Гегемония веры

— Куда и зачем отправился Инь Юй? — Офицер Убывающей Луны отбыл совсем недавно, но хозяин поместья не мог упустить подобное из виду. Голос Его Высочества звучит ровно, почти незаинтересованно, но Хуа Чэн всем существом ощущает заданный вопрос не проходной, не из вежливости или от скуки. Небожитель собирает информацию, складывает кусочки мозаики и задача верного последователь помочь Ему в этом. «Правильно, так и должно быть, Он должен знать всё, что происходит на Его территории». — Вчера вечером в Дом Блаженства заявилась Рыб... – Хуа Чэн осекается на полуслове, едва не прикусив язык, слишком поздно вспоминает, что Его Высочество не любит, когда слуга шутит в серьёзных вопросах, ведёт себя легкомысленно. Совсем недавно Хуа Чэн поплатился за неуместное поведение и не собирается второй раз обжигаться одним и тем же пламенем. — …Прибыл Повелитель Чёрных Вод.. — Он поправляется, выпрямляя спину, переключаясь на спокойный, размеренный тон человека, отчитывающегося по докладу. Так легче унять дрожь от минувшего действия принца, развеять густой туман, окутавший сознание и не думать о предательстве непочтительного тела. Вот только совсем не помогает унять бешенное биение сердца, пульсирующее там, где нельзя концентрировать внимание пылающего сознания. — …Когда-то он был близок к званию учёного, и я поручил ему попытаться найти способ разбить проклятые канги. Сейчас они вместе с Инь Юем отправились в поместье Чёрных Вод, для проведения нескольких опытов. Возможно, у них выйдет найти нужный способ. Последние слова даются с трудом. Хуа Чэн чувствует, как в груди шевельнулось что-то тяжёлое, липкое — стыд. «Возможно». Они уже столько времени ищут, а он до сих пор не может дать Ему определённого ответа. Не может гарантировать, что найдёт способ освободить принца от проклятых оков. «Ты обещал Ему всё. А не можешь даже этого». Се Лянь задумчиво перебирает пальцами по поверхности стола, раздумывая над ответом, но не посвящая призрака в ход мыслей. Заслуженно. Такому ничтожеству не положено знать слишком много. — Судя по тому, сколько времени ты проводил со мной, вместо того, чтобы заниматься обязанностями Градоначальника, я так понимаю, основную работу всегда выполнял Инь Юй. — Задумчиво рассуждает принц. Не вопрос, утверждение. Его Высочество абсолютно прав, но так сложилось не потому что Хуа Чэн не справлялся. Он справлялся, конечно, когда было нужно. И до появления падшего небожителя, и после. Но Инь Юй... офицер с первых дней с каким-то извращённым, непонятным нормальному человеку удовольствием корпел над отчётами, сводками, докладами и прочей дребеденью, ревностно забирая у Хуа Чэна любой документ требующего хотя какого-то письменного заполнения. Чудак, что с него взять. — Теперь, когда он ушёл, кто занимается всеми управленческими вопросами? Учитывая, что… Принц почему-то отводит взгляд, и подносит пиалу к губам, делая глоток, прежде чем завершить мысль. — …Ты отдал мне город Призрак и статус его Градоначальника. «Ты настолько бесполезен, что Его Высочество даже не рискует доверить тебе управление Его городом, в отсутствии Инь Юя.» — Завершает неозвученную мысль алый призрак. Бесполезный кусок дерьма. Но принцу нужны не самокопания слуги, а конкретное успокоение о тревожащем вопросе. — Отправление к Черноводу не снимает с него обязанностей внутри города. — Заверяет призрак, вспоминая утренний разговор по духовной связи. Если Инь Юй не доставит в поместье необходимые свитки в ближайшие минуты, Хуа Чэн сам отправится в Чёрные Воды, напомнить помощнику о важности соблюдения установленных сроков исполнения рабочих задач. А вернее о необходимости выполнять задачи досрочно для наивысшей продуктивности. Он ведь не собирается выкладываться всего лишь на полную, служа Его Высочеству? Жое, прежде лениво покачивавшая «хвостом» на краю стола, скользит ближе к принцу, ластясь к руке, но небожитель, уделив ей лишь пару мгновений игривых касаний изящными пальцами, переводит взгляд обратно на призрака, слегка хмурясь. Лучший способ унять волнение внутри призрака, свернув его из пылающего жара в холодное тревожное русло. Принц цокает языком, слегка передернув плечами. — А ты не думал выражаться яснее? Тебе не приходила в голову мысль, что я мог не понять, что ты серьезно решил… отдать мне город? Хуа Чэн растерянно