Как (не) сойти с ума в ивент-агентстве

Алена любезно провожает Антона с Арсением в банкетный зал: о помещении договаривался Поз, поэтому оба видят его впервые; декорации были установлены командой еще утром, и теперь можно рассмотреть результат общих стараний (страданий) вживую. Зал выглядит не менее, чем пиздец как впечатляюще. Приглушенный свет, приоткрывающий завесу тайны сегодняшнего вечера, намекает вошедшему, что все сказанное останется навеки здесь, никогда не выйдя за пределы этой комнаты; темно-зеленые настольные лампы тут и там напоминают о подпольных казино из девяностых: Антон с Арсением то время не застали толком, озабоченные лишь тем, как прикольно палкой бить по крапиве и бегать с мячом по площадке, но ощущение отчего-то именно такое. Кажется, словно ты и вправду попал в какой-нибудь Лас-Вегас, где роль огней города взяли на себя желтые ретро-гирлянды на панорамных окнах, обвешанных прозрачной тюлью в пол и бархатными шторами с золотыми кисточками на концах. Само помещение же разделено на пять зон, каждая из которых привлекает внимание чем-то особым, исключительным: громоздкие столы для игры в мафию освещены жутковатыми желтыми прожекторами; барная стойка возвращает мыслями куда-то в фильмы Тарантино, сверкая винтажными бутылками дорогущего алкоголя и старинными сигарами, после которых наверняка хочется промыть себе рот чем угодно, лишь бы избавиться от омерзительной горечи внутри; роскошный банкетный стол устлан скатертью гордого цвета бордо и золотыми подсвечниками: сидеть за ним хочется только с сигарой в одой руке, и бокалом виски — в другой, пока тебе отсасывает какая-нибудь куртизанка в ковбойской шляпе и ботфортах до пупка; в противоположном углу установлена фото-зона с реквизитом из типичного вестерна: автомобильными номерами, рулетками и разбросанными купюрами; а вишенкой на торте, очевидно, является большой покерный стол с кожаными стульями по кругу. И, конечно, свечи. Как же без них. Антон подмечает, что в этом изяществе двадцатых годов прошлого века они совсем не к месту, словно случился сдвиг во Вселенной и в каком-нибудь средневековом замке передвигаются теперь на ощупь. Здесь хочется провести ночь, проиграв какому-нибудь одноглазому Билли все деньги, квартиру и жену-красавицу, обжигать легкие шоколадно-коричневыми сигарами и задумчиво крутить в руке благородный, в отличие от того, кто его пьет, виски, закинув ногу на ногу и угрожая вырезать к чертям собачьим весь город; а наутро — ничего не помнить, найдя в кармане лишь записку с чьим-то номером и револьвер в салфетке, недостающий одного патрона. Хочется — перехочется: директор и младший менеджер здесь сугубо по рабочим вопросам. Антон мысленно делает себе пометку расцеловать Оксану, которая своими изящными дизайнерскими ручками воплотила в жизнь фразу заказчика «Мы хотим дорого и красиво». Получите — распишитесь, и, вот тут у нас есть сайт, где мы размещаем отзывы довольных клиентов, оцените нас от одного до десяти, пожалуйста. Расскажите друзьям, мы вам за это никакую скидку не сделаем, не обольщайтесь; но натянем самую широкую улыбку — чтоб еще чуть чуть — и можно у психотерапевта проверяться на наличие маниакальных расстройств, — будто очень рады были с вами сотрудничать. Спасибо, что выебали нам мозги и обеспечили премию всей компании. — Антон, Сеня, день добрый, — грубый бас Анатолия мешает созерцать прекрасное, заставляя обернуться. Тот одет в небрежно поглаженный белый халат не по размеру и держит в руке стетоскоп: доктор. Ему бы самому сначала вылечиться. — Вы как раз вовремя, хочу пройтись с вами по сценарию, уточнить пару моментов. Шастун успевает сказать что-то типа «Добры», но его перебивает Попов, а точнее, за пультом управления эмоциями в его прекрасной голове перенимает управление кто-то красный и накаленный до температуры Солнца, иначе как объяснить, откуда у того получается выдать настолько недовольное: — Арсений. Брови Анатолия складываются домиком в неприкрытом