да на том берегу

дальше бежать

изо всей дурной силы

и вырастут крылья

дальше лететь

за малиновым солнцем*

У Арсения снобизм был вшит в генетический код, как и его малый процент нарциссизма, который он, конечно же, отрицал. Потому что, ну, как у него может быть хоть какое-то плохое качество? Родиться в семье Питерских аристократов, где из окна старенького исторического дома с высокими потолками и почти что царской парадной, это уже определенный путь на всю оставшуюся жизнь. На ту, где в детстве бабушка со стороны отца играет Баха и Моцарта на винтажном пианино, когда маленький Арсений на трамвае едет к ней после школы, стряхивая по пути крошки от столовских сладких булочек с идеально выглаженных брюк, где мать — строгий завуч, а отец — знаменитый в своих кругах педиатр. Арсений с малых лет знал о том, что такое Серебряный век, что такое бальные танцы и как читать по нотам. И в его маленький круг общения, куда друзья отбирались по четкой инструкции родителей, как будто никак не могли влиться ни бунтарство во время юношеского максимализма, ни субкультуры нулевых, ни даже неудачные поездки на велосипедах в деревне, где коленки разбиваешь в кровь и лечишь их слюнявым подорожником. Однако, это случилось, когда Арсений подружился с Димой в девятом классе. У того семья подстать Поповым: врачи в энном поколении, слушающие классическую музыку на виниле и разбирающиеся в сортах чая, как любой Питерских фанат в матчах «Зенита». И, конечно же, такого друга — невысокого и пухленького Позова в смешных очках для зрения — одобрили. Даже пустили Арсения к нему в деревню на каникулы, съездив туда предварительно для полного самоубеждения. Эта поездка Арсению запомнилась старыми «Школьниками», цепь на которых постоянно слетала, широкими проселочными дорогами, кострами по вечерам, где местные ребята отрывали доски от чужих покосившихся заборов, футболом на заросшем поле и какой-то странной сладкой свободой. Там, когда Арсений и Дима в дождливый вечер лежали на крытой террасе, слушая, как дождик крупными каплями бьет по черепице, и рассматривая деревянные перекладины на потолке, бабушка Димы впервые принесла им книжку с байками и легендами Ленинградской области. И Арсения, в отличие от Димы, истории про Бабу Ягу, Кощея и Лешего заинтересовали так, будто в этом и скрывался весь смысл его жизни. «Я хочу пойти в педагогический», -сказанное в один из дней, когда Арсений со стоическим лицом зашел на просторную кухню, пока родители смотрели очередной выпуск новостей про бандитизм, сектантские общины и заряженную воду, восприняли мирно. Его желание уйти в мир литературы с головой казалось ему собственным спасением, где он сможет путешествовать по маленьким селам, собирая по крупицам еще больше сказаний, есть недосоленную картошку с костра и кутаться в непромокаемые ветровки. Для родителей это желание воспринялось, как еще один билет в продолжение светского рода, где Арсений — педагог и будущий профессор, вздергивающий нос до конца купола Исакиевского собора и меняющий пиджаки с выглаженного на идеально выглаженный. Сейчас, в настоящем, Арсений без пиджака: широко зевает, глазами выискивая второй носок, который, наверное, закатился под диван во время сна. Попов спит достаточно беспокойно, стаскивая то один, то оба носка в непонятное ночное время, комкающий простынь под собой и скидывающий обе подушки на пол. Пропажа и правда находится под диваном, но от наклона неприятно тянет в пояснице, заставляя Арсения зажмуриться и шумно выдохнуть. Хорошо, что он хотя бы спит в полном одиночестве, а не разделяя с Гречкиным диван-полуторку, как планировалось изначально. Нет, он не был бы совсем против: они делили и палатку в лесу во время маленьких исследовательских походов, и заднее сидение машины, и даже кресло-кровать на какой-то тусовке у двоих ребят, ведущих литературный видео-блог. Но все-таки, тот факт, что Кирилл решил остаться ночевать в предбаннике, высказав свое «наконец-то с ними хоть кто-то разговаривает, а не шугается, как Серега», не могло не радовать. Просыпается Арсений рано, на часах даже семи утра нет. В комнату, где ночевал Леша, он перешел в пять утра. Молодой парень его разбудил, когда собирался уходить домой. И, если честно, Арсений одной ногой был в собственных снах, чтобы задать вопрос о том, почему так рано. За шторкой, которая служит вместо двери, кто-то мельтешит тяжелыми