Итальянская катастрофа

      Ему не нравится Италия. Слишком жарко, слишком шумно, всегда слишком через край.       А в этом году журналисты и фаны и вовсе как с цепи сорвались и не давали прохода весь день, как будто он уже перешел в феррари и «их» гонщик, чтобы бы это ни значило. Поднимаясь в номер, он мечтает только о душе и тишине. Конечно, не с его везением и не в Италии.       Пацан сидит прямо на полу, привалившись спиной к двери. Двери его, между прочим, номера. Замечает его, вскакивает и тут же ойкает. Он, наконец, соображает. Андреа Кими, новая надежда Тото и угроза для Джорджа.       - Давно сидишь?       Он не спрашивает, зачем вообще тот его ждал. Меньше разговоров – быстрее доберешься до душа.       - Не очень, - светится застенчивой улыбкой тот. – Часа три.       И это он называет «не очень»? Впрочем, Льюису совершенно не интересно, дверь в номер наконец открывается.       - Я не вовремя, да? Просто подумал, что у тебя не будет другого времени.       Он не выдерживает и оборачивается.       - Времени на что?       Пацан чуть не плачет.       - Ты обещал. Сказал, что, когда мне будет 18… Мне уже четыре дня как исполнилось, а ты даже не замечаешь.       И он сука вспоминает.       Почти все молодые гонщики еще детьми от него фанатели, этот не был исключением. Вот только с начала сезона именно этот таскался за ним по всему паддоку, смотрел с восхищением и однажды даже как-то умудрился пройти в клуб, где они с друзьями что-то отмечали. Подловил его в туалете, повис на шее и начал нести какую-то чушь о том, какой он невероятный, прекрасный и вообще, «я тебя люблю». Нужно было отправить эту катастрофу восвояси, пока его никто не увидел и не устроил медиа-скандал про несовершеннолетних гонщиков, которых он (а кто же еще) спаивает из мести Тото. Катастрофа уходить не хотела совершенно, а он тогда не придумал ничего лучше, как отделаться обещанием «подумать над этим, когда тебе будет 18». Кто же знал, что за несколько месяцев того не отпустит и он притащится даже не просить, а требовать именно здесь и именно сейчас. Чего, кстати, требовать?       Он вталкивает пацана в номер и шипит:       - Погромче говори, еще не весь отель услышал.       Тот снова ойкает и смущается, он наблюдает, как румянец ползет по шее вверх, заливает щеки и думает, что что-то в этом есть. В конце концов, сколько их таких было и еще будет, 18 ему действительно исполнилось, пришел сам. Пару раз развлекутся и пацана отпустит. Отстанет от него и найдет себе девушку или даже парня, как младший из Леклеров, который с утра лапался со своим малолетним любовником прямо в лифте отеля. Хотя этот не показатель, он настолько удивительно адекватный, как будто приемный. Вот братец его добавит головной боли в следующем году. Непонятно, что на него сегодня нашло, как будто подменили. Он только успел порадоваться, как хорошо будет наконец с напарником, который не любит говорить про каждую мелочь по десять минут, как Шарля понесло. Наверное, это всё Италия так действует. Не зря он её не любит. А вот итальянцев… Он возвращается в реальность и смотрит на пацана, который готов расплакаться. Ну точно, вон и ресницы уже мокрые. Стирает ему слезы большим пальцем и решает оставить иллюзию выбора.       - Я в душ, выйду через десять минут. За это время подумай, чего ты от меня хочешь, если вообще чего-то хочешь. Решишь, что не готов – закроешь за собой дверь и оба делаем вид, что тебя сегодня здесь не было. Второго шанса не будет.       Снимает украшения и часы, небрежно бросает их рядом с кроватью и захлопывает дверь в ванную.       Естественно, задерживается дольше. Мелкий должен дойти до кондиции и как следует себя накрутить. Расчет оправдывается: когда он наконец выходит, в одном только полотенце, обернутом вокруг бедер, пацан смотрит на него, как кролик на удава и, кажется, за все это время даже не сдвинулся с места.       — Значит решил, - тянет он, но решает все-таки не рисковать спугнуть раньше времени и в первый раз целует нежно, давая привыкнуть.       Пацан отзывается почти сразу, но стоит как деревянный, так что ему приходится тянуть футболку вверх самому, проходясь по ребрам ладонями, от чего тот вздрагивает и резко выдыхает. Что ж, очень удачно, можно наконец углубить поцелуй, толкнуться языком в чужой рот, прикусить губу и тут же зализать укус.       Кими? Андреа? Как его звать-то? Вдруг стонет так, что у него встает. Вот теперь пацан точно попал.       