12
17 ноября 2024 г., 00:05
Маленькому Антоше едва исполнилось 12. Он сидит на старых ржавых качелях и слегка улыбается передвигающейся по его руке гусенице, которая щекочет его своими многочисленными ножками. Теплое июльское солнце слепит его глаза, он жмурится, выпуская из глаз пару слезинок, но не от солнца, а от тоски, которая вновь окутывает его тело.
За его спиной раздаётся хохот ребят. Он оглядывается. Много ребят, каждый из которых занят своим делом: вот маленькая рыжая девочка читает старую потрепанную книжку, вот два парнишки которые дерутся, кажется в шутку, слева от них девчонки прыгают на скакалке, а где-то вдали кто-то резво играет в догонялки. Всë как всегда. Всё как и должно быть на улице во дворе детского дома. Только вот Антону всё равно. Ему нет никакого дела до этих игр, нет никакого дела до этих людей и этой атмосферы. У него своя игра, своя атмосфера, своя жизнь. Его родители погибли почти месяц назад и его почти сразу же определили в это заведение. За эти несколько недель он ни с кем не подружился, держался обособленно, хоть и был приветлив с остальными ребятами.
Антон отворачивается и слегка хмурится, вновь концентрируясь на гусенице. Антон смотрит на неё трепетно, улыбается от её движений и хихикает себе под нос.
Антон скучает по маме, и ему кажется, что её душа сейчас здесь, и если даже не в этой гусенице, то точно где-то рядом, ведь так тепло и спокойно на душе. Он перекладывает гусеницу на ладонь, закрывает глаза и начинает шептать. Шептать прямо в ладонь, шептать несчастной гусенице, которая уже свернулась на его ладони кольцом и вовсе перестала ползти. Он тихо, но с выражением читает молитву, которую они выучили вместе с мамой. Он читает и говорит, как сильно скучает по ней.
За воротами слышится звук подъезжающей машины. Антон хорошо знает эту машину. Он помнит, как его привезли на ней, и помнит всё, что происходило с ним вовремя той поездки. Он помнит, но очень хочет забыть. Забыть, как страшный сон и проснуться у себя дома с мамой и папой. Но почему-то каждый день он вновь просыпается здесь. Он просыпается в этих холодных и тусклых стенах детского дома. Просыпается совсем один, голодный и холодный.
Закончив свои разговоры с гусеницей, Антон аккуратно выпускает её на траву, предварительно попрощавшись и пожелав ей хорошего дня. Он встаёт с качели и направляется ближе к воротам, посмотреть, кого на этот раз привезли.
Двери микроавтобуса открываются, и оттуда выходит кучка ребят: двое парней лет по 16 и три девочки лет по 14. Они не выглядят сильно расстроенными, девочки хихикают между собой, а от парней веет холодом. Антон раскрывает свои зелёные глаза шире, когда ему навстречу вальяжной походкой идёт темноволосый парень в чёрной кожаной куртке, жестикулируя руками и разговаривая о чём-то на повышенных тонах со своим товарищем.
Глаза Антона наливаются светом, когда незнакомец подходит ближе и устремляет на него свои такие холодные, как Северный-Ледовитый океан, но почему-то такие манящие голубые глаза. Антон делает шаг вперёд.
– Привет, меня зовут Антон, – говорит мальчик не отрывая, глаз от незнакомца.
Брюнет, переглянувшись со своим товарищем ехидно улыбнулся, закусил губу и также, не нарушая зрительный контакт, с ухмылкой ответил:
– Зови меня Сеня.
Сеня уже намеревался пойти дальше, продолжив свой разговор с другом, но маленький Антон, полностью растворившись в этих голубых глазах, встал на носочки и поцеловал незнакомца. Просто взял и поцеловал, прямо в губы. Один безобидный чмок. Казалось бы, ничего не произошло, но жизнь Антона с того момента знатно изменилась.
– Ты, что, блять, делаешь?! – Крикнул Сеня, отталкивая Антона двумя ладонями в грудь.
Ребята вокруг начали смеяться, что-то бурно выкрикивать и громко материться. Они кричали непонятные для Антона слова и созывали всех посмотреть на это.
Маленький Антоша еле удержался на ногах, и неплохо испугался, но продолжал стоять на месте и смотреть в глаза шатена.
– Ты мне нравишься, – негромко произнёс мальчик.
Старший сузил глаза, стоя на расстоянии вытянутой руки, поманил пальцем Антона.
– Подойди.
Антон шагнул, и его тут же схватили за шкирку с неведанной силой, согнули пополам и дали коленом прямо в нос.