ногами, бубнит себе под нос и гремит жестяными кружками и кастрюльками, пытаясь соорудить что-то вроде завтрака. Позже, когда чайник свистит, тихо включается радио с советской музыкой из фильмов. — А, проснулся, — Серега, переодетый в рабочее, закатывает рукава рубашки и широко улыбается, когда Арсений, почесывая шею, выходит в основную комнату в одних растянутых спортивках и полосатых носках. Пахнет чабрецом, мятой и жареными яйцами с черным хлебом. — Я думал, ты до обеда проспишь. Вообще-то, Арсений так и планировал. Он думал выспаться, чего не делал давно, принять душ в остывшей, но еще теплой бане, а потом доесть остатки макарон с фаршем на завтрак-обед. Но сейчас он криво улыбается, чувствует дикое желание умыться и почистить зубы, а еще расчесать непослушные волосы, челка на которых начала предательски завиваться. Этой ночью он потел столько же раз, сколько и замерзал — и, черт его знает, почему. То ли климат здесь непривычный, то ли Гречкин на них как-то плохо влияет. Он же в своей естественной среде обитания, практически. Арсений аккуратно обходит Сережу со стороны, пока тот с чугунной сковородки перекладывает завтрак из яиц и помидор по тарелкам, аккуратно деля порцию на двоих. Он забирает поджаренный хлеб со старенького тостера, добавляет кипятка в чашки с чаем и переносит все на столик-коробку. А Арсений, звякнув зубной щеткой о стенку стеклянного стаканчика, куда та была предварительно поставлена с вечера, планирует совершить хотя бы минимальный уход за собой, чтобы чувствовать себя социализированным человеком, а не язвительным мизантропом. — Я хотел съездить в Коростынь, — он сплевывает зубную пасту, прополоскав рот, давит на рукомойник, чтобы смыть остатки с лица, и чуть облегченнее вздыхает. Холодная вода помогает прийти в чувства, а сон в девять часов подсказывает, что бодрости у него достаточно. — Может, в музей какой-нибудь загляну или, не знаю, в библиотеку. Надо с чего-то начать, мы же не отдыхать приехали. — С тобой-то все понятно, — Сережа хрустит ржаным хлебом, мажет желток по тарелке и смешивает его с тушеными томатами. Арсений такой завтрак ест редко — это не очень полезно, жирно, и у него, наверное, будет изжога. Гречкин говорит, что это — пиздецовая психосоматика, потому что в свое время Арсений в лесах мог счастливо съесть банку дешевой тушенки в одного. — У тебя исследовательская работа, ее будут изучать маленькие студентики и бла-бла-бла. А этот, народ пугать? Арсений мягко улыбается, качает головой и чувствует, как хлеб рассыпается на крошки, когда Попов хочет из мякоти скатать шарик, как делал в детстве у бабушки Позова. Только сейчас у него шарик не получается, бабушка Димы давно умерла, да и Позов уехал куда-то за границу за лучшей карьерой. — Он людям помогает, — звучит дико, но это факт. Сережа вскидывает брови, потому что для образа Гречкина это вообще не свойственно, даже вилку задерживает, не донеся ее до рта, от чего кусок белка падает на столик. — По-своему, но помогает. — Меня он тогда только напугал, — хмыкает Матвиенко, пальцами убирая еду со стола в пустую тарелку. Он вытирает руки серой многоразовой салфеткой и почти что залпом пьет горячий чай, запах мяты и чабреца из которого, наверное, слышно даже с соседней улицы. — Реально, я спать ночи три без света не мог. — Он не со зла, — у Арсения на лице неловкая улыбка, а в желудке — полное отсутствие аппетита. Он ковыряет вилкой в тарелке, и Сережа осуждающе сводит брови к переносице. — Не знаешь, в библиотеке есть что-нибудь, что мне поможет? Сережа на это пожимает плечами, тянется руками вверх и осматривает комнату, будто видит ее впервые. У него в уголках глаз смешные морщинки, щетина на лице очень быстро превращается в бороду, и сам Сережа похож не на ученого, а на лесничего, который охраняет эту маленькую зону старичков, любящих свой родной дом. — А сгоняй к Шасту. Я с ним связывался вчера вечером, он должен быть в школьном лагере с мелкими часов до четырех точно. Олеське срочно нужно в город уехать, вот он ее подменяет, — Сережа ловит на себе вопросительный взгляд друга, потому что: напомните, кто такой Шаст и как его вообще найти в незнакомом поселке. Арсений хлопает глазами, старается не обжечь язык о горячий чай, а листики чабреца хочется высушить и оставить Гречкину, чтобы тот и дальше продолжал топтаться только вокруг бани. — Приедешь к школе — она маленькая, одноэтажная. Найдешь