да на том берегу

Когда запах от хозяйственного мыла, которым Арсений последние десять минут пытался отстирать что-то темное и вязкое от своей зеленой футболки, заполнил всю небольшую по размерам комнатку, Кирилл отложил свой старенький потрепанный блокнот в черной кожаной обложке на импровизированный столик, сделанный хозяином дома из деревянного короба, и шумно вздохнул. Это хозяйственное мыло напомнило ему про время, когда он жил у бабушки в похожей деревне и она стирала вещи в чугунной ванной прямо в огороде своими мозолистыми рабочими руками. Кириллу тогда было лет восемь: он бегал прямо по грядкам с викторией и молодой морковью, мастерил воздушных змеев из подручных средств и по вечерам проводил время на футбольном поле, гоняя с деревенскими пацанами мяч, пока всех их не начнут зазывать по домам. У Арсения руки аккуратнее — с длинными пальцами, без мозолей и с хорошим гигиеническим маникюром. Потому что Арсений, которого в шутку Кирилл прозывает нарциссом, за собой будет ухаживать даже в таком месте, как эта Пустошь, где вместо раковины — рукомойник с холодной водой, а отоплением служит печка в основной комнате и камин в спальне. Он наконец расправляется с пятном, когда Кирилл, встав с жесткой кушетки, на которую накинут матрас и шерстяной красный плед, подходит и наблюдает за действиями старшего со спины. Попов закидывает мокрую футболку на запястье, чтобы смыть с рук остатки мыльной воды, понимает, что в рукомойник нужно добавить новую, а Кирилл широко зевает, не прикрывая рот ладонью. Они в этом домике уже около двух часов, а хозяин — Серега — должен вернуться с минуты на минуту. Серега их встретил, когда те по проселочной дороге, которую развезло после двух дней сильных проливных дождей, из Коростыни виляли на машине Арсения, пытаясь не сбиться с маршрута. В Коростыни им подсказали короткий путь по береговой линии, с любопытством осматривали дорогую машину, колеса которой заляпались в дорожной грязи, и людей, явно не похожих на туристов с палатками, а Сережа на полпути со своим зондом и тяжелым рюкзаком махал рукой и успел передать ключи от дома. Юридически, это лучший друг Арсения. Они бок о бок провели не один десяток лет, а вот с Кириллом он познакомился только пару месяцев назад, да и то, когда был проездом в Питере, чтобы купить необходимое оборудование и пересечься на каком-то ученом форуме с такими же фанатиками своего дела, как и он сам. Все они вечером распили бутылку джина на троих, удобно устроившись на кухне Попова, где начинался ремонт и можно было вести увлеченные диалоги, параллельно отрывая кусочки обоев, а потом Гречкин периодически слышал какие-то новости про Матвиенко уже отрывочно. Да и не факт, что он их вообще запоминал. Этот домик, чуть покосившийся в правую сторону, из деревянного бруса Матвиенко достался от какого-то дальнего родственника, который жил водой и всем, что с ней связано, так же, как это делает сам Сережа. Тот сразу же из Новгорода перебрался в глухое место, основал уголок для жизни и аналитической работы, а потом застрял здесь уже на три месяца. — Если тебе нечем заняться, поставь кастрюлю разогреваться, — Арсений закинул на веревки, проведенные от печки до окна, футболку, чтобы та высохла за ночь, потянулся руками вверх для разминки и поморщился от скрипа половиц. От подобных фольклорных командировок он давно отвык, но Кирилл со своей вечной работой и длинным носом за последний год так сильно вдохновили на написание книги о деревенских легендах этого местечка, что пришлось наступить на собственное горло комфорта. — Ты поужинаешь с нами или уже куда-то собрался? Кирилл молча одернул белую майку без рукавов, потому что натопленная печка и тепло в доме позволяли ходить без большого количества одежды, забрал кастрюлю с картофельным пюре с единственного кухонного ящика и переставил ее на старенькую плиту. Эта комната с необработанными деревянными стенами совмещала в себе и кухню, и гостиную, и даже спальное место Сереги, что было видно по толстому одеялу на печке и едва живой подушке. — Не, — он выставил нужную температуру на плитке и развернулся на пятках, ладонями упираясь о тумбу, пока Арсений из железного ведра заливал чистую воду в рукомойник. Такого Попова — в старой клетчатой рубашке и спортивных штанах — Кирилл никогда не видел. Он привык, что этот Питерский академик двадцать четыре часа в сутки ходит либо в дорогих костюмах-тройках, либо в брендовых свитерах и брюках, стрелками которых можно было резать человеческие руки. — Я сегодня высплюсь, а завтра пойду прогуляюсь. Я погуглил пару интересных мест для