Perfect

***

'Cause we lost it all

Nothing lasts forever

I'm sorry I can't be perfect

Now it's just too late and we can't go back

I'm sorry I can't be perfect

«perfect» — simple plan

      На календаре «первое июня», на улице жара, а на сердце пустота, тоска и горечь. К ним мистер Перри успел привыкнуть, но легче от этого практически не делается, просто выть волком больше не хочется, как и искать виноватых. Те, кто нёс какую-никакую ответственность, уже были далеко и вряд ли вспоминали о содеянном.       Это у Томаса Перри покончил с собой единственный сын.       У остальных дети в порядке.       Они выбирают университет, куда будут поступать, приносят мелкие неприятности родителям и пробуждают в них гордость. А Нил уже ничего не может делать, он давно покоится под землёй, а на его могиле то и дело появляются цветы и записки. Томас Перри их никогда не читает — сминает и выкидывает, потому что не желает, чтобы ему напоминали о поступке сына. Самоубийство — самая большая слабость, но называть слабаком Нила не хочется.       Он был хорошим сыном, иногда противился, но большую часть времени слушался, делал то, что от него требовалось, приносил идеальные оценки и вызывал гордость. Единственным протестом был театр, чёртова постановка «Сна в летнюю ночь», а следом и самоубийство, после которого Нил не оставил ни записки, ни видеообращения. Он будто был в растерянности, отчаянии и не мог смириться с чем-то. Где-то писали, что стреляющиеся самоубийцы зачастую поступают импульсивно и не думают о последствиях, когда спускают курок.       Что чувствовал Нил — Томас Перри не знал и не знает.       Он долгое время пытался забыться, убегал в работу, а потом устал от этого. Начал вспоминать Нила, время, проведённое с ним, и в один момент с ужасом понял, что совместных тёплых воспоминаний с подростком Нилом нет. Разговоры с ним ограничивались наставлениями, требованиями, ругательствами и давлением со стороны Томаса Перри. Его сын обычно молчал, а потом покорно соглашался. Он в один момент прекратил делиться любимыми вещами, закрылся в себе, начал ограничиваться разговорами об учёбе, перестал подсаживаться, чтобы вместе смотреть фильмы. Он и не обнимал, не звал поиграть вместе в мяч, просто приходил, отчитывался и всё.       Перед Томасом Перри будто был не подросток, а выдрессированная собака, выполняющая привычный набор действий.       Марта Перри иногда обеспокоенно смотрела на сына, но ничего не говорила. Она его любила по-своему, но не могла это выражать нормально. Уже после его смерти она сетовала на то, что недостаточно часто его обнимала и слишком редко говорила, как любит. Она тоже тоскует, порой привычно ставит на стол три тарелки и вилки, а потом вспоминает, что Нил уже никогда не спустится на совместный ужин. Марта ещё больше закрылась в себе и теперь просто погружалась в домашнюю рутину и хобби, с мужем почти не говорила.       По правде говоря, она тоже не общалась с сыном близко.       Он плавно отстранился от них обоих и стал их сожителем, а не ребёнком.       Именно это осознание побуждает Томаса Перри в один день отпереть дверь в комнату Нила, которая не открывалась с того самого проклятого дня.       На полках пыль, кровать идеально заправлена, а рядом с ней стоит чемодан, собранный в военную школу. Даже спустя время, несмотря на слой паутины, помещение выглядит приторно прилично, будто в нём и не личность жила, а выдрессированная собачка.       Томас Перри жадно осматривается, пытается найти хотя бы одну вещь, которая могла бы рассказать о характере сына, а не о его прилежном образе. Однако на стенах нет ни фотографий, ни плакатов, ни картин. Только на тумбочке стоит семейная фотография в рамке, где Нил улыбается особенно натянуто и напряжённо. Томас Перри замечает это лишь сейчас — его мальчику было некомфортно с родными родителями.       Пальцы стирают пыль со стекла, глаза рассматривают изображение Нила, а счастья на нём нет. Ни следа. Он снова выполнял то, что ему сказали. Камера смогла передать, насколько большими были мешки под глазами на бледной коже.       Нил плохо спал.       