высокую шпалу, которую слышно за километр — это и есть Шаст. Я же говорю, он во всю эту твою сказочную хрень верит, даже Домовому конфетки подкладывает. Ну, если даже Домовому, то, наверное, из этого что-то может и выйти. Позавтракав, Сережа обещает вернуться домой к вечеру, потому что ему нужно сходить вдоль берега в дальнюю деревню, где один его хороший товарищ помогает с чертежами. Арсений и не против: особенно, когда Матвиенко готов дойти пешком со всем своим тяжелым оборудованием, а не просит подвезти. Мыть посуду в рукомойнике, конечно, не самое приятное занятие. Но Арсений старательно протирает каждую тарелочку, когда в доме повисает гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем стрелок на маленьком пузатом будильнике желтого цвета, каким-то шуршанием за стеной и чьими-то курами за окошком. Даже с учетом того, что дом Сережи находится вдали от остальных. — Я уезжаю в Коростынь, — через пару часов, которые Арсений все-таки проспал, он стоит у дверного косяка бани в чистой цветастой рубашке и темно-оранжевых брюках. На улице холодает, и вельветовые штаны ему как раз кстати. Он зачесывает рукой непослушные кудрявые волосы, осматривает предбанник и щурит глаза. На макушке у него солнцезащитные очки и, наверное, этот самый Шастун — простой деревенский парень — с ним не поладит. — Тебе не нужна машина? Я не знаю, во сколько вернусь. Серега тоже ушел. Баня из старого бруса, с четким запахом дерева и еловых веток. Внутри пахло так же, особенно сильно, когда Матвиенко добавлял жару и выливал на Арсения целое ведро кипятка. Попов на это очень громко выругался, Сережа извинялся, думая, что это было ведро с холодной водой для ополаскивания, а Кирилл, наверное, проклял их за такое поведение в таком месте. Гречкин на диванчике, еще ни разу не зайдя в дом за утро, уже печатает что-то на маленьком макбуке, который взял с собой для личных заметок. Он переписывает в файл свои заметки из блокнота, который лежит рядом, и крутит во рту лимонную карамельку. У блокнота на старых страничках капли от воска со свеч, которые Гречкин носит с собой практически всегда в своем шоппере или рюкзаке, красноватые подтеки и земляная пыль. На словах Арсения Кирилл дергает уголком рта, морщит нос и облизывает губы, оставляя сладкий привкус. — Я до вечера здесь, под солнцем от моей работы толку никакого, — Кирилл пожимает плечами, захлопывает крышку ноутбука и поднимается с места. На удивление, он привел это помещение в порядок, даже не забыв смести пыль с пола самодельным веником. Теперь в предбаннике диван не был завален кучей грязной одежды для стирки, а в уголках не висела паутина и головы от сушеной рыбы. Здесь даже пахло чистотой и какими-то травами Кирилла. — Вы оставили мне завтрак? Арсений кивает, пропускает друга вперед и идет за ним следом, проверяя в кармане штанов ключи от машины. — Серега все еще обижается за тот случай, когда ты его напугал, — Кирилл на этой фразе тормозит, резко разворачиваясь на пятках. Едва ли он может вспомнить все случаи, когда кого-то напугал либо специально, либо случайно, просто потому что у многих его знакомых любопытство было сильнее собственного страха. Они стоят на подходе к лестнице, которая ведет в коридор и жилое помещение дома. А во дворе темно, свет проникает только через маленькое окошко над заколоченной дверью, и пахнет скошенной травой вперемешку с мусором. — Поговоришь с ним? Может, ну… — Я понял. Вообще-то, я сам хотел с ним поболтать, — они снова возобновляют шаг, и дверь в дом открывается с неприятным скрипом. — Им бы с дедом перекинуться парой словечек. Кирилл задумчиво трет подбородок, останавливаясь в коридоре у обувницы, на которой неаккуратно расставлены кроссовки и рабочая обувь Матвиенко. У половика загнут один край, и Арсений его придирчиво поправляет носком собственного ванса. Попов думает, что привык к Гречкину. К его манере общения, резкому желанию уйти от компании к своим мыслям и невидимым друзьям, к фразам, которые он может выдать совершенно внезапно и порой даже не к месту, совсем не соблюдая тактичность. Но, Боже, каждый раз Арсений удивляется и напоминает себе, что это — окей. Он кивает, собственным жестом разрешая Кириллу действовать, стоит еще пару секунд и, не забывая о своих делах, направляется к выходу на крыльцо, чтобы наконец-то доехать до Коростыни и найти высокого Антона Шастуна в их маленькой школе.

