Мой личный океан

       Антону 15 и его светлые кудрявые волосы уже насквозь пропахли запахом дешёвого табака. Его взгляд холодный и безнадёжный: такой же, как 3 года тому назад.         Антону 15 и он уже давно не тот маленький мальчик, который плачет при слове мама.         Антону 15 и он сидит на том самом подоконнике, где всего 3 года назад сидел человек, который вывернул ему всю душу. Сидит и нервно и жадно курит.         Арсению на днях исполнилось 18 лет и сегодня день когда он наконец-то покидает эти стены. Счастлив ли он? Никто не знает, наверное, даже он сам.         Антон смотрит в окно сквозь решётки, затягивается в очередной раз, смотрит на отдаляющийся силуэт, и скупая слеза течёт по его щеке. «Это от сигаретного дыма», – убеждает он себя, спрыгивая с подоконника и умываясь холодной водой.         Сколько раз еще его избили за 3 года? Сколько раз еще его назвали заднеприводным? Он не знал точно, не помнил, но знал, сколько раз это сделал Арсений. Ни разу. Он всегда просил кого-то, но никогда сам не подходил, всегда наблюдал, и даже не улыбался. Смотрел прямо в глаза, пока его били, смотрел своими манящими, как айсберг глазами. И Антону казалось, что он не чувствует ничего, кроме любви, пока смотрит в них. – Всё закончилось, – сказал Антон своему отражению в зеркале и поправил свисающую на лицо влажную челку.

***

            Антону 15.             Антон поднимается с колен, пухлые губы облизывая, остатки густых капель чужой спермы слизывая. Он встает, взгляда не поднимая, в глаза не смотрит – смысла как будто бы нет. Встает, колени отряхивая, в подоконник спиной упирается.             Арсений тяжело дышит под боком, ширинку застегивать не спешит, сигарету из кармана выуживает. Дым быстро заполняет невзрачное помещение туалета и Антон вдыхает чужой дым, морщась и подрагивая, от холода то ли, то ли от нервов, возможно.             Стоят молча, каждый о своем о чем-то думая: тишиной редкой наслаждаются. – Завтра меня здесь уже не будет, – вдруг нарушает тишину Попов. Антон по-прежнему перед собой лишь смотрит, руки на груди скрестив. – Трогать больше никто тебя не будет, я позабочусь. «Позабочусь». Какое забавное слово. Вернее сказать, слово то весьма милое, а вот из уст Арсения его слышать забавно.         Шастун хмыкает, усмехнуться пытаясь, губы поджимает, когда ему сигарету тлеющую протягивают. Только взять, кажется не получается: руку крепко держат: так, с рук закурить предлагают. Окольцованные пальцы накрывают чужие, Антон тянется губами к сигарете, затягивается, быстро выдыхая. Не выдерживает: взгляд на человека напротив поднимает. В океане резко тонуть начинает, руки убирает, в карманы пряча, и глаза в пол устремляет.             Арсений вновь затягивается, глубже затягивается и специально в лицо парню дым выпускает. Щеки щекочет, Антона повернуться заставляя. – Арс, – вполголоса произносит Антон, – что дальше? – Дальше? – Арсений улыбается. – Счастливая жизнь, Шастун. По крайней мере у тебя, по крайней мере без меня. Антон ближе подходит, почти вплотную, прижимаясь, зрительный контакт держит.         Улыбка напротив не исчезает, но Антон уверен, что в глазах чужих он грусть и печаль видит, боль чувствует. Комом в горле стоит что-то, что давно сказать хотел, давно сделать боялся. – Арс, – вновь обращается младший, но уже громче и увереннее кажется, – Арс, поцелуй меня, – он руку из карман достает и к чужой аккуратно прикасается, пальцы переплетая, сопротивления никакого не чувствуя. – Один раз. Первый и последний, – шептать начинает, слезливыми глазами человека напротив терроризируя, – пожалуйста, – носом щеки чужой невесомо касается.             Арсений тлеющую сигарету со рта достает, между пальцев держит, и этой же рукой лица чужого касается, нежно так, и не понятно, обжечь просто боится или чувствует все-же что-то.       Глаза в глаза, дыхание быстро смешивается, и Арсений тянется сам: вперед подается. Антон дрожит, глаза прикрывает, губ чужих, желанных таких уже почти касается, когда дверь железная резко хлопает, и звук оглушает, по голове так бьет, распахнуть глаза заставляя. – Фу блять, Арс, ты че с пиздюком ебешься? – слышится за спиной громкий возглас Выграновского.             Антон отходит, вновь в подоконник вжимаясь: боязно, что ударят снова. – Завидно, что не с тобой что ли? – язвит Арсений, сигарету меж зубов зажимая, ширинку наконец застегнуть решая. – Э-э-э, ты ебанутый что ли, я нормальный, Арс... – Я прекрасно знаю, что тебя Булаткин трахает, Эд, – говорит, спокойно, на собеседника не смотря вовсе, куда-то за него взгляд устремляя. – Я... – не успевает договорить Эд, как его вновь обрывают.             Арсений с места двигается, друга обходит, не касаясь никак. К раковине подходит, бычок тушит, на раковине оставляя. – Мне похуй, веришь нет, – вновь холодным и еще более безразличным тоном отвечает Попов, умывая лицо и через зеркало взгляд на Шастуна бросает. – Ты с Антоном... – слышится под боком что-то неуверенное.             И Арсений руки над раковиной стряхивает, по волосам проводит, зачес делая, вновь на Антона через зеркало смотрит. Глаза в глаза смотрит и четко говорит: – Нет, он просто хорошо сосет.