себя, но хочется поболтать с местными старичками. — С живыми или с мертвыми? — Арсений усмехнулся, закончив с делами, и присел на кушетку. Сильно хотелось спать, а еще принять горячий душ. Но, как уже разочаровал его Матвиенко, из душа тут есть только летний вариант, который для холодной июльской ночки будет таким себе развлечением, и баня, которую сам же Матвиенко точно не будет затапливать после работы. Кирилл состроил язвительную гримасу, явно привыкший к подобным шуткам, помешал деревянной ложкой пюре, чтобы комочки тушенки на вкус были приемлемыми, и закрыл кастрюльку крышкой. — Серьезно, давай договоримся: никаких своих штучек с Серегой и теми, с кем мы тут познакомимся, окей? Ему тут жить еще полгода точно, не нужно портить человеку, который нас приютил, репутацию, — Арсений покосился на блокнот, продолжающий лежать на столике, поморщился и осмотрел комнату. Здесь он был впервые, и его удивляло, как Сережа успел превратить этот домик из пустого в достаточно уютное место. Кроме тяжелого одеяла и подушек на печке, на ее выступах было большое количество разных баночек с соленьями, непонятные фигурки и столовые приборы из дерева или глины. Над деревяной кушеткой со стены, прибитые на гвоздь свисали сплетенные в венки связки из головок чеснока, лука и разных травок. Полосатый половик на полу был новеньким, скрипящие доски блестели от чистоты, а под кухонным ящиком с одной сломанной дверцей висели явно подаренные кем-то цветастые полотенца. Во второй комнате, куда успели заглянуть парни, места было чуть меньше. Раскладной диван рядом с окном, два кресла, выставленных наискосок, и чугунный круглый камин в углу. Около него на растеленной газете лежали небольшие дрова, а по другую сторону от дивана были коробки с документами Матвиенко по работе, старенькая гитара без одной струны и комплект нового постельного белья в чехле. — Штучки — это у твоих студентов на зачетах, — Кирилл недовольно фыркнул, с ложки попробовал картошку и выключил плитку. Грязную ложку он закинул в раковину, чтобы сразу же помыть. — А у меня это работа. — Да-да, — Арсений на это отмахнулся, подавил зевок и прислушался к шагам на улице. В Питере в этом июле стояла невыносимая жара, а они попали именно в дождливый период, где воды Ильменя очень неспокойные, песок на пляже затягивал ноги, а проселочные дороги требовали оставить машину у ворот дома. — Ты понял. Не считывай ни Серегу, ни его друзей, пока они сами не попросят. — Без проблем, — Кирилл вытер ложку тряпочкой, лежащей рядом, убрал ее в подставку и криво улыбнулся. На улице послышался звук открывающейся входной двери, которая по длинному коридору вела и в жилую зону дома, и во двор, где Серега хранил все нужные предметы для ремонта, маленького огорода и собственной работы. Матвиенко явно с кем-то разговаривал, но они, как знал Арсений, не должны были ждать гостей в лице местных жителей сегодня. — Больно нужно тратить на них свое время. Арсений кивнул сам себе, больше пытаясь поверить в то, что его друг в словах не держит ни капельки обмана. Гречкин — очень хитрый человек, по речам которого никто и никогда не поймет, где правда, где ложь, а где простая дружеская шутка. Но Попов привык, заметив в еще юном студенте пару лет назад и большой потенциал к учебе на филологическом факультете, и необъяснимую тягу к старославянским байкам и мифам, на которых сам Арсений и профилировался. И только спустя несколько лет, когда Кирилл собственными стараниями дошел до аспирантуры и должности ассистента у самого Арсения, которого повысили до декана факультета, все встало на свои места. И все секреты Гречкина, и его подкрепленные не самыми стандартными практиками хорошие оценки, и его тяга к байкам. Сполоснув ложку водой, Кирилл убрал ту в деревянную подставку, скромно сложил руки в замок за спиной и боковой частью бедра прислонился к кухонной тумбе. Если у них гости, то он искренне надеялся, что они не задержатся, потому что, как и Арсению, ему сильно хотелось спать после дороги. — Наконец-то! — последняя половица перед входной дверью с шумом скрипнула, и Сережа прошел в жилую часть дома в одних носках. Здесь за правило было разуваться в коридоре, что было понятно по большому количеству старых кроссовок и резиновых сапог у стены. — Я чутка задержался, потому что… вот. У Сережи его рабочая форма в стиле хаки, немного неухоженная борода и сильно заебанный вид никаких ассоциаций к его «потому что… вот», кроме как к той, где он связался с местными старичками за бутылкой самогона, не вязались. Но, если верить Арсению, как знает Кирилл, Сережа был яростным