х

Дорогу до школы он помнит. Она стоит практически на въезде в Коростынь со стороны Новгорода — маленькая, одноэтажная и с новенькой игровой площадкой за забором. Забор из хлипких досок вряд ли поможет защитить детей в случае какой-нибудь опасности, но… это же деревня, что тут может произойти хуже, чем прогулка пьяного мужика после работы домой? У стен школы белая побелка и неприятного синеватого оттенка краска на деревянных окнах. Форма буквы «П» Арсения направляет в прошлое, где у Позова в деревне он видел такую же, только из красного кирпича. А в этой даже в одном из крыльев можно увидеть окна из пластика, видимо, первый бюджет ушел в физкультурный кабинет, что видно по волейбольной сетке за окном. Он паркует машину рядом со школьным желтеньким автобусом с некрасивой надписью «ДЕТИ», замечает старенькую сине-зеленую Ниву и, перед выходом, придирчиво рассматривает себя в зеркало заднего вида. Он не знает, каким будет этот Антон Шастун и согласится ли он вообще ему помогать в работе. Для Арсения все деревенские личности (кроме Матвиенко) делятся на два типа: старики, доживающие свой век, и молодые люди, которые полностью проебали свои амбиции, не успев уехать в большой город. Но, кстати, Арсений не считает себя ни циником, ни снобом. Он аккуратно поправляет выпавшие кудри из основной массы, которую называет укладкой, одергивает рубашку и выходит из машины, ставя ту на сигнализацию. Не хочется попасть в неприятную ситуацию, где у него стащат хоть что-то ценное — если оно там вообще есть. Потому что последнее, что Арсений видел из ценного в своей машине — рюкзак Гречкина от Vetemens в багажнике. Арсений не знает, где ему искать Антона и как завести диалог в целом. Он привык, что диалог люди начинают с ним сами, совсем забыл правила общения в деревне, чтобы информация сама к нему шла, и от этого Попов чувствует себя не очень хорошо. Будто и рубашка стала неудобной за одну секунду, и погода слишком переменчивая, от чего болит голова. Он кашляет в кулак, проходит через калитку в заборе и прислушивается к детскому шуму, которые, судя по часам, все еще должны быть в этом маленьком летнем лагере, а не бегать по улицам, донимая родителей и других соседей своими криками. Только в школьных коридорах, где пахнет краской и деревом от помытых полов, не слышно никого. Половицы под подошвой вансов тихо скрипят, а Арсений думает, что его, наверное, выгонят за незваное проникновение. Когда он был молодым студентом, в паре деревенских поездок он сталкивался с очень добрыми и радушными людьми: они пускали его в теплый дом без стука, разрешали обрывать яблоки прямо с деревьев в огороде и делали какой-то вкусный малиновый компот, который Арсений пил на веранде, слушая рассказы про Домовых и Мавок. Последних он даже выслеживал на местном пруду с парнем, чуть старше самого себя. Тот в деревню приезжал только в летнее время — изучал славянскую историю, думал о карьере учителя и очень хорошо целовался в палатке, когда их застал дождь прямо на берегу. От этих воспоминаний Арсений давится вздохом, машинально поправляет воротник рубашки и чуть качает головой. Сейчас это не имеет никакого смысла — он приехал работать, а составить пару здесь, судя по словам Матвиенко, ему может только Гречкин. Но с Гречкиным у них отношения на уровне единокровных братьев. Арсений вышагивает по длинному коридору в левом крыле школы, рассматривая стенды с фотографиями, грамотами и местным расписанием праздников. Принтер явно полосит, лица на карточках совершенно не четкие, но дети — очень счастливые, подростки заинтересованы делом, участвуя в «Зарнице», а стенд с медалистами заполнен полностью. И это подкупает, потому что в таких местах, обычно, находятся самые талантливые ребята. Он доходит до преподавательского состава, останавливая свой взгляд на учительнице литературы: на него смотрит молодая девушка с пухлыми губами и длинными темными волосами. У нее в глазах искорки, выражающие честность и любовь к своей работе, а на шее — красивая подвеска с Солнцем и Полумесяцем. — Заблудились? — приятный