– Слышишь, заднеприводный, никогда больше этого не повторяй, и вообще больше ко мне не приближайся, костей не соберешь, понял?! – Крикнул черноволосый прямо в ухо младшему, а затем плюнул прямо ему в лицо, толкнув мальчика прямо на землю, и под хохот своих товарищей надменно ушел в здание детского дома.
Из носа Антона уже струилась алая кровь, а щеки больно обжигали солёные слезы. Но Антон не шевелился, как его бросили, так он и лежал. Лежал на спине и смотрел на плывущие в небе облака. Лежал, игнорируя боль и звуки рядом. Просто лежал, несколько часов подряд лежал, и никто к нему не подошел, не помог, всем было всё равно.
Мама Антона всегда говорила ему, что любимого человека нужно делать счастливым: его нужно обнимать, целовать и всегда быть рядом. Мама никогда не говорила, какой должен быть любимый человек, и откуда Антону было знать, все эти тонкости, и уж тем более эти ужасно неприятные слова, которые он правда слышал впервые. Родители Антона никогда при нем не матерились, а стены их дома, как и сам Антон, не знали, что такое насилие.
«Занеприводный!», «Фу, геи!», «Блять!». Он правда не понимал значение всех этих слов, но ему не нравилось их звучание, и то, что после них, ему дали по лицу. Мало того, что по лицу он получил от человека, который ему действительно впервые в жизни понравился.
Маленький Антон просто хотел, чтобы мама увидела, почувствовала, что Антон любит, и что он делает так, как она его учила. Но такое ощущение, что он снова сделал что-то не так. Не правильно её понял? Не правильно поступил?
Мальчик плакал. До самого позднего вечера плакал, лёжа уже на холодной и мокрой траве плакал. Он плакал, не понимая, что он сделал не так.
Он так ничего и не понял, когда наконец, уже совсем стемнело, и ему ничего больше не оставалось кроме как идти в здание и ложиться спать.
Казалось бы, ничего не изменилось на следующий день, но болевший нос и лопнувшие в глазах капилляры напоминали о вчерашнем. Идя по коридору, Антону мерещилось, что над ним все смеются, и ему так хотелось сбежать, уйти, закрыться. Ему было страшно, больно, до сих пор обидно, и по-прежнему ничего непонятно.
Наконец, добравшись сквозь длинный коридор до душа, он посмотрел в зеркало и не узнал себя. Вчера он был похож на мальчика одуванчика: светло-русые волосы слегка пушились на его голове, зелёные глаза горели какой-то жизнью и детской надеждой, в них был свет, а кожа была чистая, гладкая и светлая. Все, что от него осталось за эту ночь, это глаза, и то, казалось, что это не его глаза. Они потускнели, жизнь из них пропала, а взгляд стал холодным и безнадёжным. На лице было пару ссадин и огромные мешки под глазами. Волосы перестали пушиться, сальнились так, словно он не мылся неделю.
Он чихнул, смотря в зеркало, сказал себе «Будь здоров», и, умывшись холодной водой, собирался выйти в коридор. Дверь в душевую открылась, и зашёл он.
Человек, из-за которого маленький Антон не спал почти всю ночь, постоянно просыпаясь в поту. Ему казалось, что его душат, сначала взглядом, а потом руками. «Заднеприводным здесь не место!» – слышал он в своей голове. Он просыпался и плакал, 5 раз за ночь плакал, не меньше.
Арсений вальяжно зашел в душевую, слегка толкнув мальчика, запрыгнул на высокий подоконник и закурил. Антон продолжал не отрывать взгляд, ему казалось, что его сердце сейчас выпрыгнет из груди. Было очень страшно, но он не уходил. Стоял на месте неподвижно и молча наблюдал.
Арсению было все равно, что маленький мальчик стоит и смотрит на него снизу. Ему было все равно, что тот трясется как будто сейчас вот-вот грохнется в обморок. Он молча курил и смотрел в одну точку. Сеня смотрел прямо перед собой в стену, а Антон безотрывно смотрел на него.
Дверь вновь открылась, и он даже не успел обернуться, когда его вновь ударили. Его вновь ударили прямо по голове, он тут же упал, потеряв сознание, встретившись лицом с холодным кафелем.
Следующие несколько дней продолжалось одно и тоже. Казалось, что это был день сурка. Ещё неделю назад, Антон наивно думал, что никогда не привыкнет и не примкнет к таким условиям: он никогда не будет материться, не будет драться и обижать младших. Но эти стены не щадят никого. Эти стены помнят всё.