замешательстве: он выдает лишь туповато звучащее «А?». — Меня зовут Арсений, — Антон сглатывает, сдерживаясь, чтобы не схватить того за рукав и не оттащить в сторону, попытавшись перед вспыльчивым заказчиком оправдаться какой-нибудь неведомой умственной болезнью коллеги. — Пацан, ты мне не указывай, а то знаешь, что будет? — по мужчине не понять, угрожает он или пытается в юмор. Арсений кивает головой, мол, ну так что? — пока Шастун готовится пить за упокой своего спокойствия, которое и так уже на донышке. — а то козленочком станешь. Заливается смехом, держась за живот-глобус, как в карикатурных сценах про толстяков; кладет Попову руку на плечо, никак не успокаиваясь, и хлопает по тому пару раз ободряюще. Плечо одернуть хочется, скинуть неприятно давящий на тело вес, но грозящийся выжечь сердце зелеными лазерами из глаз начальник заставляет это касание перетерпеть, выдавив еле заметную улыбку. — Смешной ты такой, Сеня, попроще будь. Пойдемте на бэкстейдж, там располагайтесь и перечитаем сценарий. Я бы конкурсы поменял, не нравятся мне, ерунду какую-то придумали, — Антон готов убивать теперь вместе с Арсением, но в силу рабочих обязанностей оба лишь недовольно плетутся за колобком-ублюдком в халате. Анатолий провожает их на бэкстейдж, находящийся за скрытой в декорациях фото-зоны невзрачной дверью; на диванчике уже успели примоститься ведущий, диджей и Сережа, который приехал сюда еще с утра, чтобы проверить всю технику. Тот Антону по традиции докладывает, что ничего не взорвалось, не потерялось и не оказалось съеденным стаей голодных собак, и сёрбает свой мохито — наверняка безалкогольный. Садятся за стол обсуждать сценарий: Антон сдерживается как может, чтобы не послать все нахуй, потому что у этого Пидорасовича было почти три недели на то, чтобы попросить внести в нем правки; Анатолий достает из заднего кармана брюк, словно дед с кроссвордами, кипу листов с перечеркнутыми абзацами. Теперь понятно, почему их попросили приехать так рано. Хочется сетовать на все: на судьбу, на жизнь, на неудачный выбор профессии и даже на серебряные кольца, больно ударившиеся о лоб, когда Шастун бьет по нему рукой, вздыхая. Правок нужно и вправду много, не только конкурсы нуждаются (по экспертному мнению мужика в мятом халате) в редактуре, но и половина сценария в целом. Раздав указания, Анатолий скрывается за дверью, явно намереваясь продолжать свой день у бара. — Пиздец, — заключает Антон, листая записи. — Как только я получу вторую часть оплаты, набью ему ебало. Диджей и ведущий переглядываются, хмурясь. — Он утром попросил меня сделать звук летящим, — Сергей на последнем слове жестом показывает птичку, направляющуюся, по всей видимости, на смертную казнь. — Хуй знает, что это такое, и я думаю, ладно, покручу микшер. Он в какой-то момент хлопает мне прям перед глазами и орет «Вот так — идеально», а я опускаю глаза на пульт и понимаю, что случайно не тот слайдер крутил. Он вообще ни за что не отвечал. Антон вымученно улыбается Матвиенко, показывая «лайк», и поворачивается к Арсению, сидящему рядом: тот глаз от него не отрывает, следя за каждым микро-движением, смотрит нежно-нежно, как на Шастуна в последний раз смотрела только мама, когда тот пришел домой с разбитыми коленками и порванным любимым мячом. Аккуратно касается предплечья, большим пальцем поглаживает кожу: почему-то становится чуточку спокойнее. Сойти с ума окончательно Антону не дает, двигается ближе, словно ненароком касаясь бедром чужого; забирает из рук смятые листы и говорит, что у него есть парочка новых идей. Каких-то четыре часа и три капучино для Арсения делают невозможное; Анатолий громко заходит в комнату, чуть ли не снося с пути торшер, смотрит вопросительно своими помутневшими глазами. Еще одно исправление — и Шастун уволился бы тут же; ушел бы в отшельничество и поселился где-нибудь в тайге, только чтобы людей не видеть больше никогда. Арсений что-то лепечет ему, подавая листы, мужчина улыбается — впервые искренне за все время; и, гордо выпрямив спину, хлопает того по плечу и благодарит «Сеню» за отзывчивость. — Ты так сжал зубы, мне показалось, ща на него напрыгнешь и сожрешь, — говорит Антон, вздыхая с облегчением. — Но ему спасибо, я не знал, что тебе не нравится эта форма имени. Так бы нарвался однажды. — Попов садится обратно на стул, поджимая к себе колени и падая на них головой: оба уже устали, хотя официальная часть еще даже не началась. — Спасибо, Арс. Сокращение имени из уст Антона шепотом звучит громче любых слов: Арсений поднимает уголки губ в улыбке, и их так сильно хочется зацеловать в благодарности, что тот вскакивает, хватает брюнета за руку и, под подозрительным взглядом Сережи, тащит его за собой в уборную. Зеркало жалобно звенит от удара арсеньевской спины об него, когда Антон подхватывает Попова, сажая на столешницу и нагло ввинчиваясь между ног, широко раздвинув чужие голые коленки в джинсах; ощущение бедер вплотную друг к другу выбивает из легких воздух, заставляя мозг отключиться и действовать лишь на ощупь, отдаваясь моменту полностью. Губы Антона хаотично изучают чужие, оттягивая то верхнюю, то нижнюю губу, мелкими разрядами разрастаясь по всему телу до кончиков пальцев: тот в ответ притягивает за когда-то идеально выглаженную рубашку ближе — еще ближе, потираясь пахом о чужую ширинку и тянется к русым завитушкам, играясь. Шея Арсения — ебучий магнит, иначе Антон не может объяснить, почему его так тянет опуститься жаркими поцелуями с ключицам, заставляя Попова откинуть голову на несчастное зеркало. Антон толкается вперед, выбивая из Арсения жалобный писк, а затем и самый мелодичный стон, когда тот наклоняется к уху, опаляя горячим дыханием, чуть прикусывая мочку и тихим «Я бы тебя сейчас так оттрахал» сжигая к хуям все прошлое, которое и рядом не стояло с тем, что происходит сейчас. Воздух искрится, заполняя помещение запахом арсеньевской гигиенички с вишней и антоновых сигарет; если бы любовь была человеком — она бы обязательно пахла именно так. *** К семи вечера подтягивается весь коллектив: большинство приняли правила игры и пришли в костюмах, соответствующих персонажам; Антон мысленно прощается с пятью тысячами, которые одним движением руки перекочуют в кошелек Поза, так как начальник был уверен, что финансисты — зануды, которым на эту самую мафию будет абсолютно плевать, и те придут, в чем попало. Алена крутится вокруг Арсения, выпячивая колесом грудь (Шастуну даже становится жалко ее позвоночник), зачем-то знакомя его со всеми коллегами и рассказывая никому не нужные истории из нудных будней финансистов. Тот смиренно ухаживания принимает, кокетничая в ответ и даже угощает девушку аперолем под убийственный взгляд Антона. Своим же — лисьим, смотрит тому в глаза, облизывая губы после сладковатого коктейля со сливками; Шастун молится на то, чтобы вечер закончился как можно быстрее. Анатолия шатает из стороны в сторону, словно пирата, только сошедшего с корабля после полугодовых скитаний. Роль свою отыгрывает отвратительно: такой доктор смог бы вылечить разве что мертвого, да и то — умудрившись ему что-нибудь сломать напоследок. После начала мероприятия он больше не надоедает своими нравоучениями, целиком и полностью предавшись алкоголю и карточным утехам; оставляет обоих за кулисами, передает одну рацию Антону — на случай форс-мажора, — и расщедривается даже на закуски и бутылку Хэннесси. Положив голову на колени Шастуну, Арсений со вздохом облегчения растягивается на длинном диване: чем дольше идет мероприятие, тем ниже шанс того, что что-то пойдет не так; осталось лишь дождаться, пока закончится официальная часть, все перестанут изображать из себя клоунов-мафиозников и продолжат бухать и проигрывать деньги уже в качестве самих себя. Оба со спокойной душой поблагодарят жизнь за последний корпоратив года и умотают в свою Москву счастливые. — Кхм, Антон, — макушка Арсения похожа уже на гнездо: антоновские длиные пальцы проходятся