звонкий голос со стороны основного коридора школы, за спиной, заставляет Арсения отвлечься от знакомства с Коростынскими жителями через фотографии. Он оборачивается, дернувшись в сердцах от неожиданности в этой тишине, на пятках и встречает перед собой его. Перед Арсением — явно тот самый Антон Шастун, о котором Серега жужжал все утро и весь вчерашний день. Но это точно не тот Антон Шастун, которого Арсений ожидал увидеть, потому что этот - красивый. Он стоит со своей копной кудрявых коротких волос, в нелепых очках для зрения и немного небрежной бородой, которая давно не видела руки мастера из барбершопа. Но ему, стоящему в широких джинсах, светлой футболке и с завязанной на бедрах клетчатой рубашке, это идет. В глаза бросается несколько подвесок, разномастные кольца на пальцах и простая заинтересованная широкая улыбка, как бы ее владелец ни пытался скрыть под наблюдательным и настороженным взглядом. Антон стоит, держа в руках несколько книжек, аккуратно прижимая их к бедру, и его широкая ладонь позволяет обхватывать массивные обложки старых текстов разом. Арсений сглатывает, но быстро приходит в себя. — Э, нет, я… привет! — он старается улыбнуться приветливо, а затем делает пару шагов вперед. За спиной Антона слышится детский крик и кто-то толпой пробегает из класса на улицу, не через главный вход. — Меня зовут Арсений, я приехал от Сережи Матвиенко. Ты — Антон, верно? На знакомом имени брови Антона вздергиваются вверх, и плечи опускаются, скидывая все его напускное напряжение. Видимо, в этой школе он сейчас за старшего, и Арсению его волнение за детей понятно. Не каждый день здесь, наверное, расхаживают незнакомые деревне люди. — Точно, Серега рассказывал, — Антон улыбается шире, и кивает в сторону главного коридора. Арсений послушно шагает за ним, подмечая, что Шастун и правда очень высокий. — Это же ты уступил Лехе диван? Благодарочка, правда, на Серегином бетоне у печки даже мне на моих костях сидеть тяжело. Антон болтает много и быстро: у него четкая речь, смешинки в тоне и нет желания выстроить словарный запас только из самых лучших фраз, которым бы Попов удивился. Шастун — проще простого, и Арсений даже где-то в мыслях ловит себя на маленькой толике грусти, потому что такие парни, по обыкновению, женятся на деревенских девчонках и мечтают о доме, дереве и сыне. — Серега говорил, что у тебя какое-то дело, — он подхватывает книжки поудобнее, и Арсений видит, как толпа детей в возрасте от семи до десяти во дворе играют в догонялки. Часть ожидающих Антона просто перекатывается с пятки на носок на школьной дорожке, кто-то сидит на ярко-зеленой траве, перебирая пальцами ткань одежды и щурясь от солнца, а Антон тормозит у входа в учительскую, что видно по табличке. — Мне мелких надо за ягодами отвести. Тут недалеко, километра два всего по пути, — он машет рукой себе за спину, и на запястье звенят браслеты из цепочек и камней. — Погнали с нами? Заодно и расскажешь, зачем я тебе. Арсений последний раз ходил за ягодами — никогда? Здесь он подумать не успевает: сам не замечает. Кивает, а Антон уже теряется в учительской, возвращаясь из нее с большим джинсовым рюкзаком и кепкой для себя. Он накидывает на футболку олимпийку, становясь похожим на городского туриста-хипстера, которых на Невском — не сосчитать. Антон с детьми справляется быстро, выстраивая их по парам так, чтобы всем было комфортно: школьники его слушаются, ни капли не сопротивляются и, что видно, полностью влюблены в это высокое нечто. Он представляет им Арсения, не забыв добавить, что за этой волшебной малиной и земляникой, которую они идут искать, приезжают даже далеко-далеко из города. И дети, очевидно, на это ведутся. У них в руках маленькие плетеные корзинки, похожие на самодельные, и Арсений даже не удивится, если они их сплели всего пару часов назад под чутким руководством Шастуна. — Ты работаешь в школе? — они выходят на проселочную полевую дорогу, огибая школу с обратной стороны. Вдоль небольшой лесополосы, больше напоминающей посадки, Арсений замечает асфальтированную дорогу, по