противником алкоголя: одобрял только по очень редким праздникам и очень редким вылазкам в Питер. Поэтому, когда тот отходит в сторону, переступив порог и начав стягивать с себя рабочий анорак, чтобы повесить его на крючок, Арсений и Кирилл видят в проходе молодого парня — явно смущенного и с горящими ушами. — Это Леха и, в общем-то, переночует он у нас сегодня, — Сережа продолжает возиться со своими шмотками, тихо выругиваясь под нос, когда заедает молнию на широких штанах, а потом разворачивается на пятках и хлопает в ладоши. — Знакомьтесь, я выйду переодеться, моя чистая одежда висит в бане после стирки. Он, выходя, хлопает парня по плечу, явно намекая держаться расслабленнее и проще, а тот дергает своими большими испуганными глазами и сглатывает комок из слюны вперемешку с волнением. Арсений со своего места поднимается, не спуская глаз ни с притихшего Кирилла, ни с волнующегося Леши, который неловко вешает свою яркую старенькую ветровку на свободное место и приглаживает непослушную челку ладонью. Попову кажется, что еще пара минут в этой тишине без Матвиенко, который бросил их вот так одних, и этот Леша либо упадет в обморок, либо со своим лицом белее листа бумаги просто сядет на уголок порога, будто его здесь и нет. Со стороны огорода, куда выходит окно из второй комнаты, слышен лязг банной двери и то, как Матвиенко в темноте пытается победить замок в схватке. А Кирилл продолжает молча сканировать взглядом парня, изредка хмурясь и клоня голову в сторону. — Чего встал? Доставай тарелки, ложки, — Арсений пихает локтем Кирилла куда-то под ребро, криво улыбается и пытается выскребсти из своей усталости последние крохи дружелюбия и гостеприимства. Вообще-то, гости здесь — они, и, если Сережа привел этого парня к ним на ночь, значит… А что это значит? — Я — Арсений. Это — Кирилл. Ты не думай, что он такой тихий. Обычно, его не заткнуть. Кирилл недовольно фыркает, когда Арсений пихает его своим острым локтем в этой отвратительной клетчатой рубашке. Но послушно достает и тарелки с полки, которая покрылась ржавчиной в паре мест, и ложки из ящика. Прежде, чем положить им всем порции, он ловко выхватывает блокнот со столика и убирает его в свой рюкзак в углу, где стоит их новый знакомый. — А тебя как зовут? — Гречкин поднимается перед парнем в полный рост, еще раз с нескрываемым интересом осматривает его с ног до головы и неоднозначно хмыкает в сторону, будто бы общается сам с собой. И он даже не стесняется задать такой вопрос, когда Сережа сам назвал имя парня пару минут назад. Арсений чуть рассерженно, как мать, чьи правила не соблюдают, упирается руками в бока и позволяет себе один разок закатить глаза. Но с Кириллом проводить воспитательные беседы сейчас — бесполезно, это чревато последствиями. Поэтому Попов просто перенимает на себя роль ответственного за ужин, достает из маленького «ЗИЛа» пластмассовую плошку с овощным салатом и начинает раскладывать пюре по тарелкам. На паре из них он видит сколы, будто те падали ни единожды, и ставит галочку в своей голове, пытаясь запомнить, что к покупкам продуктов завтра нужно добавить новую посуду. — Леша, — голос у парня совсем юный, но напускная тревожность перемешивается с явным холодком и колючестью в одном лишь слове. — Я не хотел вам мешать, а Сергей Борисович настоял и… — Да, — Матвиенко из-за спины Леши появляется неожиданно и бесшумно, переодетый в простой серый свитшот и черные треники. Арсений в этом свитшоте видит свой подарок, который дарил Сереже пару лет назад, и очень приятно, что он до сих пор его носит, а не спустил на тряпки. — Сергей Борисович настоял. Там дождь ливанет через пару минут, Шаст все равно не отвечает на звонки. Леша неловко пожимает плечами, и Сережа ведет его под руку к столику, усаживая на кушетку. — Поспишь тут? За раскладушкой лезть не хочется, она на чердаке. Если сложить кресла, ты вряд ли поместишься, диван в полном распоряжении этих двоих, а в бане… Кирилл со звоном ставит последнюю тарелку с горячей картошкой перед Сережей, который на небольшом деревянном табурете много жестикулирует и показывает парню то на печку с одеялом, то на вторую комнату. — В бане по ночам не спят, — спокойно проговаривает Гречкин, усаживаясь рядом с Лешей, и расслабленно закидывает ногу на ногу, острую коленку отводя в сторону парня. — Как твои дела, все сундуки Садко изловил? Матвиенко щурит глаза, недовольно вздыхает и качает головой. У него загорелое от огородных и озерных работ лицо, морщинки в уголках глаз, но он выглядит очень бодрым и таким же добрым, как тогда, когда приезжал в Питер. Кирилл знает, что