моргает. — Это призрак выразился недостаточно ясно? Возможно, ошибкой было вновь прикрываться шутками? Или стоило после вернуться к минувшему разговору? Но тогда алый призрак отправился на поиски Ци Жуна, а после Его Высочество так блаженно играл со своим домашним питомцем и даже забрал его с собою в кровать... Хуа Чэн совсем потерял голову, растворённый во внимании Божества, и не подумал вернуться к минувшему разговору. А вдруг Его Высочество вообще не хотел в действительности забирать грязную помойку, полную отбросов? Вдруг Бедствие всё напридумывал, самолично предположив, что Он может желать обладать столь грязным местом? — Я бы сказал, что твоя манера говорить окольными путями слегка потрепала мне нервы. Хуа Чэн поджимает губу и должен признать, что стыд — прекрасный способ сбросить любое возможное напряжение, ещё теплящееся мелкими углями в низу живота. — Это слуга просит прощения! — В который раз трусость и робость жалкого призрака создают дискомфорт для его Бога. Когда же он уже научится брать бесполезные эмоции под контроль? — Я… Если у Вас есть какие-то вопросы по поводу управления городом, этот недостойный к Вашим услугам! Он сгибается, утыкаясь лбом в доски, не обращая внимания, как волосы рассыпаются по полу. Его Высочество не высказался негативно о самом факте передачи власти, о Его обладании Призрачным царством, лишь недовольство самим Хуа Чэном и его неспособностью правильно шевелить языком. А значит, есть ещё шанс, что принц не откажется от предложенного подарка. Его Высочество небрежно отмахивается, по-видимому, не слишком заинтересованный в бесконечных извинениях раболепного слуги, и вместо этого спрашивает о другом: — Поднимись, я не хочу разговаривать с твоей макушкой. — Небрежно бросает небожитель и пускай Хуа Чэн не уверен, что заслужил помилования, он не смеет перечить. — Можешь ничего не объяснять в плане управления городом. Ты сам сказал, что займёшься всевозможными делами, я не собираюсь вникать. — Он скучающе склоняет голову, задумчиво оглаживая белую ленту. — Лучше скажи мне вот о чём, когда мы были в храме... Хуа Чэн невольно сжимает кулак, ощущая, как новая струйка крови согревает запястье, стекая из открытых ран, которые Хуа Чэн и не думает заживлять. Он намерен носить их с гордостью и осознанностью самого порядочного ученика, но сейчас это слабое утешение, при одном лишь упоминание минувших событий. —…Ты сказал, что если однажды разочаруешься во мне или возненавидишь, то исчезнешь и более не побеспокоишь. Краткий уверенный кивок, подтверждая каждое слово. — Что тогда станет с городом? Не устанешь объяснять гражданам, почему у них каждый год меняется правитель? «Что?» Он моргает. И ещё один раз. Пытается понять, но... К стыду Хуа Чэна, ему нужно время, чтобы осознать суть озвученного вопроса. Неприятное чувство, когда нить диалога размывается и не получается уловить ход мыслей собеседника. При чём здесь смена правителя? При чём здесь «каждый год»? Он объяснит один раз, сейчас, когда город переходит в руки Его Высочества и всё. Больше никаких смен не будет. Город принадлежит Ему навсегда. Он ведь не думает... О нет. Кажется, именно так Он и думает. До демон потихоньку доходит. «Он думает... Он думает, что, если прогонит меня, я заберу город обратно? Что я буду претендовать на Его власть? Что для меня это важно?» Ужас ледяной волной прокатился по позвоночнику, а то, что ещё недавно было твердо, опадает окончательно. Какой кошмар, Бог Хуа Чэна не должен даже предполагать что-то в подобном ключе! — Город принадлежит Вам! — Он поддаётся вперёд, поражённо распахивая глаз. Какой стыд. Какой позор. Как отвратительно он служит, если у Божества закрадываются подобные мысли?! Рука, не украшенная ранами, прижимается к груди, где когда-то билось сердце, а теперь пульсирует только стремление служить. — Я не посмею забрать то, что уже Ваше. Принц приподнимает бровь. Жое на столе одобрительно качает «хвостом». Хуа Чэн ловит ненавязчивое движение ленты краем глаза. По крайней мере оружие Его Высочества ему удалось убедить в своей искренности. — Хочешь сказать, что, если наши пути разойдутся, ты не попробуешь вернуть власть? Как можно? Как посмеет? Да и чего ради? Всё, принадлежащее алому призраку — принадлежит принцу. Всё, чем владеет Он — неприкосновенно. Единственное желание Хуа Чэна — преподносить