На самом деле он выглядит на фотографии очень нездоровым человеком. Томас замечает, как у него неестественно выпирают скулы, глаза впавшие, кожа слишком бледная, а одежда буквально висит мешком. А ведь раньше казалось, будто с Нилом всё в порядке, он совершенно здоров и счастлив, а в его голове нет и мысли о самоубийстве.       Томас Перри прикрывает глаза и вдыхает кислород полной грудью, но запаха сына не ощущает — пыль, тоску и ничего более. Оно и понятно: прошло почти полгода, любой аромат выветрился бы за отведённое время, а Томас Перри не позаботился о том, чтобы попытаться сохранить его. Он слышал, как некоторые упаковывали одежду умерших в целлофановые пакеты, потом доставали и нюхали, когда тоска совсем сковывала сердце. Подобное Томас Перри считал излишней сентиментальностью, но сейчас сожалел, что ничего не предпринял, поддался горю, отчаянию и панике, а после решил забыться, но от пустоты не убежать.       Руки сами тянутся к шкафу, где идеально ровно укомплектована и развешана одежда. От неё не пахнет ни одеколоном, ни дезодорантом, ни чем-то ещё, оттенков стирального порошка в том числе не чувствуется. Одежда будто принадлежала кому-то безликому, тому, кто имел образ, а себя настоящего прятал за семью печатями и тридцатью замками.       На самом деле «будто» тут будет лишним.       Нил прятал себя настоящего.       Томас Перри осознаёт это, когда принимается перебирать яркие отличительные черты сына, а вспомнить хотя бы одну не в состоянии. Перед глазами всегда мельтешил образ опрятного подростка, не способного ни обманывать, ни бунтовать.       Наверное, единственным разом, когда Нил был настоящим при Томасе Перри — часы до оглушительного выстрела, пришедшегося в висок.       Заходить в тот чёртов кабинет до сих пор не получается.       Внезапно из кармана пальто падает сложенная в несколько раз бумага в клеточку. Томас Перри слегка сводит брови к переносице, поднимает находку, раскрывает её и принимается читать написанное. Почерк немного прыгающий, но красивый, а слова нежные — короткое стихотворение с пожеланием удачи и сил на спектакле.       Неужели у Нила была девушка?       Он ни разу не заикался о любви при отце.       Тот, по правде говоря, и мысли не допускал о том, что его сын мог в кого-то влюбиться. Казалось, будто для Нила не существовало ничего, кроме учёбы. Или он намеренно производил такое впечатление, чтобы хотя бы где-то не натягивать на себя образ идеального мальчика. А ведь ему было всего семнадцать, а в этом возрасте только познавать и познавать все аспекты любви: первую настоящую влюблённость, потом неловкие поцелуи по углам, следом попытки обнажиться друг перед другом, затем секс, полный неловкости, а дальше либо болезненное расставание, либо новые этапы чего-то уже более серьёзного, того, что может стать семьёй.       Интересно, на каком этапе остановился Нил?       Думал ли он когда-нибудь о своей семье?       Собирался ли сообщить о своей влюблённости?       О любви дети говорят родителям, когда доверяют им и готовы открыть нараспашку души, вручить осторожно трепыхающуюся тайну, подобную бабочке. Это, наверное, самый нежный и трепетный момент в отношениях отцов и детей.       А было ли между Перри старшим и младшим доверие когда-нибудь?       Наверное, только в далёком детстве Нила, когда он садился рядом, обнимал крепко и шептал, что его недолюбливал учитель английского. Сейчас Томас Перри ненавидит себя за то, что в тот день наплёл сыну, будто тот преувеличивал и не мыслил объективно. «Возможно, ты просто недостаточно стараешься для пятёрки» — сказал в тот день Томас Перри и несколько небрежно потрепал сына по пушистым волосам, пока тот глотал слёзы.       А ведь он просто нуждался в защите и поддержке.       Наверное, того же не хватало и более взрослому Нилу, когда он снова и снова не добирал несчастных шести баллов до отметки «сто». Ещё полгода назад Томас Перри считал, будто оценки самое важное, а сейчас согласен и на то, чтобы Нил приносил результаты ниже среднего, лишь бы был жив, улыбался по-настоящему и не прятал себя истинного.

