Ни разу не мечтал о взаимности. О таком не мечтают. Поэтому услышать отказ — нормально, ожидаемое, правильно. Самая лёгкая часть, ведь призрак и так знал (знал-знал-знал, но все равно…), никогда не надеялся. Все могло быть намного хуже. Его Высочество мог отреагировать резче, мог высказать отвращение, мог… «Забудь обо мне…» — когда-то Он отдавал приказы, которые верующий не был способен исполнить. Тогда было хуже. Больнее. Сейчас, ему лишь запретили говорить о любви. Ему и так нельзя было, Хуа Чэн просто облажался, проболтавшись. Сейчас — подчиняется. В конце концов, он молчал столетиями, нет сложности заткнуться на оставшуюся вечность. Его любовь — немая контрабанда, которую он носит под рёбрами — привычный уклад. Плевать, что любовь — необъятная, яркая, благоухающая ароматом цветов, не найдя выхода, разрывает лёгкие, пронзая невидимыми шипами, а в горле стоит ком из пропитанных кровью цветочных лепестков. Он научится с ними жить. Глупые цветы могут наполнить его изнутри, выедая всю плоть, это не помешает ему приносить пользу возлюбленному. Тем более, Бог, кажется, даже принял его подношение в виде храма. Согласился принять служение демона. Это хорошо. Лучше, чем он мог мечтать, лучше чем… Всё остальное, произошедшее в храме, напоминает кошмар. «Не вспоминай. Не вспоминай. Не думай об этом!» Он провалил испытание. Се Лянь проверял его, причиняя себе боль, смотрел, что бесполезный демон будет делать. Бедствие не обманывается — всё произошедшее его вина. Из-за того, что за всё это время Хуа Чэн так и не убедил принца в своей преданности и лояльности, тому пришлось… Блестящие лезвие прикасается к молочной коже. И Хуа Чэн… Идеально заточенный клинок, выкованный лично алым Бедствием скользит по коже возлюбленного. Хуа Чэн схватил Его за руки. Остановил. Ослушался прямого приказа. Мир схлопнулся. Не осталось ничего, кроме тонкой алой линии на предплечье. Хуа Чэн не думал. Просто не мог не вмешаться. А потом понял: это и была проверка. И он её провалил. “ — Я делаю это не для твоего послушания…» Ему приходится зажмуриться, пытаясь осознать открывающуюся правду. Бог принял его чувства. Не стал отрицать и спорить. Осознал, каким слабым перед Ним становится влюблённый призрак. «…А потому что вижу, как это причиняет боль тебе. Это единственная причина.» И то, что Божество решило использовать любовь Хуа Чэна как инструмент, направленный в сердце демона — не беда. Она принадлежит Ему, и Он вправе распоряжаться ею как угодно. Хуа Чэн никогда не шутил, говоря, что отдаётся полностью во власть возлюбленного. Но… Метод, который избрал небожитель… «Ты ведь не думал, что всё будет легко?» — насмехается собственный голос в голове. Нет. Не думал. Но надеялся, что однажды перестанет причинять боль. Оказалось — нет. Опять. Когда они вернулись, Его Высочество отправился отдыхать. А Хуа Чэн остался стоять. Не долго, поддаваясь минутной слабости (Он провёл несколько часов, стоя в оцепенении. Не желая подслушивать. Вообще не воспринимая мир вокруг. Он глядел в точку перед собой, там, где в последний раз увидел принца, и пытаясь понять, почему все его попытки сделать лучше, всегда завершаются болью для возлюбленного? Может быть, он действительно проклят?), а после — ушёл. Бесшумно. Не потому, что приказ прозвучал — приказа уходить не было. А потому что оставаться, когда ему сказали «не хочу тебя видеть» уже наглость. Он старается приносить пользу иначе. С глубокой ночи перемещается по всему городу и поместью, удостоверяясь, что никакие хлопоты более не доставят беспокойства хозяину. Прежде всего пытается вычислить двух идиотов, посмевших вторгнуться на землю Божества. Ищет бабочками, отправляется на поиски лично, накинув маскировку, изучает каждый переулок в городе, но тех и след простыл, к весомому раздражению Бедствия. Когда поиски не приносят результатов он возвращается в поместье. Подумывает пройтись до служебного крыла, или… «Ты знаешь, чем тебе действительно стоит заняться.» — в конце концов, как не прячься, от правды не убежишь, тем более сейчас, когда власть в Городе больше не принадлежит алому Бедствию. В конце концов, он действительно старается принести пользу! Практическую, а не абстрактно эфемерную. Вот только… не смотря на убеждение, что он в отличии от окружающих бездарей способен на это с куда большим потенциалом, иногда это вызывает трудности. Особенно, когда приходится браться за дела, откладываемые на протяжении многих столетий. Вернее делегируемых. Ни в коем случае, не избегаемых. Он Князь Демонов — Князья Демонов ничего не избегают. Если только… Стратегически дистанцируют? Во имя всеобщего блага. «Подательница Ли, жительница Западного квартала, 142 лет. Подаёт иск на соседа Чжан Бяо о захвате земли.» Со слов Ли: Уважаемый Господин Градоначальник. При бытии моего ныне покинувшего мир отца были приобретены… Однако злонамеренный сосед Чжан Бяо, пользуясь тем, что его брат служит писцом при богатом торговце Си Сичиджу… после прошлогоднего осеннего урожая… Прошу… И тогда… В заключении…» Прошло девять часов столетий и сорок четыре вечности минуты с тех пор, как Бог прогнал не пожелал видеть своего слугу. Хуа Чэн готов лезть на стенку, биться головой о стол и тихо рыдать, свернувшись калачиком на полу приложить все усилия, чтобы время не было потрачено зря, но он должен признать, что некоторые дела способны истощить даже Непревзойдённого демона. Хуа Чэн хочет увидеть Его. Он хочет убедиться, что Его Высочество не передумал о вчерашнем решении. Он хочет… У города Призрака есть архив. Налоговая летопись, казна, различные документы, свитки, перечни, даже свод правил и законов (Хуа Чэн не знает, в какой момент он появился и оказался официально зарегистрирован. И откуда на нём его подпись, он тоже не представляет). Объективно, важные бумаги, имеющие ценность. Никому не будет лучше, если Хуа Чэн, в порыве несдержанности спалит их, обратив в пепел (перебирая, по ощущениям, трёх тысячный отчёт, сложенный Инь Юем на его столе, Бедствие ощущает, как предполагаемая угроза вот-вот воплотится в жизнь). Именно поэтому, обычно, алый призрак не прикасается к документам. Не глядит в их сторону, даже не дышит в указанном направлении, не думает и не вспоминает. Для этого есть Инь Юй. Он чудесно справляется и явно обожает бумажки. Иначе бы зачем он ими постоянно занимался? «..Уважаемому Господину Градоначальнику, Великому Алому Бедствию… Я, Чэнь Сы, под страхом развеивания осмеливаюсь доложить… Южная граница, нарушаемая смертными… преграждая путь путникам и нанося вред окрестностям… Молю Господина..