Как (не) сойти с ума в ивент-агентстве

Во всей рабочей суматохе Антон совершенно забыл о том, что праздник надо бы организовать и своим подчиненным: Стас этим несколько лет уже не занимается, передав все полномочия по планированию отпусков и корпоративов директору. Если честно, отмечать шумно и с фанфарами даже не хочется, чужими празднованиями насытившись по горло за этот месяц, да и времени уже не остается; Шастун советуется с Позом, пока в очередной раз проигрывает ему в фифе, и окончательно решает последний рабочий день в году провести в своем любимом месте — в офисе. Он знает, что никто не расстроится как минимум потому, что каждому в конце года полагается тройная премия за выдержку и терпение в этом нелегком деле. Хочется изо всех сил выдохнуть и сдуть к херам всю головную боль, но с этим пока справляются только белые таблеточки — и нет, это всего лишь ибуметин. — Мои дорогие коллеги, — Антон в своей зеленой толстовке выглядит до невозможности уютно, особенно, когда, словно мама за новогодним столом, встает с бокалом шампанского в руке и оглядывает присутствующих, свой взгляд задерживая на одном конкретном человеке, что смотрит на него с нежной улыбкой, голову подперев рукой. — Во-первых, поздравляю нас всех с тем, что мы выдержали это испытание. А во-вторых, хочу сказать вам спасибо, что вы у меня есть. — Олесь, я же без тебя, как без рук, как бы ни ругался, — Олеся умиляется, показывая начальнику сердечко. — Поз, ты и так сам все знаешь, Оксан, Кать, Сереж, Марин, Дим, вы лучшие, — кивает в сторону каждого, не забыв ни об одной важной составляющей своего — их общего, — механизма. — Арс, — три буквы греют где-то под ребрами, оставляя на губах сладкое послевкусие. — Спасибо. Антон не любит все эти телячьи нежности, будучи воспитанным в суровом Воронеже, где мама с отцом хорошо, если позволяли себе обнять сына на день рождения или в честь праздника сматериться на того чуть менее жестко; в подростковом возрасте эти слова ранили точечно, попадая по самым больным местам и выжигая на сердце крупные зияющие дыры, которые зарастают до сих пор. Шастуну сложно родителей в чем-то обвинять или обижаться: их ведь не выбирают. Обижаться всю жизнь получалось только на самого себя, у которого никак не получалось добиться чьей-то любви. Здесь — в окружении самых прекрасных людей и коллег, к нему наконец приходит осознание, что любви-то добиваться никогда и не нужно было: в какой-то момент ты сам находишь тех, кто принимает всех твоих тараканов — даже если это твои подчиненные, которые, как пишут в самых заумных книжках по лидерству, тебя должны бояться. Кому должны — да хуй знает. *** Маленькая декоративная елочка на рабочем столе сверкает такими же миниатюрными огоньками, напоминая о том, что сегодня уже тридцать первое. В наушниках играет «Если хочешь остаться» и, если бы Антон сказал, что не имеет привычки сопоставлять тексты песен со своей жизнью, никто бы ему не поверил. Как быстро, все-таки, меняется жизнь: перед глазами мелькают смазанные картинки того, как Антон с Ирой улетают встречать две тысячи двадцать четвертый на Мальдивах и все две недели проводят, играя в молчанку, потому что девушка вечно гонится за активностями, а Шастуну хочется обычного человеческого лежать у бассейна и загорать. Отпуск тогда прошел отвратительно. Всего каких-то двенадцать месяцев — и вот Антон не имеет своей съемной квартиры, питается исключительно доставкой, совсем забыв о том, что такое эта ваша домашняя еда, и живет на работе — теперь уже совсем буквально. А еще — и это самое ценное, что принес этот год — рядом есть Арсений, счастливую улыбку которого хочется распечатать и повесить на все стены, чтобы помнить, зачем вообще это все. За пару дней до праздника Антон на несколько суток снимает квартиру, успевает даже ее украсить и привести в прилично-новогоднее состояние: встречать Новый год в каком-нибудь задрипанном клубе с пьяной молодежью не хочется совсем, а темные тона личного кабинета никак не способствуют теплому семейному ощущению праздника. Арсений обещает прийти в шесть и принести что-то из выпечки — кажется, яблочный пирог, который Шастун в последний раз ел лет в десять. Тот на корпоративе успевает поделиться своей любовью к готовке, и все, как на это может отреагировать Антон — смотреть на него глазами-сердечками, пока во рту скапливается слюна. — Ты где там застрял? — Антон не нищенка какая-то, которая по парню своему соскучилась. Просто уже шесть двадцать, а тяги