по темным завиткам, то и дело закручивая, — Мне нужно тебе кое-что рассказать. К оставленному на столе алкоголю они не притрагивались: Антон на сегодня — трезвый водитель, а Арсений не хотел напиваться один. Шастун почему-то думает именно об этом факте, когда к нему обращаются. Никто не начинает с этих слов рассказывать о любимых фильмах или невероятных историях из детства, которыми так хочется поделиться во взрослом возрасте, чтобы удивить былой непосредственностью. Этими словами обычно начинают рассказывать правду. Антон напрягается, но виду не подает, продолжая изучать кудри. — Рассказывай. Тело внизу копошится, переворачиваясь со спины на бок и оказываясь лицом к двери: смотреть в глаза отчаянно не хочется. — Стас..., — Антон на секунду замирает, путаясь в волосах, пытается понять, отчетливо ли он услышал имя человека, о котором они сейчас будут говорить. — Мы...родственники. Так. Ну. Допустим. — И что? — Погоди, не перебивай, пожалуйста, — Арсению сложно даются слова, комом в горле собираются, мешая дышать размеренно. — Он отправил меня к вам на место директора. На твое место. Тело внизу молчит, то ли ожидая какой-то реакции, то ли надеясь не получить ее вообще. Антона пробивает неожиданным осознанием: Стас так яро пытался надавить на него, передать Попову как можно больше проектов; он ведь и в Питере работал под его руководством. То, что Арсений так или иначе близко общается с Шеминовым, было одновременно так очевидно и так далеко от Антонового понимания, что смеяться хочется. Все это ебучий сюр, не меньше. — Так, — спокойствие. Только спокойствие. — Мы с ним договорились: я еду в Москву и, если ему нравится, как я работаю, он назначает меня директором, — Слова бьют под дых, заставляя замереть в попытке остановить время, переосмыслить, понять все правильно. То есть, Антона просто собирались спихнуть, как ненужную игрушку? То есть, он столько лет потратил на то, чтобы добиться всего этого, чтобы наладить отношения с Шеминовым, доработаться до кресла директора, чтобы вот так вот — пришел какой-то родственничек и сел в это самое кресло? Не «Какой-то». Арсений. — Я сначала так рвался это место заполучить только, чтобы его одобрения дождаться в кой-то веки, да и в Москву хотелось, подальше от его нравоучений. Оставался по вечерам, изучал с Позовым, как вы тут работаете, чем занимаетесь, — голос предательски проседает. — А потом понял, что влюбился, как какой-то дурак, в собственного начальника. В того, чье место я должен занять. Начал говорить со Стасом, предлагал остаться менеджером: я же люблю это все, суматоха, клиенты, встречи, получаю кайф от этого, Антон, понимаешь? Я директором не хочу быть. Не. Хочу. А ему же, блять, надо продолжать его выдуманную династию — нет детей, так почему бы не отыграться на племяннике, да? Последняя фраза, вероятно, становится спусковым крючком: Антон слышит тихие всхлипы снизу, Арсений пытается успокоиться, не подать виду, но тщетно; пока тот пытается рукой смахнуть слезы с пылающих щек, ее перехватывает чужая. Шастун подносит ее к своим губам, своим теплым неровным дыханием согревая; целует нежно костяшки по одной, большим пальцем поглаживает тыльную сторону ладони. Ему бы самому сейчас — остаться одному, пытаясь переварить новую информацию. Ему бы обжечь горло этим ебучим Хэннесси, так заманчиво переливающимся на столе напротив; но он знает — чувствует и почему-то уверен, как никогда, — что сейчас нужен Арсению. Слова выскакивают с кончика языка: — И что ты думаешь с этим делать? Арсений поворачивает голову, чуть не свернув себе шею, с самым ошарашенным лицом на свете: — Ты думаешь, я хочу тебя сместить? — поднимается с антоновых колен, устраивая ноги под собой. — У меня бы не получилось быть настолько бесючим начальником. — Антон издает «Ауч», наигранно обижаясь, и подтягивает к себе Попова, загребая в объятия. — Мы со Стасом ругаемся последние пару недель, я пытаюсь донести до него свою позицию, но ему похуй, как