Падение

1

— У тебя есть выпить? Я оцепенел. — Выпить? — Что-нибудь крепкое. Виски, коньяк? — Чонгук продолжал стоять неподвижно, говорил почти тихим и пронзающим голосом. От этого меня начало накрывать нежностью. Непонятной мне нежностью. Она была так ни кстати, но так сильна. — Я не пью. — И не куришь. Беда. Чонгук улыбнулся. Нет. Уголки его губ дрогнули. Он сделал шаг в строну балкона, проходя мимо меня, случайно касаясь своей рукой моей. Будто приглашая идти за ним. Вы когда-нибудь видели, как хозяин подчинялся рабу? Узрите, ведь я подчинился постороннему в своём доме. Я шёл за ним, почти по запаху: вместо моей маленькой гостиной мне мерещился бездушный лес, вместо Чонгука — опасный зверь. Мы ступили за порог балкона. Чонгук закрыл дверь, и меня пронзило приятной прохладой наступающей ночи. Я прижался к стеклянной двери. Лес испарился. Осталась реальность. Я позволил себе прикрыть глаза и вдохнуть свежий воздух. Расслабиться. Я знал, всё, что услышу далее, не будет для меня описью прекрасного. И мне пришлось умолить себя о смирении. О смирении перед собой и перед Чонгуком. Перед нами. Блеклая рука протянула мне сигарету. Я не заколебался ни на секунду и принял её, а она приняла надлежащий ей огонь. Мои губы несмело сжали прохладный фильтр, и в лёгкие робко и кротко потянулся едкий, обжигающий дым. Голова закружилась сразу, будто кто-то резко выдернул землю из-под ног, оставив лишь зыбкую пустоту. В висках застучало, в груди — непривычный жар. Мне пришлось прокашляться, а глазам — предательски прослезиться. А потом лёгкость. Та, которой мне не хватало с тех пор, как я узнал Чонгука. — Кэйт наивная, — голос прозвучал ровно, — по-глупому смелая, — почти монотонно. — Меня нисколько не радует произошедшее, если ты думаешь иначе. То, что я исчез на какую-то неделю, не должно было стать причиной её действий. Ты должен понимать, что я не заставлял. Не учил. И уж тем более не продавал. У неё не было причин. Я уехал по личным причинам и не мог ей ничего сказать, — Чонгук говорил так, будто читал сводку погоды. Иногда делал паузы, затягивался, наблюдая, как тлел пепел, и продолжал: без дрожи, без срывов. Только пальцы, чуть сильнее сжимающие фильтр, выдавали внутреннее напряжение. Но даже это движение было почти незаметным, будто случайным. Я начал подумывать, что мне казалось. Проекция надежды на хоть какую-то долю доброты и сочувствия у Чонгука. Я не верил, что ему не безразлично. Стоило ему замолчать, как между нами завилась пауза молчания вперемешку с дымом сигарет. — Я не слышу ругани. — Её и не будет, — я посмотрел на Чонгука. Он стоял, прислонившись к ограждению, одна рука была в кармане, другая — с сигаретой, поднесённой к губам с почти механической точностью. Я следил за тем, как дым из его рта выходил ровно, тонкой струйкой, растворяющейся в прохладном воздухе. Его лицо было неподвижным, словно высеченным из камня — ни тени гримасы, только лёгкая усталость в полуприкрытых веках. Он был… красивым. И я смел признать это. Он не ответил мне. Чонгук лишь смотрел по сторонам, наблюдая за оживлённой улицей, сгущающимися сумерками и сигаретой между своих пальцев. Он иногда проводил свободной рукой по волосам, быстро вынимая её из кармана, и поправлял вечно непокорную прядь у виска, стряхивая пепел прямо на светлую плитку, около своих босых ног. Я не предложил ему тапки. Я сам стоял без них. На холодном полу. С холодным Чонгуком. Я лишь смотрел и очень редко сталкивался с его взглядом. И эти секунды убеждали меня в том, что за его холодным, почти ледяным спокойствием скрывалось нечто куда более тёмное, чем я мог себе представить. Чонгук повернулся всем