Заключение…» Сейчас Инь Юя нет. А бумажки остались. И ими необходимо заниматься. Ужасное стечение обстоятельств. Если Инь Юй так любит бумажки, почему не забрал несколько с собой? Он так не хотел отправляться к Черноводу, а эти омерзительные драгоценные свитки напоминали бы ему о доме. «Интересно, Он выспался? Удалось ли отдохнуть?» - Почему-то Хуа Чэна не отпускают тревожные мысли. Но всё что остаётся: уповать, что Божество позовёт своего слугу, в случае крайнего происшествия… Или, возможно, позовёт просто так? Без надобности и нужды? Просто, чтобы увидеть? Или чтобы. «Доклад о сборе налоговой платы с крупных питейных заведений… В порядке улиц… По причине банкротства или болезни не могут уплатить: 7 учреждений (список прилагается)… Скрылись или отказываются платить: 5 учреждений (список прилагается)… Необходимо вмешательство со стороны.. Заключение…» Иероглифы расплываются перед глазами, а мысли, как ни настраивай их на нужное русло, блуждают далеко не среди выведенных тушью лёгкой рукой Офицера Убывающей Луны линий. Практическая польза. Он собирался заняться делом. Как бы сильно не было притяжение, подобно псу, остаться под дверью Божества, ожидая дозволения служить — такое поведение неуместно. Его Высочество устал после изматывающего дня и желал покоя. Ему необходимо пространство и возможность обдумать произошедшее. Его Высочество поступал так и прежде. Столкнувшись с новым препятствием, он никогда не бросается в омут с головой. Напротив, делает шаг назад, оценивает, изучает, прикидывает риски, касается кончиками пальцев неизвестной преграды, прежде чем принять решение, а нужно ли его преодолевать? Или стоит поступить как-то иначе? Сейчас, как бы ни было тревожно осознавать, таким препятствием является сам Хуа Чэн. «Не препятствие, а неизведанная зверушка.» — Попытки самоуспокоения тщетны. Но доля здравого смысла в них присутствует. В глазах принца именно таким призрак и являлся. Невиданная диковинка, ластящаяся к руке, но имеющая при этом три ряда острейших зубов. Кто угодно насторожится подобной страхолюдины. И пускай сам призрак знает, что физически не способен укусить хозяина — недоверие, живущее внутри принца, остаётся понятным. Такое не укладывается одним днём, не перекрывается дорогими подарками и милыми улыбками. Вопрос времени, выстраиваемого доверия и пройденных вместе испытаний, методичного постепенного сбора доказательств, свидетельствующих о правильной дрессировки клыкастой твари. И задача Хуа Чэна, эти доказательства преподнести, успокаивая прагматичную, тревожную сторону возлюбленного. Терпение. Шаг за шагом. Главная задача — не облажаться в процессе. Хотя бы раз. Он проконтролировал, чтобы ванна Его Высочества и большие купальни были наполнены чистой водой и ночью, и утром, в случае если принц решит начать день с омовения; в поместье до самого рассвета не гасили фонари, ведь принц так не любит мрак, напоминающие Ему о… По утру отправил слуг с богатым на выбор завтраком — отказавшись от идеи заявиться лично, а после запретил кому-либо попадаться принцу на глаза, зная, как тот ценит тишину в тяжёлые дни. В библиотеке оставлены спелые фрукты, несколько десятков книг, способных вызвать интерес покоятся на нижних полках. Кони в стойлах накормлены, причёсаны и выгуляны, если Его Высочество решит покинуть поместье. В нескольких местах в саду оставлены подносы с белым или ягодным чаем и неглубокими чашами, полными мёда. Хуа Чэн не знает, чем принц пожелает заняться, но старается предугадать любой исход — невозможный план, но в служении Его Высочеству нет понятия «невозможно». «…Необходимая выплата в надлежащей срочности…» «..Обращение, переданное от группы лиц, проживающих по адресу…» «…Необходимое вмешательство для устранения препятствия на южной границе в лице…» Тонкий лист пергамента вспыхивает ярким пламенем и Хуа Чэн небрежно откидывает развевающийся пепел в сторону. Легче не стало. «Возможно, если я просто оставлю это все до возвращения Инь Юя…» — дата которого неизвестна, а дела меж тем ждать не будут. Запустить ситуацию сейчас — усложнить ее дальнейшее решение. Будь город его, он бы еще подумал закрыть глаза, но относиться с подобным пренебрежением к собственности Его Высочества… Взгляд поднимается на заваленный свитками и листами пергамента стол. Скользит по сваленным экземплярам на полу и неровно рассортированным по переполненным ячейкам бумажного шкафа у широкой стены. Яркие бирки на скрученных рулонах, пожелтевшие страницы, бесконечные столбцы иероглифов. Он скорее развоплотиться в третий раз, чем разберётся в этом кошмаре. Но выхода нет. Почти нет. Ведь кто такой Хуа Чэн, если не Великое Бедствие, всегда способный решить любую проблему. Как уже было упомянуто, в служении Божеству нет понятия «невозможно», но зато присутствует спасительное: «найти иной путь». Или иного человека, который разберётся в бумажной катастрофе за Хуа Чэна. Тем более, он уже нашёл такого много столетий назад и… кто вообще сказал, что, покидая поместье, Инь Юй освобождается от своих прямых обязанностей? — Инь Юй. И вообще, он правда постарался справиться самостоятельно. Здесь лишь вопрос практичности и экономии внутренних сил, которые можно использовать с большей пользой для принца. Он открывает духовный массив, откидываясь в кресле. Закидывает ноги на широкий стол. Ровная стопка бумаг, сложенная по левую руку, обрушивается от подобного напора. Листы разлетаются по полу, окончательно завершая композицию хаоса в кабинете Хуа Чэна. Впрочем, не то, чтобы алый призрак беспокоился. Хуже картина уже не станет. Поэтому, испытав лёгкое раздражение по отношению к бесполезной бумаге, Хуа Чэн взмахивает рукой, поджигая разлетевшиеся листы. Плевать, там явно не могло быть ничего срочного, многие бумаги пылятся в его кабинете десятилетиями, прежде чем Инь Юй, отчаявшись, не забирает их обратно к себе. Тишина. Пять секунд. Десять. Минуту. «Он совсем страх потерял?» — Да, Господин Хуа?! – Голос в сознании звучит несколько натянуто, даже скорее — нервно. Славно, что Хуа Чэну не составляет труда игнорировать данный факт. — Ты ведь завершил работу с отчётами и докладами за последний период? — Слегка покачиваясь на задней ножке стула, он тянется к алой бусине на конце косы и мягко поглаживает драгоценный камень. Успокаивает. Помогает не думать о разлуке с… — Да, Господин Хуа! Когда господин Хэ прибыл в поместье, я потратил некоторое время и разобрался со всеми срочными вопросами, прежде чем уехать! И зачем только так кричать? Тогда, Хуа Чэн полагает, что вся макулатура в его кабинете — бесполезный хлам. Или прекрасная топка для подогрева котлов на кухне? Горячих источников в большой купальне? — Кроме… Я отобрал самые важные бумаги, требующие вашего ознакомления и заверения. Они находятся в Вашем кабинете! Получается, Хуа Чэн верно поступил, придя сюда, осталось понять, что из всего… — …Я оставил их на Вашем столе, слева. Вы увидите, там небольшая стопка. «Ну конечно.» Он глядит на парящие по кабинету хлопья пепла с бОльшим презрением чем раньше. — Я нахожусь в кабинете, никаких документов здесь нет. Вернее, их тут полно, но многие давно покрылись толстым слоем пыли, а теперь ещё и пепла. — В каком