***

I came across a fallen tree

I felt the branches of it looking at me

Is this the place we used to love?

Is this the place that I've been dreaming of?

«Somewhere Only We Know» — Keane

      Поддавшись странному импульсу, Томас Перри укладывает записку и принимается шерстить по карманам идеальной повешенной одежды в поисках кусочков, из которых удалось бы узнать, каким был Нил Перри при жизни. Совместных близких воспоминаний в голове Томаса Перри толком и не осталось. Он мог с уверенностью заявить, что любил и любит сына, но сказать, что любил тот, не в состоянии. Можно было бы опираться на одежду, но и в ней не имелось ничего от личности Нила. Томас Перри помнит, как собственноручно выбирал все футболки, а варианты, которые поначалу приносил ещё одиннадцатилетний Нил, безжалостно отвергал. Ему на тот момент нравились яркие футболки с щенками и, вроде как, лисами. Но пятна смешиваются, не дают их разглядеть, зато в голове скрежещет собственный голос: «Нил, убери эту ерунду и не позорь меня!»       Пиджаки, рубашки, футболки, брюки, шорты — всё идеально строгое, несколько безликое, будто высосали яркие краски, оставили лишь деловитый вид, который, в сущности, ничего о Ниле не говорил, кроме того, что он не имел права выбора. Нил никогда не решал, какие носки ему купить, ему их просто вручали — серые, чёрные, но не желаемые.       Нилу оставалось лишь согласиться.       Но в самом дальнем углу шкафа, под коробкой с носками обнаруживается сложенный в несколько раз листок, выдранный из тетради. Томас Перри нервно поджимает губы, разворачивает находку и читает, жадно впитывает информацию, выведенную идеально ровным почерком. В нём нет ни намёка на кривизну. Этого много лет назад Томас Перри добивался, когда раз за разом разрывал тетради сына, где он смел писать недостаточно ровно.Тогда по мальчишеским щекам стекали слёзы крупными каплями, искусанные в кровь губы шептали жалобные просьбы простить, а Томас Перри не замечал того, твердил, что ошибки никому не простительны и чем их больше, тем меньше окружающие люди будут любить, беспокоиться и помогать.       Удивительно, как некоторые слова способны отпечататься в сознании.       В лёгкие попадает пыль, а глаза ловят странные символы на листке бумаги. Кажется, это названия социальных сетей и рядом с ними пароль и ники. Похоже, именно там Нил мог быть настоящим. Именно туда Томас Перри собирается погрузиться. Под его рёбрами что-то щёлкает, скрежещет мерзко, воет, напоминает об упущенном.       Наверстать его не выйдет, но не открыть пыльный ноутбук Нила, не включить его, не войти в «Twitter» Томас Перри не может. Он дрожащими руками вбивает необходимые данные и попадает на аккаунт сына, где в ленте почти моментально натыкается на огромную фотографию-постер со словами поддержки: «Не сдавайся! Никакие трудности того не стоят!» В значке с постом больше сотни сообщений, а в углу виднеется аватарка. На ней изображён сам Нил и рядом с ним какой-то парень с голубыми глазами. Кажется, это одноклассник.       Уже бывший одноклассник.       Внезапно ноутбук громко «чирикает» — Нилу пришло новое сообщение. Спустя полгода после смерти, ему продолжают писать.       Глаза разбегаются, руки не знают, на что нажимать, а сердце то замирает, то бьётся с невыносимо быстрой скоростью, отдаётся неприятной пульсацией в висках, а лёгкие будто сковывает медвежий капкан, отчего в них не проникает кислород.       Больно.       Очень больно.       По щекам не катятся слёзы, но горечь заполняет глотку, не даёт проглотить слюни, впивается в стенки мышц иголками. Мышцы током пробивает, и Томас Перри резко отстраняется от просмотра ленты в «Twitter», озирается по сторонам и беззвучно в истерике гогочет, сгибается пополам, не может прийти в себя.       Ему ужасно плохо.       