Сережа на такие шутки не обидится, но не знает, что ему выскажет Арсений, когда им спать на одной территории. — Тебя ждал, чтобы ты у своих друзей помощи попросил, — отшучивается Сережа и высматривает Арсения, копошащегося у тумбочки с чайником и маленькими кружками в горошек. — Ты сразу чай заварить решил? — Ага, — Арсений кивает, не поворачиваясь на голос, и разливает по кружкам заварку из такого же пузатого и в горошек чайничка. — Леш, с сахаром или без? — Без, — за него отвечает Сережа, и у Попова возникает еще больше вопросов к другу, потому что: кто вообще здесь называет Матвиенко по имени и отчеству? И почему этот парень ночует у него, а не дома? Здесь жилые дома и самих жителей можно по пальцам пересчитать. — А Кирюхе добавь чабреца и рябины, они в тряпичных пакетиках в ящике с макаронами и сахаром. Леша непонимающе осматривается: то на привычного ему Матвиенко, то на незнакомого Кирилла. Тот хитро улыбается, явно радуясь этой маленькой дружеской перепалке, которую понимают лишь эти трое, тихо смеется и кивает Леше на тарелку. — Поешь, — он подхватывает собственную ложку тоже, зачерпывая пюре, и сначала пробует приготовленную Арсением еду на запах. — Пока Арс не забрал у нас тарелки, он ненавидит медлительных людей и грязную посуду. — Ну, конечно, — Арсений усмехается, выставляя на столик, где совсем не осталось места и приходится брать тарелки в руки, устраивая их на собственных бедрах, чашки с горячим чаем, а затем присаживается на оставшееся боковое место кушетки. — Больше этого я не люблю только тех, кто дает свои обещания, а потом не сдерживает их. Он стреляет глазами в Кирилла, но тот абсолютно с равнодушным взглядом фокусируется на ужине. И то ли он правда не обращает внимания на камень в свой огород, который подкидывает Арсений, то ли не видит ничего плохого в своем поведении. И Леша, старающийся занять как можно меньше места на кушетке, аккуратно двигается в сторону от Кирилла, желая не лезть в этот странный диалог и не подавиться ужином, на который не рассчитывал, от внутреннего волнения.

х

Чуть позже, когда Матвиенко аккуратно протирал каждую тарелку старой тряпочкой, подпирая кухонную тумбу коленкой, и параллельно рассказывал Арсению все последние новости из собственных исследований, Кирилл решил выйти перекурить. Не то, чтобы он часто курил обычные сигареты: но его многоразовый под, вероятно, разрядился еще на подъезде к Пустоши. Поэтому Гречкин, несколько раз зевнув на умных фразах Сережи, накинул старую толстовку, взятую с вешалки, и вышел на крыльцо, как это сделал несколько минут назад их нежданный гость. В коридоре он морщит нос от темноты, потому что лампочка перегорела еще пару дней назад, судя по словам хозяина, и от скрипа половиц. А еще, кажется, наступает на хвост чужому коту, который недовольно взвизгивает, бьет лапой по оголенной щиколотке Гречкина и убегает в сторону двора, где у Матвиенко хранится всякий рабочий и садовый мусор. Так или иначе, даже с этими маленькими неприятностями Кирилл тихо выругивается, запахивает толстовку, не застегивая ее на сломанную молнию, и выходит на улицу под черничное небо и прохладный озерный воздух. Запах свежей озерной глади окутывает в странный вакуум, голова непроизвольно задирается к небу, чтобы рассмотреть на нем пару-тройку созвездий, которые знает любой школьник, и в искреннем удивлении присвистнуть. Леша молча сидит на верхней покосившейся ступеньке, чуть дергается, когда Кирилл выходит из дома, но виду не подает. Затягивается дешевой сигаретой потяжелее, щурится, осматривая небо на наличие падающих звезд, и зевает, не успев прикрыть рот ладонью. Он в простой серенькой футболке, чуть растрепанный и выглядит довольно-таки уставшим. И Кириллу только из своего природного любопытства интересно понять, кто он для Матвиенко. — Ебать тут звезд, — Кирилл усаживается рядом, заставляя парня сдвинуться в сторону, потому что ступенька, кажется, была четко вырезана под ширину ступни маленького Сережи. Он достает из кармана толстовки пачку сигарет и зажигалку, подкуривает за одно движение и протягивает открытый коробок Леше. Отрицательный кивок младшего не обижает, Кирилл просто неоднозначно хмыкает и прячет свои запасы обратно в кофту. — Всегда так? — Типа того, — Леша пожимает плечами, а Кирилл рассматривает его гусиную кожу на руках, но в рыцаря с предложением толстовки не играет. Если Леша так расслабленно курит сигарету, сидя в полном одиночестве и тишине, значит — это окей. Правило о том, что в чужой монастырь со своими правилами не лезут, Гречкин запомнил еще пару лет назад. Кирилл молча