К черту полотенце, к черту футболку, тряпки летят куда-то в сторону, он закидывает итальянскую катастрофу на плечо и несет к кровати, придерживая за ммм очень неплохую задницу.              Укладывает, нависает сверху и решает все-таки спросить:       - Как мне тебя называть?       Пацан открывает расфокусированные, шальные глаза и сначала не понимает:       - Что?       - Называть тебя как? Каким из имен?       - А… можно Андреа? Оно для близких.       И опять краснеет.       - Хорошо… Андреа, - тянет он, понижая голос и наблюдая как тот становится какого-то совсем малинового цвета и кажется, вот-вот отключится.       Издеваться и делать больно сверх необходимого не хочется, это же все-таки не Джордж. Он целует еще раз и спускается ниже, прихватывает зубами кожу на ключице и слышит очередной стон. Кажется, кое-кому нравится легкая боль и этот кто-то до сих пор об этом не подозревал. Тем лучше. Он зацеловывает каждый сантиметр, идя ниже, то и дело оставляя легкие укусы и к моменту, когда доходит наконец до живота, пацан уже совершенно ничего не соображает. От каждого прикосновения того трясет, как будто током бьют, а стоны превратились во что-то совсем жалобное, только и получается разобрать что-то вроде «мадре миа» или «порко дио». Впрочем, какая разница, языки никогда не были его сильной стороной.       Стаскивая с пацана джинсы, он даже слегка жалеет, что тот такой мелкий. Был бы чуть старше, можно было бы оставить при себе на какое-то время, красивый все-таки и быстро понимает, что от него требуется. Вот и сейчас, даже не осознавая, раздвинул ноги и сполз чуть ниже. Льюис накрывает губами чужой член, вбирает до основания, проходится языком по всей длине и слышит, как стоны переходят чуть ли не в истеричную молитву. Приходится тянуть руку вверх и зажимать чужой рот, отель все-таки, а он не помнит, кто в соседних номерах. Па… Андреа удивляет и начинает облизывать пальцы, в какой-то момент даже пытается сосать и тут же кончает. Льюис сразу же вспоминает, сколько дней (дней!) назад тот стал совершеннолетним. Но останавливаться поздно и хочется посмотреть, как далеко Андреа готов зайти и буквально вытрахать из дурной кудрявой головы мысль о влюбленности. С Джорджем же сработало в свое время. Не совсем так, как он планировал, но тот совершенно точно больше не думает, что влюблен.       - Понравилось?       Ему все-таки очень нравится смотреть, как пацан краснеет.       - Ооочень, но я…       - Не этого ожидал? Хочешь продолжить?       Вместо ответа тот просит:       - Можешь, ну, лечь рядом? У меня в первый раз.       - С мужчиной или в принципе?       Невозможно удержаться. Нет, ему решительно нравится то, что он видит. Посмотрел бы сейчас Тото на свое сокровище, которое никак не может решить: обидеться или ответить.       - Обойдусь. Завтра нам обоим нужно работать, а минет ты явно не делал ни разу в жизни и сейчас не подходящий момент, чтобы учиться.       Андреа широко распахивает и без того огромные глаза.       - Но…       - И у меня другие планы, - говорит он и целует, не давая опомниться.       - Повернись.       Укладывает животом на подушку и чуть удерживается от того, чтобы не присвистнуть восхищенно. Пацан сам раздвигает ноги, приподнимается и прогибается совершенно естественно, именно так, как ему нравится. Он все-таки не выдерживает, проходится языком по позвоночнику. Разводит ягодицы, лижет между, не давая вырваться и вспоминает, где, черт возьми, смазка. Естественно, снова приходится обо всем думать самому, этот пришел весь такой восторженный и влюбленный и даже не задумался о том, чем собирается заняться.       Непонятно откуда взявшееся раздражение проходит сразу после того, как Андреа вскрикивает. Черт, сжал пальцы слишком сильно, останется синяк. Неприятно терять самообладание, пусть даже никто ни о чем не узнает.       Смазка в чемодане, презервативы там же, но так не хочется останавливаться даже на минуту, и он добавляет слюны и вставляет палец в очень, очень тугую задницу, сразу же понимая, что не стоило. Андреа вырывается, хнычет и в первый раз за вечер пугается, наконец осознавая, что его ждет.       - Извини, слишком увлекся.       Целует лопатки, пересчитывает губами каждый выступающий позвонок, шепчет на ухо что-то успокаивающее и идет-таки доставать долбаную смазку.       Андреа испуганно дергается, стоит к нему прикоснуться. Сам виноват, придется начинать заново. Или нет, потому что тот вдруг утыкается лицом в простыни и бормочет:       - Я знал, просто неожиданно. Предупреди в следующий раз, хорошо?       