Его Нила уже нет.       Нилу писали и продолжают писать.       Наверное, это интернет-друзья, которые не в курсе, почему Нил внезапно исчез, почему больше не пишет, почему даже в сети не появляется, почему забил на общение. Это ведь и на экзамены нельзя списать. Те люди решат, будто Нил — последняя бесчувственная сволочь, а осквернять память о сыне… Нет, Томас Перри не может того допустить.       Ему следует открыть почту и написать всем тем, с кем Нил поддерживал при жизни общение. Необходимо правильно представиться, подобрать нужные слова и преподнести их так, чтобы толпа подростков не изревелась от горя и не разозлилась. Общаться с ровесниками сына Томас Перри не умеет, да и со своим ребёнком он толком не поддерживал буйных диалогов, да и обычных тоже. Те сухие беседы состояли из ряда формальностей.       Наверное, Нил их ненавидел.       Его бы обнять сейчас, прижать к себе, попросить не думать сердцем и не отпускать несколько часов, пока руки не устанут. Томас Перри невероятно жалеет о том, что мало касался сына, не обнимал его в детстве, а в отрочестве ограничивался грубыми, небрежными касаниями плеча и рукопожатиями. Казалось, будто это сделает Нила серьёзнее. В итоге оно лишило близости, забрало важную часть отцовско-сыновьих отношений и оставило пустоту.       Томас Перри устало, вымученно прикрывает глаза, вспоминая, как крепко Нил обнимал своих друзей, как от радости чуть ли не на руки им прыгал и улыбался широко-широко, обнажая неровный ряд зубов (брекеты ради их выравнивания Томас Перри отказывался ставить принципиально, думал, будто сын того не заслужил). Наверное, в те моменты он был настоящим, не пытался показаться тем, кем его хотел видеть родной отец.       Тот поджимает губы, прокручивает раз за разом те мгновения, когда видел сына неуклюжим, и понимает, что реальным Нил рядом с ним никогда не был. Он притворялся, а открывался посторонним людям — своим друзьям и, наверное, тому самому учителю английского мистеру Киттингу. Тот на похоронах упомянул, как часто Нил к нему заходил. В тот момент подобное заявление показалось злой издёвкой, а сейчас оно ножом по сердцу приходится.       Томас Перри не помнит, чтобы сын приходил к нему вечером, садился рядом с кружкой чая и открывал душу, позволяя прощупать свои переживания. На самом деле, некоторые знакомые рассказывали, как у их детей-подростков случались перепады, из-за которых была то близость, то отдалённость. Томас Перри этого не понимал.       И сейчас он осознаёт, что Нил просто изначально был далёк от него.       Глаза открываются, взгляд скользит по голым стенам, а потом неожиданно падает на кровать. «Нужно посмотреть под кроватью. Раньше Нил там прятал подарки на Рождество» — пробегает в голове, потому ноги заставляют опуститься на пол, а руки поднимают часть пледа, вынимают из кармана штанов телефон, на котором включают фонарик.       Его свет расползается по пыльному полу, нос забивается, а разочарование болезненно кусает за сердце — ничего особенного тут нет, если не считать несколько строго упакованных коробок, явно заготовленных на Рождество. Его в том году семейство Перри не праздновало, просто поужинало в тишине и легло спать, не проронив слов.       Томас Перри почти вылезает из-под кровати, когда его взгляд цепляется за слегка отклеившийся кусок обоев. Вроде ничего такого, но оно цепляет и побуждает потянуть руку, дёрнуть и заглянуть, что скрывалось за «полотном». Там оказывается небольшое углубление, где располагается несколько толстых книг по медицине и порножурналы. Но бдительность это не усыпляет, наоборот, подогревает и раззадоривает, потому руки продолжают шариться, пока не обнаруживают коробку, обклеенную тонким слоем газет.       