затягивается, выдыхает дым крупными неровными кольцами вверх и высматривает Большую Медведицу. У него собственное сплетение родинок на ребре точь-в-точь, как она, и искать ее на небе, когда есть такая возможность, вроде традиции. Он краем глаза замечает, как неловко на грязных досках ерзает Леша, длинными пальцами прощупывает собственную поясницу и морщит нос от заметно неприятных ощущений. Но он продолжает молчать, и неразговорчивость этого парня стала ясна еще в доме, когда тот молча ел недосоленное пюре и вероятно обжег язык чаем. Потому что Арсений, мать его, Попов абсолютно не умеет заваривать чай. Да и с завариванием кипятка он, на самом деле, тоже бы не справился. — Слушай, ложись в комнате на диване, — спокойно проговаривает Кирилл, не отрывая взгляда от неба, на которое явно вылили целую банку варенья из смородины, прямо с косточками в виде звезд. Леша удивленно хлопает глазами, докуривает сигарету и скидывает ту через перила лестничного подъема. На тех краска местами облупилась, видны царапины от ножа и странная наклейка из шоколадки с Зайцем. — Арс ляжет в комнате с Серегой, на этой кушетке. С него не убудет, — Гречкин отвлекается от своей маленькой медитации под небом, криво улыбается и переводит взгляд на Лешу, потому что тот открыто пялится на него несколько последних секунд. Их обдает новым потоком ветра с озера, и Кириллу, на самом-то деле, хотелось бы поскорее приступить к своим делам, переспав одну ночь где угодно. Он отвлекается на что-то, что манит его со стороны берега, прислушивается, забавно дергая ушами, но возвращает свое внимание к парню рядом. Тому нужно будет заварить новую нормальную кружку чая, потому что он весь продрог. — Не смотри на меня так, я вижу, что у тебя какой-то пиздец со спиной, а эта кушетка — дуб дубом, — Кирилл следует примеру Леши, выкидывая докуренную сигарету по другую сторону перил, а потом шумно вздыхает и поднимается с места, упираясь ладонями о крепкие бедра. — Я посплю в бане. Серега говорил, что там есть диван и не так холодно, поэтому… — Ты сам говорил, что в бане ночевать нельзя, — искренний тон вопроса заставляет Кирилла улыбнуться шире. Он сверкает своими клыками, рассматривая Лешу, который сидит — весь такой маленький и сжатый до размера мышиной норы. Кирилл расслабленно прячет руки в карманах куртки, нащупывает в правом шелуху от семечек и какой-то липкий фантик, а затем перекатывается с пятки на носок, скрипя половицами. — Мне можно, — он делает шаг в сторону входной двери, чтобы разбавить скучную атмосферу зануд-друзей, а потом разогнать всех спать, и оборачивается через плечо на Лешу. — Пойдем, сделаю тебе нормальный чай. От тебя холодом веет больше, чем от мертвяка. На следующий день Кирилл и Арсений просыпаются только к обеду: один — с затекшей спиной, болью между лопаток и ощущением, будто в глаза за ночь насыпали по приличной горстке песка, а второй — от шума шаркающих за банной печкой мышей и ругани Матвиенко, который прямо за баней пытался что-то соорудить из поленьев. Вечером, после маленького диалога на улице, Кирилл молча вернулся в дом, стягивая кроссовки нога об ногу, заварил Леше чай и начал играть в гляделки с Арсением, чтобы тот, как казалось Гречкину, его просьбу понял без слов. И стоит признать, что Кирилл удачно рисовал в воздухе глазами этот треугольник между кушеткой, бедным парнем и Арсением, потому что последний, в итоге, сдался. В этот момент, когда Леша шумно хлюпал травяным чаем из кружки, Арсений неловко почесал собственную шею, криво улыбнулся и пробормотал что-то про срочную необходимость еще чуть-чуть поболтать с Матвиенко, так что Леше лучше лечь спать в соседней комнате. И этот цирк вызвал у Гречкина такой же искренний смешок, каким его утром (в обед) одарил Серега при сборах в Коростынь. — У вас тут дресс-код — выглядеть хуево? — Кирилл с явным неодобрением косится на резиновые сапоги, которые ему подсовывает Матвиенко. Тот им не дал человеческого времени на пробуждение: согнал своим шумом в общую комнату, выставил на стол гренки из белого хлеба, банку сгущенки и по чашке чая. О кофе, кажется, в этом доме речи и не шло, на что Арсений сделал еще одну галочку в своей голове, когда медленно жевал кусок хлеба и чувствовал неприятную липкость от сгущенки на подушечках пальцев. Сереже, в отличие от Арсения и Кирилла, резиновые сапоги как будто бы шли. Возможно, любой человек, который проживет в этом месте больше месяца, станет амбассадором и резиновых сапог, и армейских курток, и даже панамки с сеткой от пчел. Но сейчас… нет. — Бля, мы же не на тусовку едем, а на