До чего же невозможный, охуительный пацан. Джорджу стоит очень сильно подумать о своем будущем, его обходят на всех поворотах.       Льюис размазывает смазку по пальцам, лучше больше, чем недостаточно, наклоняется и шепчет на ухо:       - Предупреждаю. Выдыхай.       Во второй раз все получается почти идеально, по крайней мере, Андреа старательно дышит и не просит прекратить, так что он выжидает пару секунд и вставляет палец глубже, медленно вынимает, вставляет уже два и почти сразу находит то, что нужно. Пацан низко, протяжно стонет и начинает насаживаться на пальцы сам, прогибая поясницу еще сильнее. И его срывает. Можно быть сколько угодно умным, взрослым и пресыщенным, но, когда видишь и слышишь такое – не устоит даже святой. А он не святой, нет, и никогда не был. Он разводит пальцы так широко, как только может, резко вытаскивает, другой рукой раскатывая презерватив по члену и даже находит в себе благородство предупредить.       - Будет больно. Очень. Но недолго.       Переворачивает Андреа на спину, держит запястья, чтобы не дергался слишком сильно, разводит ему ноги и одним движением входит. Шипит сквозь стиснутые зубы, потому что все еще слишком тесно, но останавливается, сцеловывает слезы с ресниц и ждет, пока тот не успокоится, не откроет глаза, и начинает двигаться очень медленно, сдерживаясь из последних сил, потому что хочется забросить эти ноги на себя и всю душу из него выебать, но нельзя.       Андреа постепенно привыкает, даже начинает двигаться навстречу. Он спрашивает:       - Так хорошо?       А тот запрокидывает голову, подставляет шею под укусы, вцепляется в плечи и стонет с каждым движением, заставляя ускоряться и все идет не по плану. Льюис кончает первым, несколькими движениями рукой доводит Андреа до второго оргазма за вечер и прижимает к себе, вытягиваясь на кровати. Не может удержаться:       - Доволен своим подарком на день рождения?       И в первый раз слышит, как тот смеется. Ох блядь.       - Очень.       Ему хочется поваляться вот так, просто обниматься, а потом утащить пацана в душ и продолжить, но нельзя. Завтра им обоим нужно быть на трассе, к тому же, план был не влюбить его в себя по уши, а совсем наоборот.       Так что он встает, поднимает полотенце и говорит, не оборачиваясь:       - Помнишь, что завтра практики? Тебе пора к себе.       Тот кивает, сползает с постели и начинает собирать разбросанную одежду, а потом замирает и спрашивает:       - Можно я возьму что-нибудь из твоих украшений? На удачу, завтра сразу отдам.       И он, поддаваясь какой-то неожиданной дурацкой ностальгии о своих первых гонках, отвечает:       - Не вопрос, только не свети потом, отдай незаметно, можешь просто оставить внизу.       Уже в душе слышит, как закрывается дверь. И нет, ему все так же не нравится Италия, но вот некоторые итальянцы ничего.       Естественно, утром он жалеет об этом и хочет взять слова обратно. Сука! Из всей кучи побрякушек пацан утащил часы. Те самые, именные, лимитированные, тиражом 44 экземпляра, ценой в половину годовой зарплаты любого из этих малолеток. Часы, о которых вчера написала половина фешн-блогов.       Остается надеяться, что достанет ума их не светить, но, только появившись в паддоке, он понимает, что все, кто набивается к нему в постель, от избытка ума не страдают. Андреа гордо светит часами перед фотографами.       Приходится утащить его в дальний угол боксов, пока никто не видит и:       - Ты охуел? Тебе на эти часы пять лет работать и то не хватит! Уже к вечеру кто-нибудь сложит два и два и начнет задавать вопросы. Тебе это не надо, мне тем более.       На Андреа больно смотреть, но он слишком зол, чтобы утешать и объяснять. Тем лучше, быстрее свою любовь из головы выбросит.       И конечно, он жалеет об этом уже через полчаса, когда пацан теряет машину и жестко въезжает в ограждение.       Когда практика заканчивается, и он видит, как Джордж с лицом «я иду убивать» направляется к Андреа, понимает, что того надо срочно спасать. Подходит, не успевает ничего сказать, как его обнимают и начинают извиняться, а он не может удержаться, обнимает в ответ, видит, как меняется лицо британской принцессы, у которой в кои-то веки, но в самый неподходящий момент заработали мозги и думает, что да черт бы с ним. Итальянская катастрофа слишком хороша, чтобы от нее отказываться вот так сразу.