к опозданиям в Арсении он пока не замечал — или пока что не успел. — Слушай, я... — из-за сильного ветра у него в трубке почти ничего не слышно; Антон же стоит у открытого окна, вдыхая в легкие густой дым, и наблюдает на улице полную тишину, в которой не колышится ни одна голая веточка. — У меня не получится прийти. — Что-то случилось? — Я в Питере, Антон, — голос Арсения совсем тихий и неуверенный. — В смысле? Когда ты возвращаешься? — Никогда. Сигарета в руке тлеет, замирая в миллиметре от губ. — Арс, что случилось? — все это звучит как сценарий низкосортного русского кино, в котором главного героя кидают в самые невыносимые условия, надеясь на то, что тот выкарабкается, найдет выход, а он в конце фильма просто шлет все к хуям и вешается на шнурке. Шнурки бы чистые найти. — Это была ошибка, Антон. Не звони мне больше. Короткие гудки режут слух, эхом отдаваясь по всей комнате, которую тот так старательно украшал цветной мишурой, желтыми огоньками и ебучей ложной надеждой на лучшее. Абонент недоступен — и в первый раз, и в пятый, и в тридцать четвертый, и в гребаный юбилейный пятидесятый раз, когда Антону вдруг кажется, что это все — какая-то глупая шутка, а Арс сейчас позвонит в дверь с шарлоткой в руках и с замерзшим носом из-за того, что шел по морозу в своей любимой серой кепке. Телеграм, ВК, Инстаграм, и даже устаревшие Ватсапп с Вайбером с наигранным сожалением сообщают о том, что не существует ни официального «Арсений Попов», ни рабочего «Арсений менеджер», ни самого важного «Арс». А может, он реально сошел с ума еще где-то осенью и лежит сейчас где-нибудь в рехабе, стеклянным взглядом рассматривая психоделические рисунки на потолке, и его больное сознание решило так поразвлекаться, придумав кого-то рядом? Забытая вишневая гигиеничка в кармане куртки отрезвляет, глупые мысли тут же отметая в сторону и взывая к реальности. Арс ведь не мог вот так — взять и уехать, ничего не объяснив; Антон уверен в этом больше, чем в том, что Позов читерит, чтобы всегда обыгрывать того в фифе. Там, в гостевом доме, не могло быть ни капли лжи: каждое касание, каждое нежное слово шепотом, каждый теплый взгляд говорили лишь о том самом, что никогда не спутаешь с чем-то другим. Куранты пробивают полночь, и Антон встречает Новый год на работе, обнимая бутылку виски. *** — Олесенька, родненькая, пока я не начал на тебя орать, пожалуйста, ходи обедать хотя бы в переговорную. Я заебался клавиатуры тебе покупать, — Антон потирает пальцами переносицу, жмурясь от ноющей боли в голове. Девушка скомканно извиняется, смахивает тряпочкой для протирания монитора крошки со стола. Шастун вздыхает: когда-нибудь он с ее привычкой обязательно смирится. — Выглядишь не очень. Ты спишь вообще? — хмурится, рассматривая чужие мешки под глазами и мятый черный свитер. Олеся попалась под руку первой, когда утром первого января пришла в офис за забытой косметичкой: Антону срочно нужно было выговориться, пожаловаться на свою никчемную жизнь, услышать хотя бы от кого-то, что не один он придумал себе взаимность в голубых глазах. Сидя в обнимку под темно-синим пледом, словно они дети, рассказывающие друг другу самые большие секреты, Олеся призналась, с каким блеском в глазах к ней подходили интересоваться о его увлечениях, любимой музыке, предпочтениях в еде и особенно подробно — об отношениях. Антона было слишком трудно видеть таким — разбитым и не понимающим, что делать; казалось, он всегда готов к любому повороту событий, в голове перебрав все возможные исходы и будучи настроенным на отражение любой атаки беспощадной судьбы. Но что-то все-таки предугадать нельзя. — Да сплю я, — словно в противовес своим словам Шастун зевает, прикрываясь ладонью. — Позвони ему? — тихо. — Не берет трубку. И не отвечает нигде. — Тебя хотя бы не заблокировали. Своей выходкой Арсений сводит Шастуна с ума окончательно, выбив из колеи больше, чем на неделю; кто бы мог подумать, что он поедет кукухой не из-за вечных правок в сценарии или испорченного при доставке торта, а из-за какого-то питерского менеджера, которого знает-то чуть больше месяца. Тонкие ручки неожиданно сгребают в объятия, успокаивающе гладя по спине. Антон громко выдыхает, обнимая в ответ. — Поезжай к нему в Питер, — говорит куда-то ему в грудь. — Я не могу смотреть, как ты мучаешься. — А если я правда ему не нужен? Такой глупый вопрос — думает Антон; а что вообще в этой ситуации — не глупо? Глупо было упасть в пропасть лишь за месяц, не узнав человека