обычно. Упертый, прям как ты, — русая макушка фыркает громко. — Я же не должен был знать об этом, да? Меня бы просто поставили перед фактом и выперли? Произнести этот вопрос вслух хотелось, хотя бы немного надеясь на то, что Стас сохранил в себе остатки благоразумия. Попов не отвечает — потому что не представляет, как, — лишь прижимается ближе к чужой груди. Рация вдруг трещит, бурча что-то на татарском; со стороны зала слышны неразборчивые крики и топот. Арсений с Антоном разом подпрыгивают с дивана, в секунду оказываясь у двери: открыв ее, лицо неприятно обдает жаром от огня. Тридцать человек разбегаются в разные стороны, кажется, никогда не видев в глаза инструкцию по пожарной безопасности; все толкаются, истерят и кричат так, что не разобрать. Огромное панорамное окно слева — во всю длину стены огромного помещения, — закрыто той самой прозрачной тюлью, которая вдруг решила, что хочет познакомиться со свечами, стоящими совсем рядом. Ебучие свечи. Ткань не успела разгореться основательно и задеть что-то помимо, но огонь свое дело делает: парализует, пугает, заставляя либо бежать сломя голову, либо срочно что-то с этим делать. Арсений рывком оказывается у огнетушителя (он, в отличие от остальных паникеров, основы пожарной безопасности изучал), с небольшим усилием сорвав пломбу и нажимая на рычаг, с громким хрустом выпускающий спасительную белую пену. Антон срывается одновременно с ним, но бежит к людям, пытаясь указать им на выход, который они же сами собой и загородили. Люди — идиоты, Позов хуйни не скажет. Пара минут — и стихия угасает, оставив после себя липкую субстанцию и обугленные шторы. В зале наступает тишина; не хватает только перекати-поля и дурацких титров в конце. Анатолий, появившийся ниоткуда и одновременно откуда-то из толпы, протискивается между Аленой и еще какой-то девушкой, и, откашливаясь, говорит: — Ребята, вы это че, жизнь нам спасли, получается? Преувеличение, конечно, но Арсению хочется хоть чуть-чуть почувствовать себя благородным рыцарем сейчас. Антону ничего не хочется, он стоит в ахуе с того, как над ним шутит этот месяц, только почему-то нихуя не весело. Анатолий, вытирая испачканные в чем-то руки о многострадальный халат, протягивает ее Шастуну, стоящему напротив. — Спасибо, парни, — страх отрезвляет, и вправду. — Буду должен. «Вторую часть за мероприятие хотя бы скинь» — думает Антон, неловко пожимая руку в ответ, все еще пытаясь обмозговать, что за жаркая вечеринка случилась только что. Мужчина идет к Арсению, который только сейчас замечает, что, вообще-то, весь в пене, и повторяет жест. Некоторые из присутствующих, среди которых сложно найти хоть кого-то трезвого, тоже решают поблагодарить спасателей: у Арсения с Антоном складывается ощущение, что они только что спасли как минимум чью-то кошку из горящей квартиры. Помещение не пострадало, лишь требовало открыть окна, чтобы впустить воздух: дышать и вправду нечем. Хочется выдохнуть, но, кажется, излишняя расслабленность только распаляет судьбу; Антон предлагает дождаться окончания последних двух конкурсов в надежде, что никто не утонет или не выпрыгнет из окна, и ехать в Москву. — Извиняюсь, что опять вас отвлекаю, — снова пьяно хихикает Анатолий за спиной, пока оба сидят у бара, заказав воды. — Время-то уже позднее, у нас тут через дорогу снят гостевой дом, места хватит. Оставайтесь, отдохните, а то по пути уснете где-нибудь. Мужик-то, оказывается, нормальный: и зачем было сучить все это время, спрашивается? Шастун уже открывает рот, чтобы отказаться: на своем родном диванчике спать ведь — спокойнее, да и работу утром никто не отменял. Когда его глаза встречаются с уже знакомым ему лисьим взглядом и невольно опускаются на губы, по которым проходятся языком, чуть прикусывая, вопросы почему-то резко отпадают. — Спасибо, мы с радостью, — откашливается. — Проводите? Конкурсы заканчиваются быстро, сменяясь музыкой и танцами; Антона с Арсением провожают в гостевой дом, где по