Голландский штурвал

      Разнеженный Аркаша облокачивается о стол, упирается щекой в ладонь и с влюблённой улыбкой смотрит на Марина. Пьяного, разговорчивого, с заплетающимся языком и потерянным взглядом. Его щёки порозовели, глаза блестят — в их уголках поселились смешинки, — редкие прядки спадают на лоб, футболка немного смялась, а губы снова и снова растягиваются в мечтающей улыбке. — И тогда он рассказал мне про их… не знаю, как это по-русски, — запинается Марин, важно жестикулируя. — Проступок? — предлагает Аркаша, подливая в маринову кружку ещё пива. Оно уже даже не пенится: они долго сидят здесь, на кухне. Друг напротив друга. — Проступок, да, да, — кивает Марин, заливаясь алкоголем.       А Аркаша так кайфует от него. Просто рассматривает и, конечно, под действием алкоголя хочет прикасаться, делиться своей безграничной любовью и… Куда-то уже не туда. — Во-от, и… — Не хочешь попробовать чего-то новенького? — вдруг перебивает его Аркаша, через стол наклоняясь поближе. — Что? — с улыбкой спрашивает Марин, совершенно позабыв, о чём говорил до этого. — Я предложу, а ты реши, хочешь попробовать или нет, — объясняет Аркаша, следуя своим желаниям, обжигающим всё внизу живота. Марин — такой пьяненький — сам к нему тянется, и они оба не замечают, что их лица настолько близко, что на губах остаётся горячее дыхание. — Знаешь, что такое Голландский штурвал? — Нет, что это? — Сядь ко мне на колени, — отстранившись, произносит Аркаша. Марин смотрит на него заинтересованно, облизывает губы, перед тем как невинно спросить: — А зачем? — а сам уже встаёт с места, неуклюже перешагивает через ряд стеклянных бутылок на полу, роняя одну из них, и, опираясь на край стола, направляется к другу. Аркаша ничего не отвечает ему, устраиваясь на стуле поудобнее. Марин перекидывает ногу через его бёдра, думая, что это именно то, чего Аркаша от него хочет, но тот накрывает ладонями его бёдра, останавливая. — Нет, спиной ко мне, — Марин выглядит растерянным, но аркашины слова выполняет. Он забирается на бёдра, ёрзает, пока аркашины ладони не усаживают его на место окончательно. Мариновы носочки едва касаются пола. — И… что дальше? — тихо спрашивает Марин, когда аркашины пальцы проникают сначала под футболку, потом — под резинку штанов, тянут вниз. — А-аркаш… — Сними штаны, — хрипло произносит Аркаша, наблюдая за его действиями из-за плеча, и удивляется, когда Марин подчиняется просьбе. Штаны скатываются к щиколоткам, оголяют подрагивающие от предвкушения ноги. — Молодец, теперь подрочи себе, — шепчет Аркаша ему на ухо. — Аркаш… но…       Марин в его руках дрожит, явно боится, хоть алкоголь и подаёт ему чуточку смелости. — Давай же, — подстёгивает его Аркаша, чуть оттягивая трусы.       И Марин подозрительно быстро сдаётся. Он запускает ладонь под ткань и несколько раз быстро проводит по возбуждению, заставляя его подняться. От алкоголя каждое прикосновение к члену кажется каким-то ватным, почти неощутимым. — У-умница, — самодовольно тянет Аркаша, наблюдая за его движениями. Пальцами он стягивает трусы к середине бёдер, заставляя Марина подавиться хриплым стоном. От одного ощущения голых ног и того, как его касается Аркаша, кружится голова. Или от алкоголя. Ещё непонятно. — А вот тебе и Голландский штурвал… — тихо говорит Аркаша, накрывая его ладонь своей. Он замедляет мариновы движения и, не думая, прикасается губами к его шее. Нежно, мягко. Его губы касаются едва ощутимо, но чувственно. И с губ Марина срывается тихий стон, а сам он выгибается, подставляясь под аркашины ладони. — Аркаш…! — выдыхает Марин, когда друг сжимает его ладонь своей, меняя ритм и силу.       И как же Аркаше нравится прижимать его к себе, горячо дышать в шею, возбуждая до хриплых стонов и дрожи в пальцах, нравится мучить, постоянно изменяя скорость с медленной на быструю и наоборот.       Марин в его руках такой нежный, тает, расслабляется, ёрзает и откровенно, интимно стонет, запрокидывает голову на его плечо, позволяя себя целовать. Аркаша понимает, что Марин от наслаждения уже в каком-то своём мире и теряет последнее стеснение, растягивая имя друга особенно громко. — Да… да, Аркаш, да, — стонет Марин, пытаясь успокоить дрожащие перед оргазмом бёдра. — Хорошо тебе? Подвигай бёдрами, дорогой, — хрипло произносит Аркаша, а затем возращается к поцелуям, проходясь дорожкой вплоть до ключиц.       Марин снова слушается, подчиняется. Он двигает бёдрами, потираясь об аркашин пах ягодицами, и стонет сипло, ощущая его выпирающий член. — Молодчина, — целуя в самую чувствительную точку на шее, которую смог отыскать, произносит Аркаша своим понизившимся от ощущений голосом. — Продолжай, у тебя очень хорошо получается…       Аркаша с огромным удовольствием повышает скорость, подмахивает бёдрами, толкаясь. Стоны Марина срываются на скулёж от одного ощущения их почти секса прямо на кухне.       Ему хорошо, по-дьявольски хорошо. В голове пусто, а от ощущений, сосредоточившихся внизу живота, в самом паху, хочется выть и просить больше, просить ещё. Аркаша и сам от происходящего приближается к оргазму, впитывая каждую маринову эмоцию. — Не могу больше-е-е, — скулит Марин. Сладкая страсть стягивает низ живота, доводит до экстаза, и Аркаша позволяет ему кончить. — Хороший мальчик, — подмахивая бёдрами, шепчет Аркаша ему на ухо. Марин, ощущая ускорившиеся движения, сосредоточенные на головке, кончает, изливается в свою и аркашину ладонь, пачкая обоих. А Аркаше хватает нескольких дёрганных толчков, чтобы бессовестно испачкать трусы.       Марин, пытаясь отдышаться, сидит на нём недолго, ощущая, как же жарко между их телами, а затем медленно-медленно поднимается — и кожа отлипает от одежды. Аркаша, отпустив его, позволяет отстраниться. Проходит с пару минут обоюдного молчания, прежде чем Аркаша, напряжённо вздохнув, интересуется: — И как тебе Голландский штурвал? — Хорошо, — улыбается Марин, лениво натягивая на себя вещи.       И они оба всё ещё не представляют, как же будет неловко смотреть в глаза друг другу утром.