плане… Нет? Инь Юй-Инь Юй, ну что за глупые вопросы? — В физическом. Разве не очевидно? Почему Хуа Чэн вообще должен тратить время на столь глупые пояснения? — Господи Хуа? — Да, Инь Юй? Наступает подавленная тишина, в момент которой Хуа Чэн, скучая начинает играться с тонкой писчей кистью, удерживая ту вертикально на кончике пальца. Чем занят в этот момент Инь Юй и о чём он думает остаётся загадкой. — Хорошо, Господин Хуа… В моём кабинете есть вторые экземпляры. Я всегда дублирую документы, но… Хуа Чэн предпочтёт считать, что не он является причиной, почему у его помощника появилась привычка дублировать важные документы. — Чудесно, где они лежат? С ответом мешкают. Чем падший вообще там занят, что то и дело пропадает при разговоре с прямым работодателем? — Нет, дело в том, что… Постойте, Господин Хуа. Знаете, не беспокойтесь ни о чём. Я решу этот вопрос. — Инь Юй? — Да, Господин Хуа? И у кого только он научился отвратительной манере отвечать вопросом на вопрос? — В чём дело? — Ни в чём. Хуа Чэн не торопит, давая тишине повиснуть между ними. Знает — нервозность Инь Юя всегда побеждает в такие моменты. И оказывается прав. — А эм… Дело в том, что в тех бумагах, что должны быть у Вас на столе, я уже внёс коррективы и выписал сведения от вашего лица и… Там было необходимо составить несколько таблиц и отчётов… В общем, позже эти бумаги должны уйти в архив. От вас требовалось лишь ознакомление и заверение. Вникать в бесконечные документы само по себе угнетающее мероприятие. Необходимость еще и заполнять их — сущий кошмар. Но если это ради Его Высочества… — Инь Юй, ты ведь не думаешь, что я не в состоянии самостоятельно воссоздать записи от моего имени в парочке свитков? Хуа Чэн слышит тяжкий вздох, а после усталые, обречённые нотки в голосе помощника. — Господин Хуа… давайте, пожалуйста, Вы всё-таки не будете ничего записывать и заполнять. Я восстановлю документы в ближайшие дни и найду способ доставить в город Призрак. Что и следовало доказать, Инь Юй — обожает всевозможные бумажки. Иначе зачем бы он стремился переделывать одну и туже работу три раза подряд? Хуа Чэн, как обычно прав — какая неожиданность. — Сегодня. Он откидывает кисть на подставку. Кажется, его обязанности как исполнительного лица Градоначальника Се на сегодня закончились. Как прекрасно ощущать себя полезным и исполнительным. Как ужасно ощущать себя вдали от Него. «Он позовёт. Обязательно позовёт…» — Да, Господин Хуа, они будут у вас к вечеру. Естественно, ведь дела Его Высочества не могут ждать дольше. — Вот и отлично, не скучай, Инь Юй. — Усмехается Бедствие, уже готовый отключить массив, когда Офицер успевает его остановить. — Господин Хуа, стойте! — И зная манеру Непревзойдённого отключаться не слушая, спешит продолжить. - Позвольте, один вопрос. Хуа Чэн — добрый и великодушный начальник, поэтому он терпеливо остаётся на связи, готовый помочь своему Офицеру. В этот раз. Как минимум, готов выделить пару минут, прежде чем разговор окончательно ему наскучит. Дополнительные пару минут занятости, в попытке не думать о разлуке с Ним. Инь Юй же растрачивает его милосердие попусту, снова тратя время на ненужный подбор слов. — Дело в том, что… эм… Вы, случайно, не знаете, как покормить… а э… костяного водного дракона, если… корм выпадает сквозь кости? «А карасик время зря не теряет — уже начал вить верёвки из моего помощника.» — Попробуй скормить, что-нибудь липкое и неприятное, оно приклеится к костям и не выпадет. Как насчёт их хозяина? — Главное, чтобы у дракончиков не началось несварение или, чтобы Хэ Сюань не встал им поперёк горла, подобно рыбьей кости, коей является. Рыбья кость, вставшая поперёк горла костяной рыбе, бедный Хэ Сюань — какой бесславный конец. Юмор Инь Юй не оценил, но Хуа Чэн и не ожидал от него многого. — Господин Хуа, я серьёзно… — А я разве нет? Попробуй. Если не выйдет, то хотя бы мир очистится от одной бесполезной пакости, а если нет… Не забудь передать каракатице, что я увеличиваю его долг за эксплуатацию моего рабочего персонала. Кажется, я отправил вас разбираться с кангами, а не фигней маяться. Один день без контроля Хуа Чэна, а эти двое уже валяют дурака. И как бедствие должен сдерживать своё негодование? — Мы не… — Я жду результат, Инь Юй. Надеюсь, вы не успели забыть, что на кону? — Конечно нет, мы… — Инь Юй, не заставляй меня напоминать, как важно служение Его Высочеству. Попытки оправдаться прекращаются, а на смену приходит тихий ответ. — Я знаю, я… Мы не подведём Его Высочество, клянусь. «Как будто я вам позволю» Он не говорит этого в слух, ведь то элементарная истина. — Иди работать, Инь Юй. Моё терпение не бесконечно. — Он обрывает канал связи, раздражённо встряхивая головой, прогоняя мысли о двух бездельниках, чтобы не дать раздражению заполнить вены. Ведь призрак планировал посвятить день служением Его Высочеству (даже если ему так и не позволят явиться лично), а служить принцу со злостью под кожей — возмутительно и оскорбительно. Хуа Чэн поднимается, разминая затёкшие мышцы и неспешно покидает кабинет. В идеале планируя вернуться сюда… никогда. Без шансов. Направляется по коридору, отстранённо наблюдая за пейзажем в резных окнах. Время движется к полудню, минуло уже пару столетий, не меньше, имеет смысл наведаться на кухню и проконтролировать блюда, готовящиеся к подаче Его Высочеству. Принца не обнаружили утром в покоях, завтракать Он не стал, но и поместье не покидал. Возможно, Бог смилуется и не станет отказываться от второго приёма пищи? Или какого-нибудь перекуса? Ещё стоит разобраться с тварью, объявившейся на границе — пока только слухи, но навязчиво распространяющиеся среди горожан. Хуа Чэн не вникал сильно, но может стоит рассказать Его Высочеству? Он был так воодушевлён, узнав о Ци Жуне, загорелся желанием сразиться, но запал не нашёл выхода. Жалкая пиявка традиционно разочаровала. Кто бы говорил. «Сначала собери информацию, если это какая-то немощная тварь, ты лишь разочаруешь Его Высочество во второй раз». С другой стороны, даже в сравнении с Хуа Чэном — любая нечисть, которая могла завестись в призрачном лесу — жалкая беспомощность, что уж говорить о противостоянии Богу Войны. «Но не тебе решать, что достойно Его внимания, а что нет.» — Напоминает голос разума и Хуа Чэн склонен согласиться. Он старается отучать себя от самовольностей. Пять сотен лет призрак существовал предполагая, как лучше поступать в угоду желаниям Божества, и только в последние полгода имел возможность практиковаться. Ему приходится ломать въевшиеся под кожу установки, понятия о том, «как правильно» — выдуманные им же самим. Только Его Высочество знает, как стоит поступать, у Хуа Чэна нет права голоса, пока ему не зададут прямой вопрос. «Он позовёт. Не сегодня, так завтра.» Решено. Прежде всего — узнать о приготовлениях к обеду Его Высочества. После — разведать как можно больше о новой раздражающей