мир к Его ногам, он не посмеет даже крошки забрать от этого подношения. — Ни в коем случае. — Хуа Чэн отрицательно встряхивает головой, и в резком жесте проскальзывает что-то отчаянное, почти детское. — Весь город, его подданные, все слуги, эта земля, её богатство и сила останутся при Вашем Высочестве. Всё, имеющееся у этого призрака Ваше. Всё, чем владею принадлежит моему господину. И пусть только кто посмеет посягнуть на Его владения, Хуа Чэн не останется в стороне. До тех пор, пока дары не наскучат Божеству и тот не решит избавиться от обременяющего хлама. — Не слишком дальновидно, тебе не кажется? — Он говорит о личной выгоде Хуа Чэна? Небожитель любит беспокоиться о подобных пустяках, не осознавая, что единственная выгода призрака — грязное порочное удовлетворение от возможности быть полезным Ему. Низкая потребность слабой твари, с которой у Хуа Чэна не шанса бороться. Зато у Бедствия находится смелость ответить честно, оголяя свою алчную жадную натуру. — Я осмеливаюсь мечтать, что смогу приносить Вашему Высочеству пользу, чуть дольше. Если же вы пожелаете избавиться от этого демона... — Он запинается. Слова застревают в горле, царапают, душат. Он выталкивает их, игнорируя ком в горле. — ...ни город, ни что-либо еще уже не будет иметь значение. Се Лянь смотрит долго, пристально, изучающе. Хуа Чэн не отводит взгляда, хотя молчание прожигает в душе дыру. — Говоришь так, будто планируешь исчезнуть из этого мира, если вдруг наши пути разойдутся. — Принц задумчиво озвучивает предположение, внимательно отслеживая реакцию. Можно выразиться и так, но Хуа Чэн знает, что правда куда более беспощадна. Возможно её не стоит оголять, но язык не дружит с разумом, когда возлюбленный так близко. — Всё зависит от Вашей воли. — И только тревога скребётся внутри: а имеет ли права так наглеть? Уместно ли? Не слишком ли обременяет? — Покуда есть хоть малый шанс, что я могу вновь оказаться Вам полезен и Вы пожелаете моего возвращения... — Призрак улыбается, ведь открывать сердце перед Ним, хоть и бесконечно страшно, но переполняет мучающуюся столетиями в одиночестве душу яркими искрами удовлетворения. Столько клятв, сдерживаемых тишиной столетиями, наконец-то доходят до адресата. — …Даже если существование вдали от Вас — страдание, я не посмею уйти окончательно. Пять сотен лет были худшей пыткой, через которую проходил алый призрак. Ожидание, поиски, сбор по крупицам информации, сил, возможностей — только для того, чтобы однажды оказаться здесь. У Его ног, под Его взглядом. Хуа Чэн пройдёт её вновь, если отыщется хоть шанс в конце вновь встретиться. «А сейчас ты находишь здесь и можешь лицезреть Его на расстоянии вытянутой руки.» — Блаженное безумие, переполняющее изнутри. Причина, по которой даже холодный отказ от предложенных чувств никогда не сможет осквернить счастливую реальность, в которой ему позволено служить и находиться рядом. Его Высочество не комментирует, принимает к сведению в привычной закрытой манере. Остаётся только гадать к каким выводам приходит. Принимает ли правду? Отвергает? Смеётся в душе над наивностью глупого демона? Жое, воспользовавшись моментом, спускается на пол, подбираясь к разбросанным осколкам чайника. Тыкается в один, в другой, будто изучая и с недовольным беззвучным фырканьем отодвигает в сторону. Не интересует. Зато внимание привлекает другое. Се Лянь, как и Хуа Чэн, замечает движение ленты, то как она, выбрав жертву, приближается к алому призраку. Центр её интереса — кровь на руке Хуа Чэна. Лента тянется, почти касается запястья, но замирает, ожидая, последует ли приказ остановиться. Се Лянь и бровью не ведёт, а демон и подавно не сопротивляется. И тогда Жое не стесняясь, обвивается вокруг руки Бедствия, пропитываясь красным — не пройдёт и пары минут, как разводы станут побледнее, а после исчезнут, полностью поглощённые. Хуа Чэн ощущает, как она пьёт его силы, впитывая не только кровь запачкавшую кожу, но и вытягивая свежую из открытых ран. Не страшно. Оружию Его Высочество позволено всё, тем более что сам принц не возражает против подобного использования Его собственности. Небожитель допивает чай, возвращаясь к разговору. Лёгкий стук пиалы о дерево неожиданно громкий. Или виною сознание демона, вновь начавшее блуждать? — Тогда, раз я являюсь главой города и его хозяином, а ты... моим