Она несильно тяжёлая, легко достаётся из своего «укрытия». Томас Перри садится на кровать, продавливая её своим весом, протирает крышку коробки от пыли, медлит немного, а после открывает. Внутри оказывается новая порция газеты. Нил при жизни побеспокоился о том, чтобы оставить эту часть себя максимально спрятанной, закрытой. Он будто её стыдился и боялся, будто она могла разрушить буквально всё.       «А может, оно того не стоит?» — молнией проскальзывает в голове, но Томас Перри отметает этим мысли и с замирающим сердцем убирает слой газеты, под которой снова видит порножурнал. Тот убирается в сторону и открывает вид на стопку фотографий, брелоки, значки ядерных цветов, медальоны, конверты и возможные любовные записки и второй телефон.       В нос прокрадывается запах пыли, жвачки, одеколона (чужого, Нил их, вроде как, не любил использовать) и чего-то непонятного. Оно лёгкое, плясучее, проскакивает мимо лёгких, дразнит рецепторы, но поймать себя не даёт.       «Это счастье» — вдруг понимает Томас Перри. Он чуял похожий запах, когда Нил родился, когда взял его на руки и осознал — это его сын. Судя по всему, настоящее счастье Нила заключается в этой коробке, спрятанной от посторонних глаз, в том числе и родительских, от тех, кому по негласным правилам дети обычно доверяют больше всего.       В руках оказывается стопка фотографий (судя по всему, Нил предпочитал не цифру, а распечатанные фотографии).       На первой Нил откровенно виснет на шее Чарли Далтона (дружбу с ним Томас Перри никогда не одобрял, но запретить не мог в силу желания иметь связи с авторитетной семьёй). Оба мальчишки растрёпанные, красные и счастливые. Нил улыбается широко, щурит глаза и показывает язык, пока Чарли, вроде как, кого-то пародирует. Судя по фону, парни подвыпившие: банки из-под дешёвого пива лежат на полу, а в других углах коробки из-под пиццы.       Почему-то, глядя на это фото, Томас Перри не испытывает ни капли злости, разочарования или грусти. По сердцу плывёт приятное тепло, будто удалось обсудить с Нилом происходившее на той фотографии, будто с ним было всё в порядке.       На другом фото снова Нил со своими друзьями. Он кривляется, дуркует, виснет, встаёт в смешные позы и не боится быть собой. Томас Перри улыбается, не злится и будто присутствует на упущенных этапах жизни родного сына.       Однако кое-что заставляет смутиться — количество фотографий с парнем с голубыми глазами, неловкой улыбкой и слегка светлыми волосами. Кажется, это младший сын Андерсонов — Тодд. Он был на похоронах Нила и задержался у могилы дольше всех, плакал молча и ушёл лишь тогда, когда его за плечи потряс обеспокоенный Чарли.       Нет ничего плохого в фотографиях друзей, однако один Тодд удостоился эдакой чести иметь целую подборку, где изображён он один в различных позах, будучи одетым в «безликие» одежды Нила. Обычно так фотографируются девушки.       А потом перед глазами оказывается фотография, на которой Нил целует Тодда в губы на фоне закатывающегося за горизонт солнца. Кадр красивый, невероятно нежный и чувственный. На обороте фотографии написано время и короткое: «Он сказал «да». Больше никаких подробностей. Но их достаточно, чтобы на душе стало плохо.       Томас Перри не знает, злиться ему, грустить или радоваться. Он определённо никогда не хотел себе сына-гея, точно мечтал о красавице-жене для Нила и нескольких чудесных внуках, но не о «втором сыне». Оно казалось мерзким и инородным.       Однако именно с этим Нил выглядел счастливым.       Томас Перри истерично качает головой, дальше перебирает фотографии, а на них Тодд и Нил целуются, обнимаются и смотрят друг на друга самыми влюблёнными глазами, будто никого, кроме них, в мире не существовало.       Мерзко.       Мерзко.       Мерзко.       