которой они ехали с Кириллом из Новгорода. Но Антон уводит детей левее, где дорожка чуть уже и открывается вид на бескрайнее зеленое поле. — Да, я здесь два года, — Антон разворачивается, часть дороги проходя спиной вперед, пересчитывает детей и возвращается взглядом к Арсению, который свои солнцезащитные очки стаскивает с макушки на переносицу. Даже с учетом легкого ветерка, солнечные лучи до них достают. — Попал по «Земскому учителю». Подумал, что тема класс. Дали дом, лям на карту и работу. — Получается, мы коллеги, — Арсений мягко улыбается, рассматривает поля и сухую дорогу под ногами. В поле пахнет горячей землей, раскаленными солнечными лучами и цветами — ромашками, клевером и васильками. Этот запах такой четкий, перемешанный с дорожной пылью и ожиданием грозы в воздухе, что Арсению хочется лечь на траву, спрятав стебелек между зубов, и прикрыть глаза, полностью отдаваясь этому ощущению. — Прикол, — Антон широко улыбается и хихикает себе под нос. — Но я физрук обычный. Нам вон туда, кстати. Он показывает пальцем на полевую лужайку, которая переходит в небольшой овраг. Спуск вниз огражден широкими зелеными кустами, высотой по грудь Арсению, и он даже с этого ракурса видит резные листики малины. — Я обычный профессор литературы, — Арсений пожимает плечами, будто это должность, которую получает половина людей среди знакомых Антона. Тот даже аккуратно, почти неощутимо пихает его кулаком в плечо и еще раз широко улыбается. — Но мне уже тридцать один, поэтому… — Выглядишь моложе, — Антон его перебивает, останавливаясь среди опушки, куда они дошли. Дети, увлеченные своими беседами и корзинками, радостно прыгают с места на место и ждут разрешения от учителя. — Мои хорошие, тусуемся с вами в этой части полянки. За кусты — не лезем, на дорогу — не выбегаем. Кто первый соберет полную корзинку, получит от меня грамоту, как вернемся в школу. — Вы обещали еще викторину, Антон Андреевич! — раздается со стороны, и маленькая девчонка в забавном джинсовом комбинезоне с яркими нашивками выходит в первый ряд детей. Арсений наблюдает за этим с интересом, потому что сам даже при университетской практике в школе не сталкивался с детьми. Ему попадались старшие классы, с которыми он обсуждал образ Обломова или Онегина, но никак не викторины про сбор ягод. Он неловко топчется в стороне, чувствуя на себе заинтересованные взгляды детей, но сам ловит интерес на Антоне, который поправляет козырек кепки и скидывает рюкзак на землю. — Точно, викторина! Маша, солнышко, спасибо. Итак, кто мне скажет, чем у нас полезна малина? — Она вкусная и помогает при простуде! Из нее варенье дают вместе с чаем, когда болеешь! — выкрикивает мальчишка лет девяти: у него на футболке Арсений замечает выцветший принт персонажа из «Наруто», и на голове — ярко-зеленую бандану. Гречкин носит похожие. — Марк, супер, одна шоколадка от меня — твоя! — Антон дает пять мальчику, и тот довольно уходит в задние ряды. — А теперь кто мне скажет, чем земляника отличается от клубники с грядок? Он кивает девчонке в розовом сарафане с двумя косичками, и она подпрыгивает от радости на месте вместе со своей корзинкой, на ручке которой красуется белый бантик. — Земляника растет в лесу или в поле, у нее ягодки меньше и кислее. А клубника — сладкая, крупная! Я один раз нашла ягоду размером с ладонь! — дети ей в такт кивают, и Арсений удивлен их слаженности. У них нет соперничества, никто не переговаривается и, он уверен, что и шоколадки они поделят поровну. — Настя, солнышко, молодец! — Антон улыбается и присаживается на корточки, чтобы что-то найти в собственном рюкзаке. — А теперь — все бегом за ягодами, у нас с вами ровно час. Дети разбегаются по полянке, начиная искать то землянику, то крупные ягоды дикой малины на высоких для них кустах. Кто-то, совсем забыв про сбор природных сладостей, просто играет в догонялки или собирает полевые ромашки на венок. Антон достает из рюкзака две жестяных кружки: такие продают в Питерских сувенирных, а у Антона в руках они — обычные, деревенские, из которых можно черпать колодезную