***

            Вместе с Арсением почти сразу же выпустились и его друзья. Прошло немного времени и от Антона все отстали. Он по прежнему был один. Обособленный. Он всегда сидел один, и рисовал. Рисовал что-то и никому не показывал.         По началу он рисовал природу, но всё что он рисовал приводило его к нему. Он рисовал ярко голубое небо, реки, озера и океаны. И во всём этом он видел его.                         Отражение его глаз навсегда останется в его памяти, то, что саднит настолько сильно, что даже если вырвать всё равно будет болеть. Вскоре он начал рисовать людей, пытался нарисовать своего отца, но бесконечно выходил один и тот же силуэт, одни и те же бездонные глаза. Антон сходил с ума.         В очередной раз непроизвольно нарисовав эти тонкие скулы он швырнул блокнот в стену, и закрыв глаза руками шептал: – Пиздец, пиздец, какой пиздец, мама, забери меня, я так больше не могу.         Он рыдал. Впервые за долгое время, он рыдал. Наверное, уже после пятой драки в этой гребанном доме, он перестал плакать, ему было всё равно. Он редко давал сдачи, знал, что бесполезно, и редко плакал, просто ждал когда всё закончится.

***

            Антону 16 и кажется, что ему скучно жить без этой боли.             Антону 16 и он перестал есть. Он только жадно курит, то и делая что туша окурки о запястья.             Антону 16 и он перестал спать. Ночами он рисовал, сжигая дотла затем каждый свой рисунок. Он рисовал и резал себя. Он резал свои бёдра, резал свои ребра, резал ключицы. Он резался. Задыхаясь от боли резался. В бесконечном потоке слез и желании умереть резался. Он резался и совершенно не жалел себя. Он настолько привык к этой боли, настолько привык чувствовать что-то, что совершенно не мог остановиться.

***

            Антону 18.             Антону 18 и из вредных привычек, дай Боже, у него осталось только курение и многочисленные шрамы на теле, ни об одном из которых он не жалеет.             Антону 18 и жизнь в этом гребаном доме закончена. Закончена так толком и не начавшись.             Антону 18 и завтра он отправится в путь.             Антону 18 и завтра он отправится в новую жизнь. В новую, неизведанную и неизвестную, но такую манящую и такую свободную жизнь.