управляющим? Помощником? — Он ведёт рукой, очерчивая в воздухе невидимую линию между ними. — …Ответь на вопрос. Что за тварь появилась на южной границе моей территории и какие меры по решению проблемы уже предприняты? «Тварь на южной границе?...» — Та самая, что мелькала в отчётах, которые Хуа Чэн бездумно проглядывал утром, пытаясь отвлечься от реальности ожидания, пока Его Высочество дозволит слуге вернуться. Та, о которой ходят сплетни среди горожан и о которой он планировал узнать больше, но не успел, ведь Его Высочество позвал к себе. Вопрос застигает врасплох, но только на мгновение. Ответ находится быстро. Точнее, ответы — десятки, сотни, разбросанные по городу в памяти его бабочек, в обрывках подслушанных разговоров. Хуа Чэн прикрывает глаз на секунду — открывая сотни, спрятанных в черте города. Информация льётся в сознание, как вода в прорванную плотину. Под темнотой века проносятся образы всевозможных демонов, призраков, торговцев, проституток, бездельников, пьянчуг и даже детей. Голоса калейдоскопом наполняют сознание. Дюжины бабочек подключаются к создателю, каждая — носительница необходимой информации. Он находит нужные. Девушки-кухарки у огромного котла, пар над бульоном, быстрые руки, режущие овощи. Шёпот. — Слышала, опять нашли тело у южной дороги? Говорят, жуткое, изуродованное, всё в волдырях... Второе наслаивается поверх. Торговцы на площади, лениво перебрасывающиеся сплетнями, пока покупатели рассматривают товар. — Этот молочный упырь уже трёх наших сожрал, надо бы разобраться с ним... Третье, четвёртое, пятое. Они все единым эхом звенят в сознании. Старуха-призрак, сморщенная, как сушёная слива, наставляет дочь, собравшуюся по делам. — В лес не ходи, слышишь? Пока Господин не разобрался, сиди дома. А то найдёшься, как те двое — вся выжатая, как перезрелая хурма, упавшая на землю... Поток, заполнивший сознание, умещается в три неровных вдоха искусственных лёгких, прежде чем призрак готов отвечать. — Ваше Высочество спрашивает о молочном упыре... — Голос звучит ровно, хотя внутри всё кипит от собственной недальновидности. Почему только не собрал информацию раньше? — ...Так его прозвали в городе. Тварь появилась несколько недель назад и успела потрепать нервы горожанам. Южная дорога только-только стала пригодна для выхода, призраки наловчились обходить людские патрули, но потом в гуще леса начали находить тела убитых демонов. Не такие, как от расправы смертными. Люди сжигают своих жертв, а эти были... —...и говорю тебе, не ходи туда! — Голос звонкий, молодой, с паническими нотками. — Да брось, А-Лань, это просто слухи... — вторая, ленивая, недоверчивая. — Слухи?! — Первая чуть не заходится визгом. — Я сама видела! В прошлый раз, когда мы с матушкой ходили до города… Лежит, понимаешь? Весь сморщенный, а из дыр — ну прямо как творог жидкий, белое течёт, и пахнет... пахнет так, что меня до сих пор выворачивает, когда вспоминаю! — Изуродованы и явно подверглись влиянию тёмных сил какого-то демона. На их тела обнаружены отличительные волдыри, наполненные густой белой жидкостью те, кто видел, говорят — похоже на молоко. — Слышь, Ван-эр, ты своим скажи, в одиночку за стены ни ногой. — Голос хриплый, прокуренный, принадлежит старому мяснику. — Да ладно тебе, дядька Чжоу, сколько можно стращать? — молодой, беспечный. — Стращать? — Старик сплёвывает на землю. — У меня позавчера племянник пропал. Пошёл на юг, к смертным, за товаром. И не вернулся. А вчера его нашли, вернее, что от него осталось. Рожа — сплошное месиво, и эта дрянь белая изо рта так и прёт, так и прёт... Молчание. Потом тихое: — Прости, дядька Чжоу... я не знал. — То-то же. Сиди дома. Господин Хуа разберётся — тогда и пойдёшь. — Обнаруженные тела никто не стал забирать. Они быстро исчезают, такова природа демонов и призраков. Но что примечательно... Бедствие слышит собственный голос — спокойный, правильный. И ненавидит его. Потому что за ним провал. Он не уследил, не доложил, допустил, что какая-то тварь поганит землю Его Высочества. — ...