удивительной случайности осталась свободной лишь одна комната. Шастун впервые за сегодня благодарен судьбе. Антон отправляет Арсения в душ первым: тому неплохо досталось от огнетушителя, да и самому хотелось разлечься звездочкой на большой двухместной кровати и подумать. То, что Стас всегда и все делает ради своей же выгоды — не новость; гораздо более обидно то, что Шастун очевидно не делал ничего, чтобы его можно было просто спихнуть с заслуженного директорского кресла. Если он где-то и перешел дорогу Стасу, так это лишь в том, что его, в отличие от Шеминова, подчиненные любят. Не боятся, не пытаются угодить, не скрывают косяки и проколы, а доверяют и доверяются. Антон безмерно благодарен Арсению, что тот поделился столь личным, хоть и держал в себе это так долго. Ему хочется верить, что у них все — по-настоящему. Дверь открывается, впуская на порог раскрасневшегося от горячего душа Попова: тот становится напротив кровати, облокотившись на стену, и сверкает своими глазами-алмазами. На нем — только тапочки и белое полотенце, повязанное на бедрах. Антон сглатывает, чуть растерявшись; Арсений неподвижно стоит и чего-то ждет, рассматривая лежащего в одежде на кровати Шастуна. — Ты в душ пойдешь или что? — ждал недолго, терпение и так висит на ниточке. — А. Ой, — лежавшее на тумбочке полотенце оказывается в руках и Антон со скоростью света выбегает из комнаты. Пока вишневым гелем для душа смывает с себя всю тяжесть дня, успевает накрутить себя до уровня максимум: он ведь не имеет абсолютно никакого опыта с мужчинами — и попытки понять базовые принципы из гей-порно успехом навряд ли увенчались. Арсений — заслуживает самого лучшего; хочется довести его до звездочек в глазах, до сорванного голоса и нежных взглядов, граничащих с безумием. Обматывает бедра полотенцем, чуть поправляя запутавшиеся кудри, и возвращается в комнату, переживая больше, чем когда-либо в своей жизни — не сравнится даже со звонками разъяренных заказчиков, когда что-то вдруг идет не по плану. Арсений замечает чужое смущение сразу, вовлекая в поцелуй прямо на входе и подталкивая к кровати; садится на бедра, продолжая жадно вылизывать рот и нетерпеливо ерзать, морщась от неприятных соприкосновений нежной кожи с грубоватой тканью полотенца. В комнате становится невыносимо жарко: Антон точно помнит, что открывал окно перед тем, как уйти в душ. Шастуна чужая уверенность неожиданно заводит, заставляет выдохнуть громко в губы и руками изучать рельефное красивое тело: подушечками пальцев он проходится по гладким мышцам груди и пресса, вызывая у того мурашки по всему телу, поднимается к шее, чуть надавливая у кадыка — проверяя реакцию; Арсений на это мычит что-то неразборчивое, но очевидно приятное. — Я могу...? — опускается пальцами к краю полотенца, обжигая касанием. Попов избавляется от ненужной вещи сам, приподнимаясь с бедер: давящего на тело веса вдруг так не хватает, и Антон берет того за талию, с громким хлопком опуская обратно. Покрытая россыпью родинок шея Арсения примагничивает снова, заставляя опереться на локти, которые быстро начинают затекать; проблемы и неудобства — полная хуйня, здесь только Антон и плавящийся от горячих мазков языком по ямочке над ключицей Попов. Когда тот отстраняется, в одно мгновение оказываясь в ногах, Антону кажется, что он потерял сознание во время пожара, надышавшись дымом, и умер. Иначе как объяснить это ощущение, словно ты и не жил последние пару месяцев? Да вообще никогда не жил до этого самого момента. Полотенце оказывается скинутым на пол, а Попов, хитро глядя в глаза Шастуну — вот, кому надо было быть куртизанкой сегодня, — берет горячую головку в рот, начиная медленно двигаться. Языком рисует знаки, точно колдуя, берет глубже и насаживается до конца, замерев; на макушку ложится широкая ладонь, чуть сжимает волосы и поднимает вверх. Арсений покорно слушается, отдавая весь контроль целиком и полностью. Продолжает сосать, помогает себе рукой, издавая причмокивающие звуки, чем неосознанно сжимает стенки горла, на что Антон перестает сдерживать эмоции и стонет, изгибаясь и поднимая взгляд к потолку: на такого Арсения смотреть — невозможно. — Арс, погоди, погоди, — останавливает, заставив выпустить член изо рта. — Иди сюда. Арсений поднимает брови с нескрываемым удивлением: он был уверен, что Антон к большему пока не готов — пока рано. Возвращается обратно на бедра, разместившись половинками ровно на члене, чуть ерзая взад-вперед. Антон выдыхает громко, закрывая глаза. — Пиздец как хочу тебя, Арс. Но я вообще не ебу, — хмыкает, — как...