толком. Глупо было как минимум не обсудить их дальнейшие отношения, полагаясь лишь на то, что все получится само собой. Глупо было вдруг снова поверить в то, что любимый человек может не вызывать раздражение и разочаровывать, а вдохновлять одним лишь присутствием. — Я видела, как он на тебя смотрит. Это ни с чем не спутаешь, — звучно чмокает Шастуна в щеку, отстраняется и садится обратно за стол. У того настроение чуть улучшается, зажигая внутри еле заметный огонек. — Может погадаешь, ведьмочка? — Я не гадалка, Антон Андреич! Дверь захлопывается чуть раньше, чем в спину начальника попадает первая попавшаяся под руку тетрадка. *** К середине января обе столицы выглядят одинаково — одинаково устало; новогодние праздники пронеслись вихрем, преподнесли Рождество на десерт и потихоньку начинают отдаляться, улицы превращая в грязное серое месиво. Антон пинает ботинком грязный снежок, приехав в Питер на следующее утро, и надеется лишь на то, чтобы Арсения получилось хотя бы увидеть. Офис здесь выглядит намного презентабельнее, чем московский, но это и не удивительно: эта фирма занимается организацией свадеб, лишь время от времени занимаясь корпоративными мероприятиями. Свадьбы и похороны — дело прибыльное, и Стас предпочел первое лишь потому, что слишком любит веселье. Хотя по нему и не скажешь. Антон здесь впервые, и сквозь зубы он вынужден отметить, что мебель в светлых тонах, подвесные золотые лампы и мраморные полы выглядят и вправду стильно, что удивительно, учитывая, что Стас и стиль — слова, которые в одном предложении никогда не встретятся. Дизайнеру — респект за старания. Подготовиться к разговору никак не получается, потому что, ну, а что говорить? «Привет, Арс, я приехал, потому что не могу без тебя» а ему в ответ:

«Это все было ошибкой, видеть тебя не хочу»

или что-нибудь типа:

«Дело не в тебе, дело во мне...»

Дело, блять, в том, что Антону надо бы наконец прочитать отцовские книги по психологии, которые на его полках в кабинете покрылись метровым слоем пыли. Так бы может и в людях лучше разбирался. Шастун поднимается по крутой винтовой лестнице, в который раз удивляясь питерскому изяществу; задумавшись о бордюрах и поребриках, спотыкается о ступеньку и чуть не летит лицом в холодный пол, когда его спереди подхватывают за плечи буквально в десяти сантиметрах от разбитого носа. — Антон? — Футболка со знакомой надписью «Нужён» режет глаз. — Ты что здесь делаешь? Арсений не изменился — да и что могло поменяться за эти десять дней кроме антоновой съехавшей крыши, — стоит себе обыкновенно, поднимает Антона, отскакивает на метр назад, как ошпаренный, и взглядом бегает по сторонам, переминаясь с ноги на ногу. — Поговорим? — Нет, извини, я заня... — брюнета больно хватают за руку, заставив приблизиться, когда тот пытается проскочить мимо Антона. — Подождет. — Отпусти, мне больно, — поджимает губы и пытается вырваться, особо не прилагая усилий — лишь создавая иллюзию того, что хочет уйти. — Посмотри мне в глаза, Арс. Посмотри на меня и скажи это еще раз. — Что сказать? — запястье неприятно жжет от того, как сильно его сжимают чужие пальцы. — Что это все была ошибка. Мы были ошибкой. Скажи мне прямо сейчас, и я отстану навсегда. Антон ловит пальцами подбородок, намекая посмотреть в глаза наконец. У брюнета морщинки на лбу разглаживаются, негодование вмиг сменяя на щемящую тоску, наполнившую своей чернотой все клеточки тела. — Арсений, пожалуйста, — шепотом. — Я не могу, — глаза предательски наполняются влагой; Попов моргает быстро-быстро, но по щеке все-таки катится одинокая слеза. — Не могу сказать, не могу, прости меня. Антон прижимает брюнета к груди, вдыхая опьяняющий запах вишневого шампуня. Они стоят на лестнице посреди офиса, на которой можно встретить кого угодно; на все это — похуй, безразлично, все равно, любой другой синоним, описывающий лишь то, как сильно Шастун скучал по тому, чтобы смотреть в эти голубые глаза. — Арс, все хорошо, я рядом, — дыхание снизу рваное, а руки крепко сжимают антоновский пуховик, словно тот — его единственное спасение. — Скажи честно: Стас? Этот долбоеб тебе что-то сказал? Спрашивает самое очевидное, во что верить не хочется, но, если верить закону Мерфи, все, что может пойти не так, обязательно пойдет не так; и почему-то кажется, что Шеминов — именно тот человек, который это самое «не так» олицетворяет. Запястье аккуратно заключают в кольцо пальцев, ведя за собой вниз по лестнице; Антон не успевает ничего