рынок, — недовольно хмыкает Матвиенко, подкидывая сапоги к Арсению. — Ночью опять дождина был, или ты думаешь, что в Коросте дорожки из асфальта? — Я думаю, что перебьюсь старыми кроссами. Кирилл молча садится на высокий порог, чтобы демонстративно завязать шнурки на старых сереньких кроссовках, явно предназначенных для горных прогулок. Он поправляет широкие спортивные штаны так, чтобы они не волочились по земле при ходьбе, закатывает рукава черного худи и цепляет кепку на копну кудрявых волос. И только после этого складывает руки на груди в жесте «долго ли вас еще ждать?». Сережа закатывает глаза, заправляя собственные потертые джинсы в резиновые сапоги, что-то бормочет прямо себе под нос и выпрямляется, не забыв застегнуть пуговицы на рукавах красной клетчатой рубашки. Арсений в этой сцене чувствует себя глупо. Потому что даже в деревенских или спортивных шмотках он выглядит так, будто приехал сюда ради фотосессии, а не прогулок по грязным проселочным дорогам. — Не говори, — Сережа выставляет ладонь вперед, качает головой и откровенно устало вздыхает, рассматривая странные сине-фиолетовые штаны Попова и черный свитшот с умной надписью на английском. — Но спасибо, что это не смокинг. В Коростынь они добираются быстро на машине Матвиенко, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание жителей. У тех своя жизнь идет привычным чередом, и даже пасмурное небо над головой с легким ветром их не сбивает с привычного ритма дел. По дороге они узнают, что рынок работает только по четвергам до четырех часов дня, поэтому разбудить Кирилла и Арсения было важной задачей для Сережи. В самой Пустоши только один маленький продуктовый магазин без самообслуживания и комнатушка, выделенная под почтовое отделение, в местном Доме Культуры. Поэтому за большей частью жизненно необходимых вещей приходится проезжать пару-тройку километров до Коростыни: но самое важное — нужно успеть вовремя. Матвиенко за рулем, но показывает пальцем, забыв о манерах приличия, на разные покосившиеся домики, пару магазинов и большое двухэтажное здание, которое и именуется рынком: на первом этаже, где расположены базарные ряды, они могут купить продукты местного производства, а на втором — одежду и антикварную посуду, которую жители откапывают из собственных сундуков. У первой же палатки, после того, как они паркуют машину прямо у глубокой лужи, Сережа зависает с каким-то своим знакомым, которого постоянно называет Зайцем и громко смеется. Этот парень, выше Матвиенко, стоит в джинсовом комбинезоне и широкой полосатой рубашке, торгует медом и букетами ярких разноцветных цветов. Флористов бы, считает Кирилл, от такого неказистого сплетения разноцветных цветов скрутило бы, а мед он с детства терпеть не может. Поэтому морщится всем своим городским видом, пока Арсений, не теряя времени, просто тянет Гречкина, рассматривающего помещение в небольшой панике, за собой к другим палаткам и рядам. — Я такого антуража уже давно не видел, — Арсений сбавляет скорость, когда они выбираются из толпы людей к рядам, где продается сырая рыба и свежее мясо. От запаха недавно убитой живности, которая явно хрюкала или мычала пару дней назад, становится не по себе: в животе крутит тугой узел и хочется подышать на открытом воздухе. — А ты чего растерялся? Я думал, для тебя эти места не самое страшное. — Просто много всего, — Кирилл крутит пальцами по обе стороны от висков, потирает глаза кулаками и встряхивает головой, как собака после купания в реке. Арсений на него смотрит с пониманием, осторожно кладет ладонь на плечо и клонит голову в сторону, выжидая момент для вопроса. — Я в норме, все ок, не парься. Звучит это не очень убедительно, но Попову остается поверить на слово и, развернувшись на пятках, скорее покинуть ряды, где у него есть риск проблеваться. Им хватает полтора часа, чтобы закупиться курицей и рыбой, свежими овощами, крупами, нормальным кофе и даже парой пакетов со сладостями, вроде шоколадных конфет и коробок с печеньем. Матвиенко договаривается с продавцом посуды, заказанной явно на каком-то маркетплейсе, потому что этикетки не сорваны, на снижение цены. Даже если платит Арсений, его это не волнует. Он фамильярничает с половиной торгашек, вальяжно ходит по рядам в своих резиновых сапогах и покупает для работы батарейки, новое железное ведро и зачем-то кепку с изображением скрепки. Кирилл не высказывает ни одной шутки: он долго мучается с переводом денег на карту, когда платит за продукты, убеждает продавца в собственном совершеннолетии, покупая самогон в высокой дутой бутылке (хоть Матвиенко и уверял, что знает