мухе и потом… Главное здесь — не свихнуться, в томящей, мучительной тишине ожидания. Хуа Чэн — терпеливый человек. В конце концов, он искал своего Бога пять сотен лет и был готов искать дольше… Но невозможно отрицать — каждое мгновение вдали от Него — пытка. И не зная, сколько часов дней? Недель? принц может избегать их встречи, Хуа Чэн пытается отвлечься. У него не плохо получалось столетиями, почему сейчас, познав близость с Богом, навык атрофировался вовсе? Направляясь на кухню, обходит поместье пешком, ненавязчиво проверяя, всё ли в порядке. Убеждает себя — это во имя блага Его Высочества. Но на деле — эгоистично ищет глазами, не мелькнёт ли где знакомая фигура. Зная, что нельзя попадаться на глаза, надеется услышать родные шаги издалека, ощутить присутствие, заметить тень в конце длинного коридора, прежде чем сам же исчезнет, не смея беспокоить. Что угодно. Проблема в том, что он пробыл в поместье без Его Высочества намного дольше, чем вместе. И не видя принца вживую, так легко обмануться, ощутив открывающейся рот бездны ощущения — Его здесь нет. Возможно, и не было вовсе. Всего лишь очередная галлюцинация? Бред поплывшего от одиночества сознания? Он надеется. Ищет глазами. Вслушивается. Запрещает себя думать, но всё равно… Ждёт. Бесконечно ждёт, как и все столетия прежде. «Вместо того, чтобы думать о всякой ерунде, лучше бы сосредоточился на…» — ничто не способно отвлечь. Но он пытается-пытается-пытается. Вздыхает в очередной раз, направляясь теперь уже в сторону оружейной, желая удостовериться, что сокровища Его Высочества сегодня отполировали и в очередной раз привели в порядок — если принц решит отправиться на охоту, всё должно быть в лучше виде. «Он позовёт. У него есть дела. Ему нужно время. Он позовёт-позовёт-позовёт.» Снова и снова. По кругу. Тугая петля, сжимающаяся вокруг горла. До тех пор, пока ступая по одной из открытых галерей, не оказывается поражён голосом в голове — родным, любимым — транслируемым бабочками. Он прерывает всякие мысли и останавливает тело на полушаге. — Сань Лан… — В ладони материализуются два алых кубика. Хуа Чэн роняет их не глядя и сам опускается следом. Мёртвое сердце в груди ухает вниз первым. «Позвал. Он позвал меня!» Позвал-позвал-позвал-позвал. — …иди сюда. — Звук упавших кубиков, достигших пола совпадает с глухим стуком колена, которым демон упирается в доски, устилающие садовую беседку. — Ваше Высочество звал меня? «Да. Да. Да. Да.» «Он позвал-позвал-позвал!» Слова царапают горло. Хуа Чэн даже не заметил, как то пересохло от волнения. Но разве возможно оставаться спокойным, когда спустя мучительное время разлуки (Года. Это точно были года. Хуа Чэн уверен — он не видел свое Божество по меньшей мере вечность с момента последней встречи!) он вновь предстаёт перед Ним. Не знает, чего стоит ожидать после их холодного расставания, но надеется, что после ночи отдыха, Его Высочество чувствует себя лучше и тревоги более Его не терзают. — Подойди. — Мурлычет голос любимого, наполняя мир красками, светом, смыслом. Хуа Чэн не знает, как существовал, не слыша Его последние несколько столетий часов. Объективно, он был мёртв, но в более глобальном сокрушительном смысле, чем физическое состояние. По спине пробегают мурашки. Будет славно, если голова не закружится, а ноги не подкосятся. Хуа Чэн не переживёт подобного позора на глазах у возлюбленного. Он знает о чём говорит — две смерти позволяют оценить пределы своих возможностей. Три шага. Призрак оказывается в зоне доступности Его Высочества и только сейчас робко осмеливается поднять взгляд. Небожитель прекрасен, как и всегда, но сегодня Ему присуще мягкое, домашнее очарование. Без изяществ богатой одежды и украшений. Глубокие серые оттенки одеяний подчёркивают молочный оттенок кожи, небрежный пучок волос — слегка растрёпанный, несколько прядей обрамляют лицо — нежность и красота. Невероятный. Сиятельный. Самый прекрасный. Внимательный взгляд, под которым призрак ощущает себя голым, лёгкая полуулыбка на губах — делает Хуа Чэна постыдно слабым. Боже, он готов убивать и умирать ради неё. На столе перед Его Высочество — керамический чайник, в руках — пиала, наполовину осушенная. «Чай пришёлся Ему по вкусу.» — Гордость растекается в груди, но Хуа Чэну нельзя поддаваться столь низменному чувству. Се Лянь изучает своего демона взглядом. В сияющих благодатью глазах — тьма, предшествующая моментам, когда Хуа Чэна, подобно маленькому насекомому прижимают к столу, вдавливая изящной подушечкой пальца в жёсткую поверхность. Не то чтобы он когда-либо был или будет против. Пожалуйста, да. «Он что-то задумал.» — С восторгом и робкой надеждой осознаёт призрак. И не имеет значения, что именно. Душа Бедствия поёт от волнения, лишь осознав… Его Высочество в хорошем настроении. Его Высочество отошёл от вчерашних невзгод и наслаждается новым днём. Разрешает Хуа Чэну присутствовать в Его новом дне. Он уже хочет рассыпаться в благодарностях, но вынуждает тело сохранять материальность. Бедствию только-только приказали появиться, нельзя исчезать из-за того, что глупое влюблённое сердце не выдержало эмоционального всплеска! Бог подтверждает догадку демона о своём хорошем настроении. Улыбается, отдавая новую команду (и заодно окончательно сокрушая одного призрака, но, Боже, это такие мелочи, не стоит об этом беспокоиться). — А теперь сядь. «Слава Богу…» — Ведь у Хуа Чэна и так не вышло бы оставаться на ногах дольше. Не перед Ним. Мгновение — и Бедствие на коленях. Он не заметил, как это произошло. Просто в какой-то миг деревянный настил оказался под ним, а взгляд — на уровне босых ступней Его Высочества. Ох, Его Высочество вновь решил пренебречь обувью, благо, призрак ещё в давние времена обеспокоился всеми поверхностями, на которые может ступить нога Бога, не позволяя не единому острому краю даже случайно попасться у Него на пути. А дальше, Божество решает окончательно уничтожить своего демона. — С этого дня мы займёмся твоим воспитанием. Всё, что может Хуа Чэн — глупо хлопать глазами, игнорируя звон в ушах. «Воспитанием?» — Мысленно повторяет в голове, но смысл не укладывается. Ему нужно позорно много времени, чтобы озарение зародилось в подплавленном сознании. Воспитанием. Слово звучит, как благословение. Как Божья заповедь. Как прощение и принятие. Его будут учить, будут заниматься. Он — не настолько безнадёжен, чтобы Его Высочество махнул рукой. Ещё есть шанс стать лучше. Достойнее. Хуа Чэн ловит себя на улыбке. Широкая, счастливая, он ничего не может поделать, надеется лишь, что Божество не сочтёт его восторг неуместным. — Этот призрак приложит все усилия, чтобы стать самым достойным учеником Вашего Высочества. Голос не дрогнул — уже повод немного гордиться собой. Вот только… В ответ — тишина. Его Высочество молчит, и в этом молчании Хуа Чэн тонет. Что, если ответ прозвучал слишком восторженно? Что, если Ему