это все делается. — Я подскажу. — А ты уверен, что... Арсений наклоняется к уху, прикусив мочку, и отправляет в нокаут буквально с одного удара: — Я уверен, что прямо сейчас хочу твои пальцы в себе. Шастун рывком переворачивает того спиной на кровать, нависая грозовой тучей. Врезается в губы, жадно сминая, руками проходится по груди, цепляя затвердевшие соски: Арсений издает тихий скулеж, и Антон повторяет-повторяет-повторяет, пока не чувствует, что достаточно. Декабрь закрутил разум вихрем, безжалостно сбивая на пути все, что держало на плаву и хоть как-то стабилизировало; Антону казалось, что работа его добьет окончательно, лишив рассудка раз и навсегда. Как же он ошибался. Добивает его — Арсений. Добивает, когда отстраняется, чтобы найти что-то в рюкзаке; добивает, когда под застывшим взглядом Антона выливает смазку тому на пальцы; добивает, когда просит: — Сначала один, Антош. Шастун не дурак, Шастун в миг отмирает, покраснев от услышанного нежного «Антош», и медленно входит одним пальцем, боясь сделать хоть что-то не так. Следит за каждым движением, за каждым подрагиванием ресниц; Арсений быстро привыкает, расслабляется, просит войти двумя, а затем и тремя пальцами. Подается вперед, выгибаясь и прося глубже: сойти с ума еще больше, казалось, невозможно, но ведь нет. Собственный член дергается, изнывая: Антону, по ощущениям, хватит и минуты, чтобы кончить, но ему даже не будет стыдно. Арсений весь — слишком. Тот шепчет торопливо: «Трахни меня уже» и кидает ему откуда-то взявшуюся пачку презервативов, Антон на этот раз реагирует молниеносно; наспех надев резинку, опускается к губам и бережно целует, одной рукой продолжая цеплять чувствительные горошинки сосков. Попов, чувствуя горячую головку у входа, нетерпеливо ерзает и хнычет, вцепляясь в плечи; когда член, наконец, медленно входит внутрь и Антон начинает двигаться, срывает крышу уже и Арсению. Жгучее наслаждение заставляет тугими стенками сжимать член изнутри, выбивая из Антона низкое мычание в губы. — Арсений, ты блядский пиздец, — смотрит в глаза, ускоряет темп, звучно шлепая яйцами по заднице. Ладонь проходится шлепком по половинке — и на нежной коже разливается красное пятно, просящее запечатать его еще одним ударом, и еще, и еще, и еще. Хочется резче, жестче, хочется отдать этому человеку все — вплоть до собственного дыхания. Мокрые поцелуи вместе с такими же мокрыми звуками хлюпающего члена доводят до исступления, приближая оргазм. Антон протискивается рукой между телами, накрывает рукой член Арсения, с его живота собрав капли смазки, и, синхронизируясь с собственными толчками, дрочит беспорядочно под звук арсеньевских сладких стонов. Брюнет кончает первым, приоткрыв рот в неожиданно подступившем оргазме и выпуская белесые капли Антону в кулак; тот, прорычав на выдохе «Арс» и случайно прикусив тому нежную кожу у ключицы, изливается в презерватив, не выходя из дрожащего после разрядки тела. Морозный воздух вдруг ощущается в полной мере: в открытые окна дует ветер, вызывая на теле миллионы мурашек. Антон снимает презерватив, кидая его куда-то вглубь комнаты, и, обхватывая Арсения за талию, прижимает к себе. — Ты невероятный, знаешь? — целует в заднюю часть шеи. Арсений хихикает, прижимается ближе. Греется. — Антон Андреич, а можно мне завтра на работу попозже прийти? — Можно. Но скажу по секрету: начальство завтра тоже опоздает.