мужика в Пустоши, который продаст лучше и дешевле), и пытается абстрагироваться от людского шума. Его путает явный диалект, который он слышит при разговорах продавцов, мельтешение покупателей перед глазами и громкие-громкие слова. На его радость, Арсений в это время рядом — ловит растерянность в глазах друга, выдергивает из толпы и уводит отдышаться, когда это нужно. — Не нужно было тратить столько денег на еду, — Сережа помогает загрузить пакеты в багажник, пока Кирилл курит электронку прямо у капота машины, рассматривая синюю фанеру, которой покрыто здание, и делает вид, что не замечает компанию женщин в возрасте, обсуждающих и его, и Арсения. — Мне даже как-то неловко. Как будто я вас не смогу прокормить или типа того. — Серег, расслабься, — Арсений искренне улыбается, прячет руки в карманах штанов и вздыхает, пропуская через себя свежий воздух с примесью скошенной травы, цветущих яблонь и каких-то специй с рынка. — Мы не хотим доставлять тебе неудобств. Матвиенко с шумом захлопывает багажник, щурит свои темные глаза и смиренно взмахивает рукой. — Не пялься ты на них так, — он замечает пристальный взгляд Гречкина в сторону женщин, которые продолжают перешептываться, держа в руках тяжелые сумки то ли с одеждой, то ли с продуктами, и недоверчиво качают головой. — Это местные. Та, что в центре, училка по истории. Тетка неплохая, просто они всегда скептично настроены к туристам. Типа каждый год то пожар устроят, то пляж в свалку превратят. — Не могу не пялиться, когда пялятся на меня, — Кирилл пожимает плечами, убирает под в карман худи и открывает дверь в старенькую Весту. — Все, можем уезжать отсюда? По дороге домой Сережа делает пару кругов на улицах деревни, чтобы показать достопримечательности, вроде Путевого дворца, Дома Культуры и Немецкого мемориального кладбища на выезде, прямо рядом с туристическим пляжем и маленькой гостишкой. Арсений рассматривает все с неподдельным интересом, внимательно слушает байки друга, успевшего обойти все вдоль и поперек не один раз, и косится на Кирилла, который зевает, не прикрывая рот ладонью. Кирилл, если честно, думает про эспрессо-тоник с кубиками льда, Финский залив и, быть может, долгожданную ночную вылазку. Он в такт тихому плейлисту качает коленкой, сам с собой в голове шутит о прикиде Матвиенко, но изображает закрытие рта на замок, когда Арсений на него недовольно шикает. — Можем оставить тачку и пройтись до озера, пока еще не стемнело, — Сережа ловко выруливает на бугор к дому с дороги, усыпанной щебенкой разного размера, выключает музыку и тормозит, крутанув руль как-то слишком грубо. Арсений от такой езды, даже привыкший к путешествиям с Гречкиным, рвано выдыхает, пару секунд смотрит на дом через лобовое стекло и глупо кивает. — А то пасмурно, пиздец. Ну, ничего, завтра уже передают жару, так что… Он говорит о погоде, собственных вылазках к озеру и об окончании какого-то очередного исследования то ли толщи воды, то ли ее цвета — черт его знает. Кирилл, вылезая из машины, радуется только тому, что может нормально закурить и дойти до озера, которое ночью его манило не детским интересом. Каменистая кромка пляжа переходит в чистый светло-коричневый от приливов песок, который копирует следы подошвы каждого, кто ступает на его территорию. Бескрайняя водная гладь манит собственным спокойствием и легкой пеленой тумана вдалеке, который перетекает в пасмурное небо, создавая иллюзию чего-то бесконечного и абсолютно нетронутого человеческой рукой. Они тормозят на каменистой части, аккуратно спускаясь с холма, грязная глиняная тропинка на котором отсырела от дождя и могла бы с легкостью привести к не лучшей травме, не будь они аккуратнее. Сережа в этот раз явно в выигрыше, потому что его несчастные резиновые сапоги, наконец-то, становятся нужными и понятными. — Ты придурок, прекрати, — Арсений, замахиваясь, бьет Кирилла по левой руке, которой он крестится, заметив чуть дальше на земляном выступе маленькую Часовню. Свое неприличное действие рукой он дополняет тихим шепотом себе под нос, а затем громко и заливисто смеется от реакции Арсения и не менее удивленного лица Сережи. — Идиот. — А ты думал, я буду с тобой по домам байки собирать? Я же говорил, у меня свои дела, — Кирилл совершенно спокойно пожимает плечами, будто не сделал ничего необычного, пинает гальку под ногами и вышагивает вперед вдоль озерной полосы. Сережа оживляется, будто вспоминая, что его друзья приехали сюда не на каникулы и не ради встречи с ним самим. И, если у Арсения есть вполне рациональная цель, которая даст ему хороший опыт для написания очередной