Томасу Перри тошно, неприятно и страшно, что ли. Он хочет верить в то, что те фотографии являются не более чем обычной постановкой. У подростков сейчас, вроде как, модно выходить в тройную иронию и странно шутить. Может быть, Нил тоже подобным «баловался», а Тодд его поддерживал, а их влюблённые взгляды — банальная игра.       Правда, надежда эта глупая — ни один человек не способен настолько правдоподобно отыграть любовь. А его сын, судя по фотографиям, по уши втрескался в другого парня, который его всегда так крепко и нежно обнимал, будто боялся потерять. И Нил рядом с Тоддом выглядел невероятно счастливым, расслабленным, а ещё настоящим.       Снова фотография. На ней Нил сидит на коленях Тодда, трётся о его нос своим. Щёки красные, на шее украшения от Хэллоуина. Сам Нил одет в подобие вампира, как и Тодд. Оба счастливые, румяные и, наверное, слегка подвыпившие. В сердце Томаса Перри проникает противный червь, который одновременно и грызёт, и душу ласкает.       С одной стороны, родной сын оказался геем, скрывавшим и свои отношения, и себя настоящего за семью печатями. Все гомосексуалы мерзкие, вальяжные, наглые, бессовестные и пошлые. Они стремятся светить ориентацией направо и налево. Они идут против природы, позорят родителей и ведут себя подобно полным эгоистам.       С другой стороны, родной сын был счастлив с тем мальчишкой (если верить фотографиям, конечно), а ещё назвать его мерзким и пошлым язык не поворачивался. Наверное, будь Нил здесь, Томас Перри устроил бы масштабный скандал, зарядил бы хорошей пощёчиной и накричал бы, что ему не нужен сын, оскверняющий его и всю фамилию.       Однако Нила здесь нет.       И Томас Перри понимает — он готов принять сына геем, но если тот будет живым. Сердце кровью обливается, сжимается неприятно, мерзко хлюпает, стонет, а волки на нём лязгают зубами, будто говоря, что уже слишком поздно принимать сына. Он мёртв, покоится в гробу, а его вещи способны лишь обрывочно рассказать о своём владельце.       Фотографии откладываются в сторону, а Томас Перри ненавидит не то себя, не то Нила. Он был геем, скрывал это и бессовестно обжимался с Тоддом Андерсоном. Наверное, то любовное письмо было написано именно парнем. И никакой вульгарности нет, имеются исключительно чистые чувства и первые зачатки самой крупной любви.       Что думать, Томас Перри не знает. Он мечется между отвращением и непонятной радостью, ведь кто-то делал Нила счастливым.       Руки словно перестают слушаться — вынимают из коробки значки, среди которых имеется символика музыкальных групп и нечто вроде флагов. Один — ярко-радужный, а второй имеет голубую палитру. Вроде красиво, но что-то подсказывает неладное. Потому руки снова берут контроль над разумом. Фотографируют значок и отправляют его в поисковик, который фактически моментально выдаёт результат — флаг мужчин, любящих других мужчин.       Проще говоря, гей.       То есть Нил действительно был геем. О девушках он не думал по данной причине, а не из-за тонны учебных материалов. Что-то в голове подсказывает — отправлять сына в школу-интернат для мальчиков было отвратительной идеей. А другой голос утверждает, что из-за своей ориентации Нил не перестал быть хорошим человеком.       Ноутбук снова «чирикает».       Это немного отрезвляет, но руки всё равно сами принимаются перебирать цветастые брелоки с раскраской в палитру флагов геев, милыми животными и ножами. А медальоны оказываются парными. Среди них обнаруживается и то, на котором вместо камня или вырезки фигурки красуется простенькое кольцо, похожее на обручальное.       От этого на душе дурно делается.       