корпусом ко мне, сделал ровно два нешироких шага, чтобы оказаться прямо передо мной. Его пальцы, тёплые и уверенные в своих действиях, коснулись моей руки и забрали тлеющую и почти нетронутую мной сигарету. Я снова начал ощущать запах Чонгука. Когда он находился так близко. Так неправильно и ненавистно для меня. Я бы хотел сказать ему это в лицо, но не мог вымолвить ни слова. Я только дрогнул от сильного и резкого возбуждения, когда его губы коснулись моего окурка. Чонгук вдохнул никотин (меня). Непрямо коснулся своими губами моих. Его на долгие минуты прикрытые в явном наслаждении глаза навеивали на меня ужас. И трепет. Я трепетал, когда смотрел на его лицо, подвластное удовольствию. — Знаешь, что такое «Кадиш»? — спросил Чонгук, поднимая голову вверх к уже тёмному небу. Меня насквозь пронзило неизвестной силой. Будто мир распался на тысячи сверкающих осколков, каждый из которых впивался в сознание, как игла, наполненная огнём. Кончики пальцев покалывали, и узел внизу живота затягивался до предела. Я желал вдохнуть приторно свежий воздух, но снова и снова столкивался с чужим запахом. Кислорода было так мало, и в голове от его недостатка крутилось одно только «дыши». И я старался, дышать и неуверенно вспоминать заплаканные Гинзбергом строчки. — Странно теперь помыслить о тебе, — начал я медленно и продолжал так же, — ушедшей без глаз и корсетов, я же иду по солнечной мостовой Гринвич, что-то там вдоль по Манхэттену, в ясный зимний полдень, и всю ночь не спал, говорил… — Говорил, — Чонгук мелко и заметно задрожал, продолжив за мной одним словом, а после — обрывками, вдохами и выдохами, повторяя за мной или со мной. Я видел как он входил в то состояние, в другой мир, подзывая меня выглянуть из своего. — Вслух читал кадиш, — вместе, вслух, в полутонах наших басов. — Слушал записи, как Рей Чарлз, слепой, кричит свои блюзы ритм. — Ритм, ритм, ритм, — почти шёпотом и прокурено. Несколько раз подряд, как мантру. — Вспоминал тебя три года спустя и вслух читал Адоная победные строфы, последние.. плакал, — тогда звуки для меня превратились в цвета, запахи — в прикосновения. Всё смешалось, как наши голоса, как строчки в голове. Я ощутил себя в эпицентре короткого хаоса. И где-то в самой глубине вспыхнуло оно — чистое, ослепительное, невыносимое — слияние. Сцепление душ. Я почувствовал, как моя боль и злость переродились в боль и злость. Почувствовал, как они обрели смысл. На миг. А потом… — Познав, как мы страдаем и что смерть то лекарство, которого жаждут все поющие, пой, помни, — завершил Чонгук. Грубо. Смотря в глаза. Со слезой на подбородке. Провал. Медленное, мучительное возвращение. Тело, внезапно ставшее тяжёлым и чужим. Сознание, собирающее себя по кусочкам, как разбитое зеркало. — Я знаю его наизусть, — я наконец ответил на его вопрос. Я знал, что такое «Кадиш». Он не ответил мне. Бросил окурок на плитку, прошёл мимо меня и исчез. Мои боль и злость превратились в боль и злость. Вернули свою бессмысленность и сокровенность. Я почувствовал пустоту, когда мне снизошло полное осознание того, что Чонгук и правда там когда-то стоял. Буквально три минуты назад. Стоял, атеистически зачитывая поэму с названием Иудейской молитвы. Плакал, дрожал. Касался губами моей сигареты. Касался моей руки. Я открыл рот, будто был готов закричать в психозе, броситься вниз с третьего этажа в пасть ночного Нью Йорка в надежде встретить его тёмные глаза в одной из таких же тёмных толп, чтобы броситься ему в ноги и дослушать. Бред. Мания. Я проморгался, набрал в лёгкие воздуха. Замёрз. Осознал, что ступням непривычно холодно. Пришлось зайти внутрь и начать молиться за своё здоровье.