Среди трупов нашлись не только жители города, но и тела смертных. Что ещё больше указывает на появление сильного демона, а не вмешательство ничтожеств с небес или людей. — Несколько недель? — В голосе принца звучит скептическая нотка. Невидимое лезвие, приставленное к горлу алого демона. Хуа Чэн внутренне сжимается, но не позволяет себе отвести взгляд. Только опускает ресницы на мгновение — дольше нельзя, покажется слабостью, а слабость сейчас непозволительна. — Ты не говорил об этом раньше. Потому что Хуа Чэн — жалкое ничтожество. Не сообщил, потому что не знал о происходящем. Ну или вернее, не слишком интересовался, занятый более насущными вопросами. Провалил свои обязанности. «Ну давай-давай, скажи Ему, что просто не успел, ты сам знаешь, что это прозвучит, как жалкое оправдание.» Правило второе: не сметь лгать и утаивать что-то важное. Его Высочество должен знать обо всём происходящем, Ему нужно чёткое понимание всего, что имеет значение. То, что было обговорено жалкие минуты назад. — Жители города Призрака... — Он тщательно подбирает слова, стараясь не сорваться на извинения и ненужные оправдания. Задача — изложить суть дела, рассказать Градоначальнику о том, как живёт и существует Его земля. Отчитываясь перед хозяином, не стоит терять голову даже от сводящего с ума чувства вины. — ...Любят докучать мелкими проблемами, но на самом деле, они способны за себя постоять. Когда случаются такого рода неприятности, чаще всего — они сами отстаивают границы. Я вмешиваюсь, только если число жертв становится чрезмерным и видно, что горожане не справляются самостоятельно. Вопрос об этом деле уже появился у меня в кабинете… Один из числа тех, что Хуа Чэн сжёг несколько часов назад. Он не говорит об этом вслух, не посмеет, но стыд полоснул по самому нутру. — …Я собирался заняться этим вопросом в ближайшее время. Жое, почувствовав его напряжение, слегка сжимается, будто пытаясь успокоить, поддержать. Хуа Чэн благодарен за безмолвное присутствие. И как он может отказывать ей в доступе к какой-то жалкой крови после подобного? Се Лянь усмехается той самой усмешкой, от которой у Хуа Чэна внутри всё переворачивается. Самоуверенность и пренебрежение. — Ну что же. Раз мой слуга не способен сам вовремя решать проблемы так, чтобы Хозяин не успевал о них узнать, видимо мне придётся вмешаться лично. Его острая улыбка режет сильнее осколка керамики. Как пощёчина. Хуа Чэн физически ощущает её на коже, когда щёки вспыхивают жаром, а шея покрывается мурашками. Бедствие пристыженно опускает взгляд, закусывая губу. Стыд, жаркий и липкий, заливал всё естество. «Опять заставляешь Его делать твою работу? Бесполезный. Ничтожный. Неспособный...». — Принеси моё оружие, я оставил его в комнате и после можем отправляться. Бедствие готов провалиться сквозь землю — лишь бы не чувствовать себя таким никчёмным. Но исчезнуть нельзя. Приказа не было. «А еще Его Высочество позволил тебе сопровождать Его.» — Цепляется разум, пытаясь перекрыть поток разрушающих мыслей. Жое, поняв, что пир окончен, сползает с руки призрака, на которой остались лишь ровные углубления ран, без единой капли крови. На прощание трётся о пальцы быстро, почти незаметно и заползает обратно на стол, довольная и сытая. — Будет исполнено, Ваше Высочество. — Хуа Чэн склоняет голову в коротком поклоне и, не услышав дальнейших приказов, провинившийся слуга спешит исчезнуть с глаз долой. Тянется к пазухе, где в складках одежды покоятся заветные кубики. Один жест и призрак окажется в коридоре поместья, дойдёт до комнаты принца, выполнит приказ, заберёт оружие небожителя, стоит ещё взять сапоги Его Высочества для удобства путешествия, а после вернётся и тогда... Тёплая ладонь перехватывает запястье прежде, чем демон дотягивается до кубиков. Пальцы сжимают чуть выше места, где Жое только что пила кровь, сдавливая разрезы. Бедствие замирает, пойманный точкой соприкосновения и не успевает отреагировать. Руку отводят в сторону, а Бедствие дёргают ближе — блядская цепочка на шее, подобные которой призрак намерен пришить к каждому воротнику, натягивается, когда пальцы принца подцепляют серебро. А потом губы Се Ляня накрывают его. Где-то на этом мгновение Хуа Чэн привычно перестаёт существовать. В начале тело, потом мысли. Остаётся только ощущение — мягкое, тёплое, требовательное. Губы Божества сминают его, кусают, настаивают, приказывают раскрыться. Язык скользит внутрь. Хуа Чэн чувствует, как духовная сила перетекает от него к возлюбленному горячим потоком, вымывающим всё, оставляющий только растопленное пламя. Он даже не успел среагировать и открыть меридианы. Тело само подчиняется воле