не понравился тон? Что, если… — Протяни руку. Он указывает на правое предплечье призрака. И это явно простая задача, с которой у Хуа Чэна не должно возникнуть сложностей. Когда демон подчиняется, принц перехватывает запястье и дёргает на себя, вынуждая руку полностью распрямиться, а сердце призрака запоздало испуганно сжаться. Не из-за резкого движения, а из-за оголившейся татуировки сделанной в далёком отчаянном стремлении увековечить имя Божества на теле бесполезного человека. Желание быть ближе. Никогда не забывать. Еще не зная, как спустя годы, будет воплощать то же стремление высекая тысячи ликов Его Высочества, скрытых по сей день в недрах горы Тунлу. Принц тоже обращает внимание на кривые линии, задумчиво проводя свободной рукой по рисунку. Хуа Чэн знает, его почерк отвратителен. Хуже того, надписи выведены дрожащей рукой подростка, выросшего в трущобах, не знающего грамоты, даже минимального познания в письменности (но отпечатавшего в сердце ровные штрихи, выведенные на табличках в храмах Его Высочества). Повторял, словно рисуя картину. Не зная точных символов. Достаточно факта, что они обозначают имя возлюбленного Бога, ставшего смыслом жизни. И может быть, у него даже могли иметься минимальные шансы повторить подобие иероглифов на ровной бумаге, но не на мягкой коже, никак не поддающейся острию тупой швейной иглы, покрытой дешёвыми чернилами. Получилась та ещё тарабарщина, не поддающаяся расшифровке ни одной живой душе… Не поддающаяся ведь? Но вдруг Его Высочество всё равно узнает столь знакомые Ему линии, сложив в собственное имя? — Что здесь написано? Не понял. Но хуже того, ожидает прямого ответа, на который у призрака не хватит духу. Как в таком вообще признаваться? — Напоминание о причине, по которой я остался. Это ведь не ложь, а единственная правда, по которой он существует. В основе всего всегда будет только один человек. Один Бог. Одно имя. Се Лянь. — Как расплывчато. — Цокает принц и призрак внутренне сжимается, в ужасе, что ему действительно придётся раскрываться, произнося полный ответ вслух. И это после того, как принц запретил ему говорить о… — Но думаю, сейчас это не имеет значения. Это всегда будет иметь значение, но, если небожитель милостиво готов дать верующему возможность отмолчаться, он не посмеет отказываться. Тем более, когда облегчение так явно кружит голову. — Сегодня я хочу, чтобы ты запомнил несколько правил. — Продолжает принц, отпуская призрака. Вместо этого Он тянется к керамическому чайнику, лежащему на столе. Берёт тот в руки, отводя в сторону. Слегка сжимает в изящных ладонях и… Осколки и остатки чая летят вниз, забрызгивая приклоненные колени призрака, но не касаясь обнаженных ступней и подолов тёмных штанин. Хуа Чэн не позволяет, едва уловимо выпуская духовную энергию. Его Высочество не замечает. Он склоняется, подбирая один из осколков и возвращает внимание призраку. Хуа Чэн хлопает глазами, не совсем понимая, но… какая разница если запястье вновь оказывается сжато меж любимых пальцев? Да и понимание настигает его крайне быстро. Когда к коже предплечья теперь прикасается не вторая рука принца, а остриём подобранного осколка. Логика понятна и призрак совсем не возражает против подобного метода воспитания, но… Видеть, как осколок, удерживаемый Его Высочеством, вжимается в Его собственное имя, пускай и запечатлённое кривыми недостойными линиями… Хуа Чэн ощущает себя неправильно, наблюдая и бездействуя. Но ничего возразить не успевает. — Правило номер один. — Когда принц только упирается осколком в кожу, Бедствие перестраивает тело, наполняя жизнью, позволяя боли сильнее поразить нервные окончания, а крови струйкой вытечь из открытой раны. Небожитель хочет, чтобы Его верующий усвоил урок. Хочет через боль высечь правило в дурной голове. Задача Хуа Чэна сделать всё, чтобы метод, выбранный Его Высочеством для воспитания, сработал наиболее эффективно. А ещё, эгоистично хочет прочувствовать в полной мере абсолютно всё, что желает подарить ему возлюбленный. Хуа Чэн знал, боль не причинит дискомфорта, но… Он делает резкий вдох, подавляя дрожь. Обволакивающая волна слабости, распространившаяся по телу, вплоть до поджавшихся пальцев ног. «Ваше Высочество…» В раскрывшихся краях кожи собралось намного большее, чем закрепляемые в сознании правила. В собственнически сжатом запястье, в уверенно проводимой линии, в переполненном тьмой взгляде — уверенность в каждом действии. Смелость человека, знающего — его не остановят. «Он действительно принял вчера моё предложение.» Открылся. Доверился. Доверился Хуа Чэну. Не стал притворятся или скрываться за маской — нет. Бог позвал демона, который поклялся Ему в верности и приказал пасть перед Ним на колени. А после с обворожительной улыбкой принялся диктовать правила, высекая те на коже своего слуги. Не спрашивая. Не сомневаясь. Уверенный в предложенной покорности. «Боже…» Тяжесть и возбуждение зародившиеся вместе с первым надрезом — бесполезный фон, не требующий внимания. Тонкая струйка крови вытекает из раны. Ощущение, вымещающее тоскливое ожидание. Боль, ставшая доказательством: «Он верит мне. Он правда-правда верит мне!». Незаметно, сам того не осознавая, Хуа Чэн подаётся ближе — вынуждая осколок войти глубже. В идеале — застрять под кожей, срастись вместе с телом Бедствия, став трофеем. Боже, он не знал, что ощущать боль может быть настолько блаженным. — Я ненавижу повторять дважды. Если я что-то приказываю — ты исполняешь сразу. — Бог говорит. Впервые даёт прямые указания. Всё внутри Хуа Чэна поёт от осознания этой истины, и он боится захлебнуться в ней, не справившись с глубиной откровения. То, как правильно подчиняться. То, что ждёт от него Божество. То, как Хуа Чэн сможет стать удобным. Он ведёт линию вниз, поперёк и вот уже алая полоса пересекает любимое имя. Это должно вызывать ужас, но после минувшего дня… Когда перед глазами похожие линии опоясывали руку Бога… Призраку стоит проявить благодарность, что сегодня именно его тело используется как инструмент перевоспитания, ведь теперь он знает — бывает иначе. Хуа Чэн не посмеет убиваться из-за детского рисунка. Не посмеет поставить символический образ Его Высочества выше настоящего принца. Кровь капает на колени, тёплая, липкая. Пахнет железом и почему-то чаем — тем самым, белым, который Его Высочество пил минуту назад. Хуа Чэн вдыхает аромат глубже, задерживая в искусственных лёгких, смешивая с новой близостью, с невозможным мгновением, когда Бог прикасается к бесполезному верующему. Запястье горит, где пальцы Се Ляня сжимают его. Собственнически. Так держат ценную вещь, которую не намерены выпускать. Хуа Чэн боится дышать глубже. Боится, лишним движением вынудить Его Высочество отпустить. Так хочет — так отчаянно, так непозволительно — чтобы это длилось вечность. Чёртовому времени стоит останавливаться в такие моменты, а не в мучительные бесконечные