У Нила явно были серьёзные планы на того парня… Наверное, они мечтали сбежать в большой город и расписаться там. Совсем как в типичных историях про подростков, решивших пойти против всего мира. А ведь когда-то Томас Перри был таким же, когда усаживал будущую супругу на сиденье старой машины и увозил её прочь из мелкого городка, где некоторыми правила религия, а не здравый смысл. В момент молодости, будучи опьянённым любовью и жаждой свободы, Томас Перри практически не размышлял о будущем. Он банально желал сбежать вместе с любимой от жестоких родителей, собиравшихся «обломать крылья» и лишить возможности добиться мечт. Молодой Томас Перри мечтал стать хирургом, но, попав в большой город, быстро понял, что денег на подходящее образование недостаточно, а влезать в кредиты недопустимо. Пришлось много работать, игнорировать свои потребности и много врать жене о том, что денег хватает и дела идут хорошо. Но шли они откровенно паршиво — пришлось идти в первый попавшийся дешёвый колледж и душить мечту о карьере врача. Она продолжала скрежетать где-то в сердце и саднить, насыпая соли. Самое паршивое — Томас Перри не мог никому открыться, уткнуться в чьё-то плечо и вывалить накопившийся на душе груз. По-настоящему близких друзей завести не удалось — люди совершенно не тянулись и ёжились, ибо им было невероятно некомфортно, а почему — никто не говорил. Да, оставалась жена, но её психика была шаткой, она плохо переживала стресс и разлуку с излишне религиозными родителями. Томас Перри не мог себе позволить нагружать любимую женщину и доказывать, что её родители были правы.       Много воды утекло.       А яблоко от яблони явно недалеко упало, если верить кольцу.       Наверное, Нил бы тоже много работал, но не был бы одинок в своей вечной борьбе за место под солнцем. К Нилу всегда тянулись люди, да и сам он имел бы образование получше, правда, он не дождался окончания школы. Скорее всего из-за того, что Нил не собирался покидать Уэлтон, которому отдал слишком много лет и сил. Правда, вероятнее дело заключалось не столько в самом Уэлтоне, сколько в людях, которые там были — друзья и Тодд. От первой крупной любви невыносимо отстраняться, а юношеский максимализм сильно ударил по мозгам.       На дне коробки, помимо телефона, обнаруживаются и брошюры с постановками в театрах, возбуждающие злость и обиду. Они кипят в крови, бурлят, отчего руки сжимают бумагу, мнут её, уродуют. Если бы не чёртов театр, всё было бы хорошо. Это учитель английского вбил дурь в светлую голову и отвёл подальше от верного пути.       А был ли Нил на «верном» пути с самого начала?       Он пил алкоголь, курил сигареты и целовался с парнями, а ещё мечтал о творческой профессии. Он был полной противоположностью того, что демонстрировал родителям. Томас Перри физически не может знать, кто свёл его сына с идеального пути. Возможно, Нил изначально туда не хотел идти, всегда глядел в сторону «неправильной» дороги. Надо было усерднее вбивать ему в голову правильный путь и твердить, что иначе невозможно. Проще говоря…       …поступать как родители, оставленные в прошлом много лет назад.       Осознание обливает Томаса Перри ледяной водой. Он глупо хлопает глазами, глядит на помятую брошюру постановки, кусает губы и мелко дрожит. Он тоже «обрезал» крылья, отказывался слушать, когда Нил пытался говорить.       В голове вырисовываются картины прошлого.       Вот Томас Перри стоит в гостиной и слёзно доказывает, что сможет добиться лучшей жизни в большом городе, а не в деревне, где из возможностей были только завод и небольшой продуктовый магазин. А отец не слушает, рявкает, говорит, что ноги переломает, но не отпустит от себя, не даст заниматься «глупостями». А в ответ на растерянное, разбитое молчание холодно отчеканивает: «И что ты хочешь, Томас?!». А ведь тогда Томас Перри сжал кулаки, понял, что никогда не достучится до отца и, глядя мимо него, выдохнул: «Ничего».       «Ничего».       