научной работы, то мотивы Гречкина знать не особо хочется. Наверное, Сереже так будет спокойнее. — Кстати, я же рассказывал про Шаста! — Матвиенко сбавляет ход, когда они тормозят, развернувшись лицами к воде. Ильмень тянет своими легендами и сказками, тянет своей тишиной и деланной хитрой покорностью, но Кирилл дергает Арсения за локоть, когда тот делает шаг вперед. Он отрицательно качает головой, а в глазах плескается лишь что-то, что знает только он, на что Арсению остается сглотнуть комок слюны и вернуться в реальность. — Про что? — Про Шаста, — Сережа недовольно закатывает глаза и складывает руки на груди. Их обдает легким ветерком, а тучи над головами кучкуются в маленькие стайки, явно готовясь к последнему дождю в этом сезоне. — И не про что, а про кого. Антон Шастун. Ну, Леха должен был у него ночевать, вспоминай. — Ну, что-то обсуждалось, да. И что? — Арсений хмурится, как небо над ними, а Кирилл с интересом двигает ушами-локаторами, прислушиваясь к звукам, которые слышит только он. Гречкин пристально следит за невидимым движением вдоль воды, задумчиво сводит брови к переносице и концентрируется на своих мыслях. Матвиенко это старается игнорировать, в такие моменты вспоминая о том, что у него на шее висит маленький крестик, а браслет из круглых камней на левом запястье, вроде как, счастливый. — А то, что он фанатик всяких там сказок и легенд. Верит во всю эту чушь, о которой ты хочешь написать. Тебе надо с ним познакомиться, я думаю, он может подсказать что-нибудь годное и… Да, Господи, прекрати! Это выглядит жутко, чувак, — почти что стонет от бессилия, стараясь не смотреть в сторону Кирилла, Сережа. Он взмахивает руками и упирается ладонями по бокам. И выглядит в своем деревенском прикиде и с очень недовольным, но испуганным видом смешно. — Блять, мне с тобой еще и жить. — Кроме меня и Арсения тебе нечего бояться в своем доме, — спокойно проговаривает Кирилл, усмехнувшись куда-то в сторону и похлопав Сережу по плечу в виде поддержки. Он обходит Матвиенко за спину, всем своим видом показывая, что им всем пора домой. На подходе к дому, который от берега находится в паре шагов на высоком выступе, они обсуждают, кто и чем будет занят этим вечером, потому что хотелось и съесть что-то, кроме пресного картофельного пюре, и помыться, как нормальные люди. Только вот, чтобы это все сделать, как минимум, нужно было затопить баню и обеспечить дом нагревом от печки. Кирилл, расслабленно слушая переговоры друзей с, честно говоря, хреновым планированием, прячет руки в карманах спортивок, рассматривает тропинку и листву зеленых деревьев, узоры на оконных рамах в домиках рядом, а потом почти что спотыкается о кого-то, кто встает на пути перед ним. — А ты куда это? — Матвиенко напоминает беспокойную мать-наседку, недовольно складывая руки на груди и клоня голову в сторону. Его спутанные короткие волосы и борода, которую не мешало бы подправить, больше создают из него вид неблагополучного отца, просто так донимающего своего ребенка. Но, стоило верить собственному сердцу, что перед ними — хотя бы совершеннолетний ребенок. — Лех, если ливанет дождь и ты опять… — Я на пару минут, мне кадры нужны, — вчерашний знакомый перед ними стоит в широких синеватых джинсах и красном свитере с дырками на рукавах и резинке снизу. Либо это хороший хэнд-мэйд, либо дешевый товар с рынка Коростыни. Кирилл его осматривает с нескрываемым интересом, сканирует с ног до головы и слева направо, не стесняясь ни самого Лешу, ни Арсения, который замечает это со стороны. — Правда. Шаст в доме, он меня ждет край через десять минут, — он неловко топчется на месте, а потом, когда Матвиенко, сдавшись, шумно вздыхает и машет рукой, как будто дает зеленый свет, обходит стороной компанию и движется прямо к спуску, который ведет к озеру. У Арсения миллион вопросов к Сереже, но он плетется за Кириллом к дому и недовольно фыркает всем своим аристократическим «фи». — Ты пялишься, — с укором проговаривает он в сторону Гречкина, и тот даже не оборачивается. Достает из кармана смятую пачку сигарет, где осталось всего две штуки, подкуривает одну из них зажигалкой, чиркая только с третьего раза, и затягивается. — Не понимаю, как вы живете, — Кирилл, дойдя до дома, присаживается на ступеньку, дожидаясь, пока Матвиенко откроет багажник машины и можно будет помочь с пакетами, которые нужно занести в дом. Но Сережа тормозит у капота, опираясь ладонью об остывшую крышку, а Арсений, очевидно, понимает, что Кирилл свое обещание — не читать людей в Пустоши — не сдержал. — За пацаном чья-то смерть ходит буквально по пятам.