минуты года расставания. И боится опять всё испортить, как делает невыносимо часто. Что до приказа… У Хуа Чэна нет ни единой проблемы с исполнением подобной воли принца. О чём речь? Он мечтает двигаться по пути, указываемым Божеством. Без дополнительных вопросов и уточнений. Без пререканий. Без обдумывания. Когда Се Лянь был молод, и руководил армией, Хуа Чэн бросался в бой по малейшему взмаху руки. Всегда первый. Без страха. Как можно бояться, служа Его Высочеству? Спустя столетия — ничего не поменялось. Он не сдерживает улыбки, отвечая. — По-другому и быть не может, Ваше Высочество. Этот призрак в полном Вашем распоряжении. Он вдохновлён. Счастлив. Буквально сияет от желания проявить и доказать принцу своё послушание. До тех пор, пока не видит холод во взгляде напротив. Эйфория развеивается в ту же секунду. Он сделал что-то не так? Это не тот ответ, который Его Высочество хотел услышать? Или не стоило проявлять столько воодушевления, пока кровь стекает по запястью, капая на колени? Ему стоило отобразить дискомфорт? Но разве подобная реакция — не враньё, когда призрак буквально дрожит от блаженства? Се Лянь слегка приподнимает бровь, а после спешит пояснить свой скепсис. — Даже если я приказываю отпустить меня в холодную воду, Сань Лан. — Не без укора напоминает принц, на что благоговейная улыбка демона тает окончательно, сменившись плотно сжатыми губами. «Это… сложнее.» — Даже если тебе кажется, что, поступая вразрез с моими приказами, ты делаешь лучше для меня — это ошибка. — Се Лянь обозначает границы, через которые нельзя заходить. Если демон представлял, как сможет геройствовать на каждом шагу, оберегая бесценное сокровище — он ошибся. Се Ляню не нужна защита. Ему нужен инструмент, знающий отведённую роль, тот который в нужный момент исполнит приказ, достигнув желанной принцем цели, а не развернётся, бросаясь на защиту хозяина, рискуя всем. Хуа Чэн должен уяснить: на первом месте — приоритеты Божества, а не жалкого слуги, неспособного справиться с разрывающимся от тревоги влюблённым сердцем. — Мне плевать, как лучше, я хочу быть уверенным, что меня послушаются. Хуа Чэн не отвечает сразу. Прокручивает услышанное правило, пока всё внутри противится выставленным условиям. Он осознаёт их ценность, понимает доносимый посыл, но… Дрожь становится сильнее. Он понимает. Понимает! Но… «Ваше Высочество, умоляю…» — Он ведь не справится. Как можно поклясться в чём-то. «Пожалуйста, только не так…» «Я не хочу подвести Вас, но я…» Формула должна быть простой. Бог говорит, Бог отдаёт приказ. Высказывает желание — слуга подчиняется. Без мыслей, без возражений, даже если желание Божества противоречит сути преданного призрака. Даже если рвёт на части, даже если… «Забудь. Об мне скоро никто не вспомнит…» Нет. Он не сможет. Ни Хуа Чэн, ни Умин, ни Хун-эр, никто. Потому что не идеальный, бракованный. И никогда не сможет победить любовь, из которой соткана плоть, кровь и душа. — А если… — Хватка на запястье становится сильнее. Предупреждение. Его Высочеству не нравятся пререкания, но демон находит силы продолжить. Он должен попытаться, должен найти лазейку, ведь иначе… Как можно согласиться? Но и разве допустимо воспротивиться? — Если я буду уверен, что смогу и выполнить приказ, и позаботиться о Вашем благополучии? Могу ли я… действовать сверх того, что ожидает от меня Ваше Высочество? Позаботиться о принце. Позаботиться о Его целях и запросах. Позаботиться о безопасности, благополучии, здоровье, комфорте, спокойствии и всём-всём-всём прочем. Начиная от мягкости простыней, на которых Он спит, и заканчивая расправой над врагами, даже если ими окажется весь прочий мир. Хуа Чэн не посмеет забываться, халтурить или выполнять обязанности спустя рукава. Ни в одном из своих обязательств. В служении Его Высочеству нет слова «невозможно», и демон никогда не устанет это доказывать, лишь бы небожитель позволил. «Пожалуйста.» Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Его Высочество одаривает его раздражённым взглядом, но проявляет милосердное терпение, не отказывая сразу. Обдумывает, прежде чем дать окончательный ответ. — Первое, что тебя должно волновать — мой прямой приказ. Цель, которой я следую. — Он взмахивает рукой с зажатым осколком и нравоучительно указывает на призрака. — Ни я, ни моя защита, ни моё благополучие, ни какие-то глупые эмоции, если они решат затуманить разум. Не смей ставить собственные слабости выше моих ожиданий. — Он проговаривает, постукивая острием по поверхности стола, но в конце выдыхает, дополняя. — А после можешь делать, что хочешь. «Значит не запрещено.» — Облегчение плавит кости. Хуа Чэн не заметил, как замер в напряжении, одна лишь радость. «Спасибо.» — Ваш слуга не посмеет подвести. У него нет выбора. Он бы и не позволил подобного. — Правило второе. — Принц возвращается к прерванному занятию. Второй надрез ложится выше, на стыке двух иероглифов. — Не смей мне лгать и утаивать что-то важное. Я должен знать обо всём происходящем, мне нужно чёткое понимание всего, что имеет значение. Что также является безукоризненной частью существования Бедствия, о чём он спешит сообщить, но оказывается перебит вскинутой ладонью. — И о том, что тварь, на которую мы идем охотиться, случайным образом окажется моим дальним родственником, я хочу узнавать заранее, а не в последний момент. Обо всём, что имеет значение я желаю узнавать сразу, а не когда ситуация начнёт выходит из-под контроля. Вторая шпилька, уколовшая Бедствие за считанные минуты, ранит глубже, чем надрез, оставленный на коже. Заставляет сдуться, сжаться, ощущая себя провинившейся псиной, которую хозяин вынужден тыкать мордой в погрызенное одеяло. «Ты знал, что так будет.» С самого начала стоило рассказать Его Высочестве о Ци Жуне. Призрак знал, но так боялся вызвать подозрения или же выбить почву из-под ноги принца, что дотерпел до конца. Выбрал страх и слабость, вместо служения. Очевидно, облажался. — Я сожалею о том разе. Я знаю, что поступил непростительно. Клянусь, больше такое не повторится. — Тихо отзывается Бедствие, на что Его Высочество неубеждённо вздыхает. Отвратительно — Хуа Чэн тот, кто нарушил доверие и продолжает лишь разочаровывать, даже спустя столетия. «Больше такого не повторится.» «В самом деле? А как же то, что ты до сих пор не рассказал ему о вашей связи в прошлом?» — о том, что Хуа Чэн — призрак, следующий за божеством по пятам пять сотен лет. Безымянный солдат, сменивший улыбчивую маску на новую — идеально вылепленную, реалистичную, умеющую выражать эмоции и улыбаться не только белым фарфором. О том, что знает о принце бесконечно многое и одержим Им на протяжении столетий. Или это всё — недостаточно веская информация, которую стоит рассказать? «Если признаюсь, это поставит под угрозу цель, выбранную Его Высочеством.» — а всего мгновение назад небожитель прояснил, что Его амбиции должны