хозяина, как и должно быть. «Боже…» — Стонет сознание, спасибо, что хотя бы не вслух. А в ответ на покорность, принц щедр на благословление, болезненно кусая губы до крови. Игнорируя задушенный стон, вырвавшийся из слуги. Нуждаясь в кислороде на мгновение, отрывается, проводя кончиком носа по бледной щеке. — Сань Лан ведь не против отдать мне больше? — Мурлычет любимый голос, прежде чем принц, сделав глубокий вдох, возвращается к губам. Конечно же он не против. Тут уместнее выразиться: Пожалуйста, заберите всё. Боже, он не думал, что когда-либо ощутит это блаженство вновь, хотя с последнего подобного поцелуя акта передачи духовных сил прошли сутки целая вечность. «Господи, пожалуйста...» «...Только не отстраняйся...» Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пальцы крепче сжимают предплечье, прежде чем отпустить и подняться вверх по руке, до тех пор, пока не добираются до шеи. Зарываются, запутываются в рассыпчатых волосах на затылке, сжимая у корней — достаточно крепко, собственнически. Облюбованное место, вынуждающее призрака дрожать, пока принц тянет цепочку сильнее, притягивая ближе. И среди искр плавящегося сознания, одна мысль не даёт покоя. Это ведь не просто передача силы. Несмотря на собственное признанное ничтожество и отказ небожителя на предложенные чувства, Хуа Чэн не забыл жар и наслаждение, с которым Его Высочество целовал своего демона прежде, на поле боя. Играючи, забавляясь. Бог любовался тем, как Бедствие дрожит и трескается в любимых руках. И роль Хуа Чэна здесь — не умелый «любовник» или любая другая грязная неправильная чепуха, неуместная даже в шутку в отношении Его Высочества, а забавная игрушка, выдающая правильную реакцию на лёгкие прикосновения хозяина. Эмоции и слабость — любимое блюдо небожителя. То, в чём Хуа Чэн не имеет права отказывать, оголяя беспомощность в угоду прихоти. Его роль — обнажить сердце для развлечения. И лишь Его Высочество решает, как будет играть сегодня: покрывать шрамами или щекочущими прикосновениями? И поэтому, хотя Бедствие всегда считал себя недостойным, всегда верил, что не имеет права желать, а тем более получать (кажется кощунством осознанно отвечать на требовательные прикосновения, оскверняя желания Бога своей пошлостью и бракованностью), но… Язык скользит навстречу, когда принц настаивает, а из груди вырывается сдавленный звук, являющейся ничем иным, как стоном. «Простите. Простите, я не хотел. Простите...» — Мгновенно пугается сам себя, но ощущает, как принц вздрагивает, не отстраняясь. Он не знает, за что конкретно просит прощения. За неуместную реакцию? За свое существование? За то, что тает в руках Божества, как воск на огне? Но ведь так и нужно. Именно этого, от него хотят, а значит, стоит подчиниться. Даже если Его Высочество запретил Хуа Чэну говорить о любви, это не значит, что Ему не нравится наблюдать, как демон сжимается вокруг пульсирующего, необъятного, запретного в произношении. Переполненный чувствами, которым перекрыли выход. Жестоко. Божественно. Се Лянь отстраняется. А вот это уже невыносимо. Хуа Чэн тянется следом — отвратительное, ненасытное создание. Прежде чем Рука в волосах сжимается, вынуждая замереть. Губы горят. Дыхание сбито. Во взгляде — если бы он мог видеть что-то, кроме Него — наверное, плыли бы круги. Но он смотрит только на принца. На чуть припухшие, влажные губы изогнутые в улыбке самодовольной, сытой. Взгляд падает ниже, там, где изящная шея, нежная кожа и бугорок кадыка. Хуа Чэн сглатывает. Голова идёт кругом, а напряжение, которое только отпустило, неминуемо возвращается. «Животное.» — Мы ведь не хотим, чтобы я отправился на охоту без сил? — Усмехается принц. Кажется- Бедствие кивает в ответ, но это не точно. Он слишком сконцентрирован, наблюдая за Его губами, за тем, как они двигаются, образовывая слова. Он хочет поцеловать их вновь. Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Этого было слишком мало чудовищно много. Он кивает ещё раз (на случай, если первый всё-таки окажется иллюзией), как болванчик, не способный вымолвить ни слова. — Умница, рад, что ты согласен. Он треплет его по волосам, на манер сообразительной собаки, а затем опускает руку к губам. Стирает их общую слюну одним коротким касанием большого пальца, надавливая, вынуждая те послушно приоткрыться, останавливая лживо живое сердце, почти касаясь кончика языка, и подносит к уже своим губам, слизывая. Хуа Чэн закрывает глаза. Попытки удержать самоконтроль разбиваются в дребезги. В голове блаженно пусто, потому что вся кровь ушла вниз. Тяжёлая, горячая волна, от которой подкашиваются колени. Хорошо, что он уже сидит, ведь на этом с алым призраком можно заканчивать. Где-то здесь обрываются и слова, и мысли, и неровный ритм сердца. Где-то здесь картинка, даже в тьме века окончательно плывёт, и материя мира истончается. — Вот теперь можешь идти. — Голос Се Ляня звучит чуть хрипло, отдалённо. Бедствие вообще уже мало что осознаёт и воспринимает, поглощённый пульсацией и зацикленным кадром в сознании. Ему сказали двигаться? То есть... необходимо задействовать тело? Если бы он помнил, как это делать... Но если Хуа Чэн не уйдёт прямо сейчас, позор станет очевиден. Он поднимает веко, видя, как Его Высочество отстранился. Впервые призрак почти верит, что дистанция — благословение. Каждый сантиметр между ними — шанс не сойти с ума. Хуа Чэн пытается не упустить шанс. Подчиниться — на большее не способен. Дрожащая рука вновь тянется к поясу медленно и неуклюже. Пальцы, запутавшись в складках эластичного пояса, спустя вечность, находят заветные кубики со второй или третьей попытки. Призрак кидает последний взгляд на замершего со спокойной, ничем не выдающей эмоции улыбкой принца. Бросает кости вниз, боясь не выдержать мягкого света, исходящего от Божества и рассыпаться под насмешливым взглядом переливающихся медовыми сотами глаз. Тихий перестук и локация меняется. Свет меркнет, звенящая пустота опускается на пространство вокруг. Три, два, один. Выдох. Вдох. Три, два, один. Выдох. Холодная стена, полумрак, тишина. Контраст резкий, и у демона кружится голова. Он хватается за стену, чтобы не упасть. Пальцы скользят по гладкой поверхности — не за что уцепиться. Раздаётся стук, когда он прижимается к ней спиной, перестав ощущать положение плоскостей вокруг. Ноги, слабые предатели, не выдерживают, и Хуа Чэн сползает по стенке вниз, глядя в пространство впереди. Не то, чтобы там было что-то интересное. Демон до сих пор ослеплён сиянием Божества, зрение ему теперь без нужды. 'Боже, Боже, Боже…» Он прижимает колени к груди — ошибка — жалкая попытка прикрыться. Призрак зажимает рот рукой, лишь бы не застонать в голос, но жалкий звук всё равно наполняет помещение. От тесноты и сжатия искры взрываются перед единственным глазом. Он резко вбирает воздух, поражённый ощущением и сводящим с ума желанием. — Боже. — Рядом, кроме Эмина, не находится никого, кому можно адресовать тихий выдох. Ятаган позвякивает в ответ, будто смеётся, говоря: «Ну что, доигрался?» — Ни слова. Эмин и не может говорить, но это не мешает ему источать немую язвительность. «…Его Высочество сказал, что не хочет слышать и знать о любви своего верующего…» Мурашки бегут по рукам и пальцы сжимаются, хватаясь за ворс ковра. Нелепая попытка обрести равновесие. «… Его Высочество приказал служить Ему, не отвлекаясь на неуместные чувства…» Губы пылают от укусов и прикосновений горячего языка. Языка Его Высочества. Его укусов и Его прикосновений. «Боже…» «…Его Высочеству нравится видеть своего слугу на коленях и наслаждаться его подчинением…» Он с силой ударяется затылком о стену позади — боль ведь должна помочь? Не помогает. Закрыть глаз — попытка бегства, но на деле — тотальная ошибка. За зажмуренными веками самая порочная картина — Его Высочество склоняется, сверху и протягивает руку к призраку. Проводит подушечкой большого пальца по губам, а затем…подносит её к… и после берёт в… На губах остался вкус — белый чай, и что-то ещё, что-то неуловимое, Его. Хуа Чэн осторожно облизывает нижнюю губу — идиот — и всхлипывает, потому что на языке снова вспыхивает ощущение поцелуя. Давление стояка становится невыносимым, приходится сильнее цепляться за ковёр, лишь бы удержаться от желанного прикосновения. Нельзя. «Даже не думай прикасаться к себе. Даже не смей думать об этом.» Но так хочется. Так сильно хочется… «Прекрати.» «Прекрати. Прекрати!» «Ты должен идти. Он ждёт.» Его Высочество не в первый раз заимствует духовные силы Непревзойдённого подобным образом. Каждый обещает стать последним для влюблённой души, вспыхивающей пожаром от подобных ласк. «…Ему нравится видеть, как Искатель Цветов под Кровавым Дождём