воду. — Держи. Пособираем, кто быстрее? — он задорно подмигивает Арсению, и тот, усмехнувшись, идет следом за ним через маленькую тропинку чуть левее полянки, где детей совсем нет. Запах земляники тут отчетливый. Арсений его слышит — и это совсем не то, что он покупает себе в доставках Самоката или Лавки. Тут пахнет свежестью, зелеными листьями и солнечным летом. Этот запах хочется закупорить в банку, а потом, вернувшись домой, создать из этого диффузор для дома, чтобы зимой было не так грустно. Он присаживается на корточки вслед за Антоном, который среди травинок неспешно ищет ягоды и кидает их в кружку — одну съедает сразу, следующую отправляет на дно жестяной посуды. Арсений понимает, что его вельветовые брюки не очень удачный вариант для таких походов: сюда бы спортивные штаны и футболку поудобнее. Но он молча поправляет рубашку, одергивает белую майку и надеется, что не наступит пяткой на какой-нибудь муравейник. — Сколько тебе лет? — Арсений убирает очки за воротник майки, чтобы видеть Антона четче, а не через черные линзы. У него яркая природная красота, и сам Шастун похож на полевой цветок, который так органично смотрится среди просторных зеленых полей. Он напоминает Арсению беззаботность, возможность не бежать каждый день, боясь упустить время, и принятие того, что у него уже есть. — Двадцать семь. Я два года работал в Новгородской школе, пока был в магистратуре. А потом препод посоветовал мне уехать сюда, когда я начал ловить белку от избалованных городских детей, — он аккуратно срывает ягоды с ветки, а Арсению попадаются только пустые кустики с листьями. Пару веточек с листочками он все равно прячет в карман брюк, чтобы отвезти их домой к Сереге и вечером заварить чай. — Здесь мне лучше. Люди проще, не так заебисто. Он предварительно осматривается по сторонам, чтобы детей не было рядом, и ругается тихо-тихо, что смешит Арсения. — А вы с другом зачем приехали? — Антон отставляет стаканчик, аккуратно усаживаясь на месте, где трава короче и светлые джинсы не испачкаются. Он длинные ноги устраивает поудобнее, подбирая коленки к груди, и клетчатая рубашка спасает от грязи. Арсений понимает, что их сбор ягод — для вида — перерастает в диалог, поэтому, скинув три первые ягоды в кружку, усаживается напротив. — Леха говорил, что был какой-то еще один. — Мой ассистент, вместе работаем, — Арсений кивает и улыбается. — Я его учил раньше. А Леша — он? — Я был его классным руководителем, он закончил школу в этом году, — Антон кашляет в кулак и поправляет очки, глазами показывая, что тему, связанную с Лешей, почему-то обсуждать не будет. — Так, что у тебя за дело? — Да, точно. Я собираюсь написать работу про славянские байки и предания, про то, во что верят деревенские жители, какие истории собирают. У меня был подобный опыт в студенческие годы, но мне, вроде как, хочется провести полный сравнительный анализ того года с настоящим временем. Антон дослушивает внимательно, не сводя взгляда с Арсения. Рассматривает его с ног до головы, заостряет внимание на ярких цветах в одежде и узоре на рубашке. Арсению редко становится неловко от такого детального досмотра, потому что он знает уровень собственной красоты, но этот учитель физкультуры в старой олимпийке, которая совершенно не подходит к очкам для зрения, выбивает его из привычной колеи. — Надо познакомить тебя с Олеськой, — Антон тихо смеется, пошутив в собственной голове над чем-то локальным. Достает из почти что полной кружки ягоду и кидает ее в рот вместе с листочками. На ней, наверное, миллион микробов, но кого это здесь смущает? — Мы с ней вдвоем, наверное, в это и верим. Я буду рад быть твоим помощником, без проблем. У меня дома, в Пустоши, куча заметок и классных штуковин, про которые можно рассказать. От узоров на наличниках, которые я сам рисовал, до тарелки Домового в чулане. В его тоне прослеживается искреннее увлечение и искренняя вера в то, что это все — существует. Что узоры на наличниках помогают отгонять нечисть, а молоко из тарелки пропадает не из-за соседских котов. И Арсения это