иметь главенствующее значение над всем прочим. Хуа Чэн согласился, разве может сразу же оступиться? Тем более, их прошлое не столь существенно (по крайней мере для Его Высочества), и оно никак не влияет на настоящее. Намного ценнее, расположить и добиться доверия к Хуа Чэну — Князю Демонов, Непревзойдённому, Ужасу Небес и десятку других нелепых титулов, придуманных смертными, нежели пытаться возродить доверие к предателю, слабаку и трусу, не имеющему даже имени, чтобы служить под ним на благо Его Высочества. Поток самокопания оказывается прерван жалящим прикосновением. Третья засечка ложится у сгиба локтя. — Правило третье. — Вырывает из смятения любимый голос и Хуа Чэн оживляется, готовый впитывать новый указ, даже если прежние оставили сметение в душе, даже если каждый новый вынуждает призрака заковываться в тяжёлые цепи долга (самая блаженная тяжесть, Хуа Чэн ни на что её не променяет). — Ты не говоришь мне «нет». Никогда. — Эту линию Он ведёт медленнее прочих, а в конце надавливает, погружая край вглубь раны. — Единственный ответ, который я хочу от тебя слышать, только «да». Понятно? И выжидающе смотрит, впитывая реакцию. «Говорить всегда «да»? — Это легко. Хуа Чэн и не смог бы Ему отказать, поэтому… — Да, Ваше Высочество. Довольная улыбка — благословление. Призрак хочет надеяться, она означает, что Бог верит жалкому верующему, не раз убеждаясь в безотказности своего слуги за минувшие месяцы. «Хоть в чём-то не облажался. » Его Высочество отпускает запястье, откидывая мешающие волосы за спину — Хуа Чэн замирает, боясь, что руку прикажут убрать. Не смеет ни дёрнуться, ни расслабить мышцы. Он продолжает удерживать её неподвижно, там же, на той же высоте, в том же положении, ожидая нового прикосновения, пока небожитель милосердно не перехватывает её обратно. — Но несмотря на это, есть четвёртое правило… — Написать иероглиф «4» Заняло бы куда больше времени, чем выведенная в данный момент тройка (хотя Хуа Чэн вовсе и не против, скорее активно за), поэтому принц избирает иной путь. — Впредь, когда ты ощутишь злость или возмущение от происходящего, ты скажешь мне об этом. — Он протыкает кожу в локтевой ямке, а после неспешно ведёт к запястью, пересекая все прежде оставленные линии. Окончательно искажая свое имя. В самом конце принц склоняет голову и испускает тихий смешок, от которого внутри Хуа Чэна всё замирает. — Не то, чтобы меня волновало твоё мнение, но я предпочту услышать об этом сразу, а не теряться в догадках о возможных реакциях. — Мой принц может не беспокоиться, такого не произойдёт. Но Се Ляню недостаточно пустых заверений, не подкреплённых реальным опытом. — Ты уже забыл первое правило? Мне сейчас нужно повториться, чтобы ты меня услышал? Или третье? Какой ответ стоит дать? — Холод осаживает. Небожитель смещает руку, которой удерживал запястье демона, перехватывая возле первого надреза. Ноготь большого пальца впивается в рану, с силой надавливая. И Хуа Чэн готов поспорить, что видит звезды в эту секунду. Воздух застревает в горле. Из груди вырывается звук — не стон, не всхлип, а что-то среднее, сдавленное, почти беззвучное. Почти молитва, если бы только ему позволили… Он даже не понимает, что издал его. Главное — не дёрнуться. Не вырвать руку. Не лишить себя заветного прикосновения. Голова кружится, но самое ужасное, что горячая пульсация, расходясь от места сжатия, наполняет все тело, доходя до… «Блять, нет.» Нет. Нет. Нет. «Глупое ничтожество, соберись!» — Этот слуга совершил ошибку, прошу прощения. — Выпаливает на одном дыхании. Старается сморгнуть белые пятна мельтешащие перед взором, мешающие видеть Бога. Ему нельзя на Него смотреть. Не сейчас. Нельзя-нельзя-нельзя. Грязное животное которое оскверняет небожителя одним только взглядом! — Если что-то из действий или слов Вашего Высочества вызовет внутри меня негативную реакцию или желание воспротивиться, я незамедлительно сообщу о своём невежестве. Кажется, Бог удовлетворён. Кажется, Хуа Чэн не полное разочарование. Только потому что Бог не знает о настоящей проблеме, крепнущей с каждым мгновение, пока небожитель продолжает прикасаться к порочной твари. — А сейчас? — Сейчас? — Он ненавидит не понимать, и глупо хлопать единственным глазом, но внимание едва концентрируется на происходящем. — Сейчас, после всего… Ты не собираешься возразить? — Возразить, против того, что Бог уделяет ему время и внимание? Разговаривает с недостойным слугой? Прикасается к грязному отребью? Учит его лучшему служению? Что из этого должно вызывать у Хуа Чэна возражения? Кажется, он не совсем улавливает ход мыслей… — Этот призрак благодарен за оказанную возможность учиться быть лучшим слугой своего хозяина. — То, что крутится в голове, легко слетает с языка. Но Бог недоволен. Он изящно закатывает глаза, после чего повторяет, будто при общении с глупым ребёнком. — Я не про это. А… — Он кидает взгляд на изрезанную руку и Хуа Чэн наконец-то, спустя чёртову вечность, догадывается о чем говорит Бог… «И как только Его Высочество терпит подле себя такого тупицу? “ …Но не представляет, как внятно объяснить, что жестокий метод выбранный небожителем вызвал в отвратительном теле совсем не протестующую реакцию, а сам призрак готов растечься неоднородной массой у ног Божества, приветствуя любые пытки, к которым тот решит прибегнуть. «Скажи что-нибудь правильное. Скажи то, что Он хочет услышать. Что не спугнёт. Что не прозвучит как… как-то, что нельзя произносить вслух». Пальцы второй руки сжимаются в кулак — Хуа Чэн замечает это только когда ногти впиваются в ладонь. Боль, приносимая сама себе ведь должна отрезвлять, да? Да ведь?! Надо что-то сказать. Сейчас. Немедленно. Слова, которые нужно сказать, клубятся где-то в груди, не желая выстраиваться в правильном порядке. Он открывает рот, надеясь на рефлекс, слишком привыкший плыть в тумане рядом с Божеством. Хотя обычно, туман имеет более благоговейный характер, нежели сейчас. — Ваше Высочество очень доходчиво объясняет. Хуа Чэн кивает на изрезанную руку, но взгляд не отрывает от лица Божества — боится пропустить хоть одну эмоцию или реакцию. Момент, когда Он всё поймёт, и красивое лицо возлюбленного исказит отвращение. Тишина. Секунда. Две. Хуа Чэн слышит, как стучит сердце в клетке рёбер гулко, набатно, предательски. Бедствие ненавидит эту тишину и в спешно пытается заполнить хоть чем-то. — Метод… — Призрак ощущает, как желудок начинает сводить он волнения. — …Эффективный. Запоминается. Лучше, чем слова. Намного лучше. Он говорит слишком быстро. Слишком много слов. Но рот не слушается. Хуа Чэн хочет заткнуться — и не может. Язык живёт своей жизнью, а он лишь безвольный наблюдатель собственного позора — Если Ваше Высочество сочтёт нужным повторить в будущем, этот призрак только… то есть, этот призрак к Вашим услугам. Всегда. Для любых… методов. Очень наглядно. Очень… доходчиво. «Идиот». Ему стоило