разрушается от подобных контактов. Ему нравится видеть слабость своего призрака…» Такие мысли явно не помогают успокоиться. Но… «Чтобы принести Ему удовольствие — нельзя скрывать, насколько слабым я становлюсь.» Славная мысль, подталкивающая к верному пути служения, вот только есть ОГРОМНАЯ разница, между тем, чтобы терять голову, переставая чувствовать землю под ногами в присутствии Божества, проявляя слабость, тешущую властолюбивую натуру принца, послушно разрушая встраиваемый столетиями образ могущественного Князя Демонов, втаптывая тот в грязь, растирая по серой земле, лишь бы Ему было комфортно по нему пройтись, не запачкав подошву белоснежных сапог и тем, чтобы не справиться с собственным членом, допустив возмутительное богохульство! Молодец, Хуа Чэн, ты опять облажался на глазах у смысла своего существования. Так держать. А если подобное будет продолжаться... Выдержать грань, не вызывая отвращения животным поведением — Хуа Чэн в ужасе от самого себя. Допустить подобную яркую реакцию расположившись у самых ног принца… Какой стыд. Его Высочество сказал, что Он жесток и не будет щадить своего слугу. Но, вероятно, даже сам не подозревал, насколько. Бедствие стонет, закрывая горящее лицо руками, ощущая себя живым пламенем и полным ничтожеством. Если бы перед ним оказалось сейчас зеркало (хвала Богу, что их не осталось в поместье), в отражении появилось бы полностью красное, искажённое в желании лицо безвольного существа, ощущающего себя на грани реальности. И где только в таком состоянии найти силы для исполнения приказа? — Ваше Высочество, Вы станете моей погибелью... — Он хнычет, по-другому не назвать. А ещё совершенно не способен подчиняться приказу — финальная лучина, поджигающая его погребальный костёр, но после пережитого, смириться с треском пламени вокруг почти не вызывает внутреннего протеста. Падать глубже уже некуда. И вопреки желанию отдаться огню и превратиться в пепел, он способен наступить на горло остаткам гордости и прибегнуть к помощи, когда сам не способен ни на что. Щелчок пальцев материализует двух клонов — не имеющих катастрофического недостатка, коим обладает оригинал. — Необходимо принести Его клинок, хорошие сапоги для долгого путешествия по лесу и... — Вдох. Раз-два-три. Выдох. Необходимо собраться с мыслями, чтобы понимать, как лучше служить, а не думать лишь о собственной немощности. — ...И что-нибудь из еды Он... Он до сих пор не завтракал, что-то сытное, но что будет удобно есть в дороге... И воды, конечно же. Он открывает глаза, глядя на две свои копии и в каждой видит презрение. Он не вынуждает их к этому, но им и не нужны подсказки, это личная естественная реакция. А как ещё смотреть на ублюдка, неспособного лично исполнять приказы их хозяина из-за позорно вставшего члена? Первый клон уходит молча, лишь закатив глаза напоследок. Второй задерживается на мгновение, прежде чем уйти. Окидывает последним взглядом и бросает короткое: — Ну и позор. Хуа Чэн знает. Не оспаривает, но из принципа скалится, огрызаясь уходящей фигуре: — Ты не лучше. Потому что это правда. Каждый из его клонов — он сам, и каждый из них рассыпется под одним лишь взглядом Его Высочества. Оригинальный смог пережить поцелуй, властные прикосновения, тяжёлый взгляд сверху вниз, сводящее с ума «хороший мальчик» и острый осколок керамики, распарывающий бледную кожу предплечья. И при этом он до сих пор не умер, выдержав до конца. «Пойди ещё похвастайся кому-нибудь, чего сидишь? Ах да, ты ведь не можешь.» Желание беспрерывно биться головой о стену сзади усиливается. Вдох. Раз-два-три. Выдох. Он мог бы принять женский образ, если бы не знал, что это абсолютно бесполезно. Раньше, ещё до возвращения Его Высочества, оказываясь в похожих затруднительных положениях из-за слишком буйной фантазии, он прибегал к подобной хитрости полагая, что сможет уйти от скованности в теле и сводящей с ума тяжести. Наивный. Полыхающий жар и влага, стекающая по бёдрам ничем не лучше. Отвратительная плоть в любом обличии найдёт способ изнемогать по близости с возлюбленным. Вдох. Раз-два-три. Выдох. Хорошо. Пять минут. Пока клоны выполняют приказ. Он успеет собрать себя во что-то цельное. Успеет подчинить и унять возбуждение. Самое главное, постараться прекратить думать возлюбленном. О Его образе перед собой. Миссия практически невыполнимая.