цепляет. Антон, который буквально сбежал из шумного города от избалованных детей, нашел свое место в этом огромном поле со своими огромными мыслями. Возвращаются они в школу через полчаса. Антон помогает Арсению собрать собственную кружку с земляникой и малиной, играет с детьми в догонялки и показывает девчонке, как правильно цеплять стебли ромашек для крепкого венка. Арсений неспешно жует веточку, подставляя щеки под солнце, когда наблюдает за всей этой летней идиллией. В школе шоколадки и правда получают все — если быть точнее, Антон раздает им по большой конфетке «Стэпа», подводит итоги сегодняшнего дня и хвалит их раз десять. Дети его на прощание обнимают, просят приходить чаще, и Арсений вспоминает, что Антон, вроде как, был на замене той самой Олеси, о которой они еще ни раз говорили. По большей части, Антон рассказывал про нее на обратной дороге: оказалось, что тот торговец медом и цветами с рынка — ее жених. Они живут в Коростыни уже пятый год, и Олеся, сбежав из шумного Новгорода так же, как Шастун, преподает здесь русский язык и литературу. Она увлекается картами Таро, рассматривает звезды через старенький телескоп и первая бежит организовывать любой языческий праздник, собирая на него все ближайшие деревни. — Вы, кстати, останетесь до Купалы? — Антон собирает свой рюкзак, пустив Арсения в учительскую. Здесь столы стоят в произвольном порядке, старые черненькие мониторы компьютеров обвешаны стикерами с напоминаниями, а в воздухе слышен аромат хлорки от мытья пола. Дети минут пятнадцать назад разошлись по своим домам или дальше — гулять, потому что на часах уже показывалась половина пятого. Антон, хоть и излучал бодрость, на вид был немного уставшим. Начинал зевать, несколько раз упомянул, что готов съесть целого слона, и искал пачку с сигаретами по ящикам своего стола. Они договорились, что Арсений подвезет его до дома, потому что Антон живет в паре домов от Матвиенко, а по дороге обсудят план дальнейшей работы Попова. Арсений о вопросе нового знакомого вспоминает, когда они выезжают на прямую дорогу до Пустоши. Ему о празднике напоминает тихая гладь Ильменя, а Антон, заранее спросив разрешения, расслабленно курит в окно на пассажирском сидении. — Я люблю детей, но пизда — вставать так рано в заслуженный отпуск, — он стряхивает пепел в окно, и тот улетает за машину назад. Сигареты у Шастуна не из дешевых, и от самого парня пахнет приятным ароматом духов с массмаркета. — Мне им еще эстафету проводить на следующей неделе. У Антона хочется спросить больше — и про его жизнь, и про школьное образование, и про то, как он совмещает в себе столько интересного. И эта его любовь к мистике, и к детям, и маленькие познания ботаники. Поэтому, когда Шастун предлагает Арсению вечером зайти к нему в гости, после небольшой уборки в доме и кормления большой дворняги, которую он прозвал Смаугом, Арсений без промедления соглашается. К тому же, сидеть с новым знакомым в его доме, явно пропитанным чем-то аутентичным, это лучше, чем ждать Матвиенко или шарахаться от странных действий Гречкина. — А мы, до Купалы, наверное, останемся. Я предложу Кириллу, вряд ли он откажется такой день пропустить здесь, — Арсений осторожно заворачивает в сторону Пустоши, чуя дном машины неровности дороги. Он сбавляет скорость, чтобы не снести колодки, и думает о том, как заставить Гречкина ее помыть. — Он тоже шарит за то, как поладить с нечистью? — Антон сигарету выкидывает, в последний раз крепко затянувшись, но окно оставляет открытым. Вечерний запах поля окутывает салон машины изнутри, и Антон как-то странно вписывается вот сюда — рядом с Арсением. Вопрос сильно смешит: хочется пошутить о чем-то своем, о чем знают не все. Но пугать Шастуна не хочется, потому что — кто знает, что у него на уме, когда он на окнах рисует руническую защиту? Арсений ему, быть может, расскажет, когда они закончат с общей работой. — Типа того, — Арсений ловит смешинку в собственном рту, чтобы она не выпала наружу, приветливо улыбается, чтобы не смущать Антона, и следует дороге, на которую ему указывают рукой.