вырвать язык себе, а не каким-то служанкам. Се Лянь смотрит на его позор с широко раскрытыми глазами. Почему то не злится. Во взгляде — странная смесь: удивление, недоверие и что-то похожее на зарождающийся смех. Хуа Чэн вглядывается в самое прекрасное лицо — в любимое, такое родное, так любящее обманывать его прикрываясь фальшивыми реакциями. И пытается понять, насколько сильно облажался. По ощущениям — абсолютно. Но в итоге смешок всё-таки срывается с Его красивых губ. И только тогда Хуа Чэн позволяет себе выдохнуть — почти незаметно, почти беззвучно. Смешон так смешон. Лучше пусть он будет смешон, нежели отвратителен. — Я приму к сведению, Сань Лан. Но надеюсь, что впредь, ты будешь стараться лучше и нам не нужно будет возвращаться к этому разговору. Он отпускает. Небрежно отбрасывает окровавленный осколок на стол, где им сразу заинтересовывается Жое. — И последнее на сегодня… Может хотя бы здесь Хуа Чэн справиться без осечек? Хотя бы в чём-то окажется угодным? Его Высочество сияет, предвкушая какую-то задумку и Хуа Чэн не может не тянуться к этому свету. Любимые губы растягиваются в улыбке, а голос не скрывает веселья. — Я знаю, что ты уже и сам догадался. Но будет неплохо закрепить вслух… — Он как-то по-особенному растягивает гласные, катает слова на языке, как карамельную конфету и не спеша наслаждается вкусом, вынуждая замершего слугу обратиться в слух. — …Мне нравится смотреть на тебя сверху вниз. — Мурлычет принц. Он слегка меняет наклон головы, и, о Боже, Хуа Чэн уже знает этот взгляд. Тёмный, наполненный желанием и садистским наслаждением. Потаённой уверенностью — Ему всё сойдёт с рук. Чаще всего раскрывающийся во время совместных поединков, когда небожитель берёт верх над ничтожным слугой. — Ваш слуга может принимать формы, угодные вкусам Вашего Высочества. Любой рост, телосложение, лицо. Любой пол или даже звериный облик. Как угодно. Он наденет любую маску и будет носить её до скончания веков, если получиться угодить Его вкусам. На самом деле — это был бы рай. Его Высочество протягивает руку и подцепляет указательным пальцем тонкую цепочку, скрепляющую ворот рубашки. Действие способное остановить время вокруг призрака, и стереть мир в порошок, сосредотачивая реальность в кончике пальца Божества. — Я не сказал, что мне не нравится твой рост…- Се Лянь дергает цепь и Непревзойдённый тянется за ней, не давая тонкому металлу порваться. С тем же успехом он мог заявиться сюда с ошейником для удобства Его Высочества, протянув цепь в любимые руки. «Вот, Ваше Высочество, держите, чтобы у Вас всегда была возможность удерживать послушную псину поблизости…» — …Я имел в виду, что тебе не стоит упускать возможности стоять передо мной на коленях. — Иногда реальность настолько похожа на сон, что Хуа Чэн плывёт в ней, теряя связь с телесностью. Благословение, Его Высочество всегда рядом, чтобы исправить эту погрешность. Он отпускает цепь, поднимаясь ладонью вверх, и небрежно зарывается в тёмные пряди на подставленной макушке. Тянет, вынуждая демона запрокинуть голову. Больно. Блаженно. — Прямо как сейчас. Тебе очень подходит. Правда, я просто не могу налюбоваться. Хуа Чэн втягивает ненужный воздух. Как там нужно двигать губы, чтобы получались слова? Он без понятия. Абсолютно не в курсе. Даже банальное «как прикажет Ваше Высочество» — не срывается с неосознанно приоткрывшихся губ. В сознание настолько блаженно пусто и весь мир сомкнулся на крепкой хватке в волосах и веселящемся взгляде напротив. Кажется, он видит там своё отражение. На стеклянной слизистой глаза, среди золотых прожилок сияющей радужки. Хуа Чэн попал в ловушку. Окружён Богом. Близок к тому, чтобы расплакаться. Это было бы позором. Он не уверен, что сможет предотвратить неизбежное. Но в конце концов принц отпускает его. Небрежно перерезая натянутые нити, и даже тогда, призраку требуется время, чтобы осмыслить услышанное. Вспомнить как дышать? Унять чрезмерно громкое сердце? Сделать хоть что-то кроме судорожных вдохов и глупого моргания? Не думать о том, как возбуждение в паху становится болезненным. Се Лянь же наслаждается каждым мгновением в ожидании, пока великое Бедствие придёт в себя. — Этот призрак… — Он сглатывает, заставляя голос не звучать сипло и со второй попытки у него получается выдать связанный ответ. — Этот демон благодарит Ваше Высочество за комплимент, и он… — Ещё одна маленькая пауза, чтобы перевести дух. — Учтёт пожелания Вашего Высочества, чтобы стать лучшим слугой для своего господина. — Какой хороший мальчик. «Ваше Высочество!» — Ему хочется хныкать, плакать и слёзно умолять остановиться никогда не прекращать, ведь такими темпами его сознание рискует никогда больше не вернуться во что-то цельное и функционирующее. Что уж говорить о телесной оболочке и вовсе растекающейся лужицей по полу небольшой беседки. Мир сокращается до трёх слов, до голоса, до улыбки, которая их сопровождает. Он не чувствует ни коленей, уперевшихся в доски, ни крови, начавшей подсыхать на коже рук, ни тела, лишившегося костей. Зато прекрасно ощущает… звук. Звук любимого голоса, эхом звучащий в сознании. И жар, разливающийся откуда-то изнутри, заставляющий щёки гореть, а предательские уши — наверняка полыхать алым. Он что-то отвечает. Кажется. Возможно. Он надеется, что отвечает, а не безмолвно открывает — закрывает рот, наподобие глупой рыбы. Слова вываливаются изо рта сами, он не контролирует их. Да и не слышит. В ушах всё еще последнит три слова, произнесённые Его голосом. Хуа Чэн вообще мало что сейчас контролирует. Главное — не рухнуть. Не рассыпаться здесь, у Его ног, в бесформенную кучу обожания и восторга. «Так не честно!» — должны же быть хоть какие-то рамки того, как легко этот безупречный мужчина может влиять на безумного в своей любви призрака! Без шансов. — Надеюсь, так и будет. — Беспечность в голосе лишь подчёркивает, насколько Бог забавляется, легко играясь со своей зверушкой. А ещё, Хуа Чэн абсолютно не понимает, на что отвечает принц, из чего следует два вывода: у Бедствия действительно получилось ответить Ему, но при этом бесполезное сознание совершенно не запомнил, что именно вылетего из бестолкового рта. — Конечно, этот демон… — Се Лянь накрывает рот призрака ладонью, прерывая бессмысленное сотрясание воздуха и у того не остаётся выбора, кроме как послушно замереть. А как иначе, когда тёплая мягкая ладонь Его Высочество прикасается к… — Тише. Хватит. — Лишь увидев покорность прекрасный небожитель отпускает, возвращаясь к душистому напитку, забытому раннее. Ладонь исчезает, а Хуа Чэн ещё несколько мгновений чувствует тепло на губах — фантомное, ненастоящее, но такое отчётливое, будто она всё ещё там. Его Высочество вернулся к чаю. Спокойный. Красивый. Недосягаемый. Его слуга, в конце концов опуская руку, пытается осознать, как существовать без точек соприкосновений их тел. В смятении и счастливом тумане