2

Моя мольба прошла мимо Божьих органов слуха, если они у него были. И ответить на звонок Юнги утром было сложно. Температура давала о себе знать в максимальных своих проявлениях. Я смог просто промычать в трубку. — Почему ты не отвечаешь на сообщения, кретин? Кэйт сегодня выписывается, следи за ебаным календарём хоть иногда, — очень злобно, матерно, в стиле Юнги. Отрезвляюще тоже, потому что я совсем забыл о том, что обещал подруге встретить её. — Чёрт, — были бы мои силы, я бы шлёпнул себя по лицу, — Юнги, я не могу даже нормально открыть глаза, встреть её вместо меня, пожалуйста. — Что с твоими глазами не так? — спросил Юнги, и я в который раз убедился в том, что Кафка не прибавил ему никакой смекалки и догадливости. — Замёрз вчера, температура, судя по ощущениям. — Хочешь, приду? С Кэйт. И с травкой. От простуды самое то, — он злорадно засмеялся. Его попытки подтолкнуть меня на марихуану спустя два года нашей дружбы начали приобретать шуточный характер. Он смирился. — Со вторым Кэйт можешь не брать, — я попытался пошутить, на что получил «юморист» и звук, оповещающий о конце звонка. И тишина. Тишина, с которой на меня накатило странное чувство. Чувство тоски, воспоминания. Чем дольше я лежал с закрытыми глазами, тем больше оно меня парализовало. Я понял, что это такое, только тогда, когда оно встало мне поперёк горла. Это было послевкусие от Чонгука. Осадок на губах, сердце, кончиках пальцев, веках. Оно было похоже на неприятную сладкую горечь после колы без газа или непривычно горький кофе с утра, который трезвит, как пощёчина. Это было похоже на то, что хочется сглотнуть, избавиться или запить новой дозой, чтобы перебить старый осадок. Это было похоже на желание вскочить и разнести всё вокруг в припадке бешенства и на нежелание что-то делать. Не вставать, не дышать. Только слушать, как кровь течёт по жилам, отдаётся в висках именем. Чонгук. Кадиш. SM. Сумасшествие. Звонок в дверь. Сколько я так лежал? Встать пришлось. Поднять своё тело, встретить Кэйт и Юнги, попутно сверяя, сколько времени прошло с его звонка. Целых два часа. Меня это взбесило. Я тяжело вздохнул, оглянулся. Кэйт и Юнги уже были на кухне, я слышал их голоса и звуки от посуды. Я был настолько расфокусирован, что не различил, кто из них крикнул мне, спрашивая, буду ли я чай. «Буду», — подумал я и зашёл к ним. — Ты ужасно выглядишь, весь красный. Температура высокая? — Кэйт заботливо положила свою маленькую ладонь мне на лоб. После прохладной улицы она была так кстати, что я громко выдохнул в удовольствии от контраста. — У меня нет градусника. — «Мужской» момент, — с иронией, с волнением в голосе. — Чай с лимоном, противовирусные — и ты здоров. Не сильно горячий. Я смотрел на Кэйт и думал, как? Она была свежа, так же красива. Её волосы были шелковистыми, я почувствовал это, когда пряди случайно коснулись моего голого плеча, как только она резко отвернулась в сторону стола, чтобы взять в руки кружку с чаем. Я не мог понять, откуда в хрупком теле столько сил вернуться к своему обычному состоянию за жалкую неделю. Я почувствовал себя слабаком, сравнив себя с ней. Я в который раз убедился в том, что тонкие руки, на которых звенели золотые браслеты, не достойны крови. Убедился в том, что голос, ругающий Юнги за пятнистость на коже, не должен содрогаться в плаче. В том, что янтарные глаза, стреляющие в меня при улыбке любовью, не должны закрываться в забвении страданий и сломленности. Когда я шёл за ней на балкон, уверяя в том, что мне не будет холодно и я хочу насладиться запахом улицы после лёгкого дождя за кружкой кофе, я думал о том, что смогу набраться смелости и сил, чтобы защитить её. Подумал. Мне показалось. Показалось, что именно я должен помочь ей. Что только я могу спасти её от Чонгука. Как? Прикрыв спину, приняв пулю. Но увидев её взгляд, упавший на промокшие и оставленные на плитке окурки наших с Чонгуком сигарет, осознал, что выстрелил я.