Нил ответил перед смертью тоже самое. Он смирился с тем, что его не примет родной отец. Тот кусает щёку изнутри, дрожит, пытается обелить себя, поверить в то, что якобы отличается от отца, но понимает, что всё это неправда. Он такая же высокомерная скотина, проецирующая свои мечты на того, кто ими никогда и не горел.       Томас Перри делал родного сына несчастным собственноручно.       Компьютер снова «чирикает».       А руки отпускают брошюру, хватают тайный телефон, включают его и залезают в социальные сети, в личные переписки с Тоддом. Да, нужно же понимать, чем этот мальчишка сумел зацепить Нила, какие у того были вкусы. Он точно любил что-то, помимо театра, радужных значков и вечеринок с друзьями, только Томас Перри того не знает.       Он отматывает к началу переписки и читает сообщения, не отрываясь. Нил писал без запятых и с маленькой буквы короткими предложениями — не так, как отцу. Тот всегда получал настоящие поэмы, в которых не было ни намёка на ошибку. А с Тоддом Нил постоянно ошибается, тут же поправляется и говорит много, не по делу, о всякой ерунде.       Её оказывается приятно читать. Оказывается, Нил ненавидел биологию. Оказывается, он мечтал в будущем завести щенка корги. Оказывается, он был замечательным другом, готовым поддерживать. Оказывается, он ненавидел тыкву и обожал запеканки. Оказывается, он фанател по фильмам со счастливым концом. Оказывается, Нил резал плечи и бёдра, чтобы успокоиться, и просил Тодда поговорить с ним, чтобы отвлечься и не изуродовать себя. Оказывается, у Нила были проблемы с едой: он признавался, что чувствует, будто не заслуживает и куска. Оказывается, Нил ревел после каждого разговора с семьёй и просил Тодда обнять его. Оказывается, мистер Киттинг не навязывал своих мыслей, а просто поддерживал во всём. Оказывается, Нил приходил к нему постоянно и тайно называл его «папой». Оказывается, Нил уже тогда признавался в желании покончить с собой, лишь бы не становиться врачом. Оказывается, Нил невероятно любил театр, больше других вещей. Оказывается, Нил был готов руки вспарывать, чтобы не видеться с родителями лицом к лицу. Оказывается, Тодд знал о Ниле больше родного отца и поддерживал буквально во всех аспектах. Оказывается, Нил был глубоко несчастлив. Оказывается, он снова начал по-настоящему радоваться жизни благодаря Тодду, друзьям и постановке в театре. Оказывается, Нил написал Тодду короткое «прости, я люблю тебя, живи дальше», перед тем как спрятать телефон и спустить курок пистолета.       Оказывается, Нил не хотел умирать, он просто не видел иного выхода.       Томас Перри видит, что Тодд продолжает писать Нилу, несмотря на смерть, и истерично глотает набежавшие на глаза слёзы. Он не думал, что был главным кошмаром для сына, что ломал его из года в год, что лишил его будущего. Томас Перри искренне верил, будто поступал правильно и помогал Нилу добиться «места под солнцем».       А в итоге просто сломал.       От Тодда приходит новое уведомление.       Он постоянно пишет, как скучает, делится последними новостями из своей жизни, отправляет свои стихи и говорит, что в другой вселенной у них всё получилось. Томасу Перри делается ещё хуже, он лишил счастья и другого ребёнка, заботившегося о его мальчике и подарившего ему чувство безопасности на какое-то время.       Движимый непонятным импульсом Томас Перри звонит Тодду и удивляется, когда тот берёт трубку. Молчание длится несколько секунд, а после Томас Перри его обрезает:       — Это… Тодд, это Томас, отец Нила… я просто хотел сказать, что… что рад, что он был счастлив с тобой. Мне очень жаль… я тоже по нему скучаю и тоже его… люблю.       Тодд тяжело дышит, а после сплёвывает:       — Если бы любили — не стали бы его убивать.       Он сбрасывает вызов, а Томас Перри остаётся сидеть в комнате мёртвого сына, которого довёл до самоубийства, в полном одиночестве, среди вещей, делавших Нила счастливым.

***