спросить, вмиг оказываясь в белоснежно-стерильном кабинете с однотонной кожаной мебелью и бездушным декором, абсолютно никак не олицетворяющим прекрасный творческий беспорядок в голове Арсения. То, что это его кабинет, выдает лишь оставленная на кресле куртка и красная зимняя шапка с помпоном. Спасибо, что не кепка. — Пиздец, как ты тут работаешь, — Попов щелкает замком, пока тот оглядывает журнальный столик с аккуратно разложенными журналами и статуэтками, которые стоят тут явно лишь для эстетики. — Никакой души. — Так моей души здесь и нет. Ненавижу это место, — отвечает мгновенно и совершенно искренне; подходит к столу, опираясь на него поясницей, чуть разводит ноги в стороны, давая Антону возможность встать напротив. Тот подходит ближе, руки опуская на бедра в черных обтягивающих брюках, и не может удержаться от того, чтобы не завести за ухо непослушную темную прядь. — Он понял, что у нас с тобой что-то есть, — Арс сглатывает, отвечая на заданный в коридоре вопрос. Шастун издает раздраженное «блять» и закатывает глаза: более гомофобного человека, чем Шеминов, он не встречал даже в родном Воронеже. — Я так за тебя заступался, там сложно было не срастить. Тридцать первого он мне позвонил и поставил ультиматум. Либо возвращаюсь сюда и ты остаешься на своем месте, либо я продолжаю работать в Москве, тебя увольняют, а директором назначают какого-то своего партнера по бизнесу. Я испугался, Антон, он сказал, что накатает на тебя такие рекомендации, что ты в этой сфере никуда не сможешь пробиться. А твоя работа, она же....вся твоя жизнь. Я не смог так с тобой поступить. — рассматривает, глазами бегая от губ к кудрям, словно пытаясь в памяти это все запечатлеть. — Блять, Арс, — голову кладет тому на плечо, выдохнув. — А рассказать нельзя было? Я за эту неделю чуть не сдох без тебя. — Прости. Знал бы ты, чего мне стоило смотреть в экран и не брать трубку от Олеси. Мне казалось, я какой-то наркоман, которого проверяют на прочность. — Это ты аналогию с наркотиками провел, потому что мы в Питере? — Арс хихикает, пока его чмокают в лоб. — Где этот пидорас? — В Сочи на конференции. — Сука. Ладно, — вздыхает разочарованно, двумя руками обнимая за талию и прижимаясь вплотную. Шастун запечатывает нежным поцелуем свое тихое «Мы что-нибудь придумаем», успокаивая их обоих: пока что он и сам в душе не знает, что делать со всей этой информацией и как возвращать к себе Арсения — а работу своей фирмы без него он уже не представляет. Как и свою жизнь в целом. Срочное собрание вырывает обоих из их тихого мирка, заставляя неохотно попрощаться и договориться впредь ничего не скрывать, даже если кажется, что так будет лучше. Антон смазано целует того в висок, убегая на Сапсан и обещая разобраться с их общей лысоватой проблемой как можно скорее. *** — Антон, сука, только попробуй съебаться! — в офис пулей врывается человек, которого коллектив видит хорошо, если раз в три месяца, совершенно забывая, что тот выглядит донельзя смешно в этих своих дедовских колючих свитерах. Олеся, спокойно попивавшая капучино за своим столом, где с Катей смотрит новую серию Битвы экстрасенсов, давится напитком, подпрыгивая от чужого крика. Стас не замечает никого — и даже девушек, которые встают и пытаются спросить, что происходит, — занятый лишь тем, чтобы как можно быстрее добраться до директорского кабинета. Дверь с грохотом распахивается, жалобно скрипнув в конце. — Ничего себе, что за гость в нашем заведении. Чем заслужил вашего визита? — Антон сидит с блаженной улыбкой, откинувшись на спинку стула и заведя руки за голову. На лице Шастуна — полное умиротворение. На лице Шеминова — вселенская злость, граничащая с бешенством: его собака по пути в Москву покусала, что ли? — Ты что, забыл, как я тебе работу эту дал, гаденыш? Забыл, как в общаге с тараканами уживался, пока я не вытащил тебя из этого говна и не дал возможность хоть чего-то в своей жалкой жизни добиться? Ты, сука, ты хоть понимаешь, что сделал? В одно движение оказывается рядом с рабочим столом, нависая над спокойно сидящим Антоном, и тычет пальцем тому в грудь. Хочется ему палец этот свернуть к хуям, но делать этого — нельзя. Не в его положении. — Я сделал то, что должен был. Руку свою убери и пиздуй отсюда, — бросает хладнокровно в лицо: на собственном не дрогает ни один мускул; Антону хотелось бы сказать, что он постиг дзен, но тот держится из последних сил, чтобы не потерять самообладание в самый неподходящий момент. — Поговорим в суде.