За занавесом

Иван был на пике популярности, и Тилл это прекрасно осознавал. Его не удивляло, что толпы людей, даже его преданные поклонники, окружали Ивана, как только тот входил в зал, выглядя так, будто только что вышел с фотосессии. Тилл считал это настоящим преступлением — как ему удается так гармонично сочетаться с водолазкой, и, похоже, все его поклонники разделяли это мнение. Тилл не испытывал ревности. Если бы он завидовал всем, кто приближался к Ивану, то давно уже оказался бы на грани нервного срыва. Он не осуждал их, ведь Иван всегда выглядел безупречно. Но Тилл знал, что эти вежливые улыбки лишь маски, совершенно не похожие на те, которые были адресованы только ему. Если бы кто-то действительно знал, каким является Иван на самом деле, он бы сбежал от него. По странному стечению обстоятельств Тилл этого не понимал. Он знал, что Иван — собственник. Не в буквальном смысле, конечно. Это происходило медленно, как сжатие змеи. В глазах окружающих он оставался рыцарем и джентльменом — добрым, харизматичным и терпеливым. Такие слова вызывали у Тилла тошноту, потому что версия Ивана, которую он знал, была далека от этого идеала. Иван всегда умел сохранять лицо. Возможно, именно поэтому никто не замечал тех скрытых ноток резкости в его темных глазах. Только перед Тиллом он был готов сбросить маски и показать свою истинную сущность. Так он и оказался в гримерке после выступления: пальцы Ивана были глубоко в его заднице, растягивая с такой силой, словно это была последняя ночь в его жизни. — Я… Иван, — задыхаясь произнес Тилл, цепляясь за туалетный столик. Его конечности стали такими беспомощными, что Ивану пришлось помогать ему встать. -М-медленнее… черт! На ранних этапах их отношений Тилл не замечал, как сильно сжимаются губы Ивана, когда кто-то другой обращался к нему, или как его рука дергалась в попытке оттолкнуть чужого собеседника. Он был слишком наивен и смущен мыслью о том, что Иван испытывает к нему чувство собственничества среди множества других претенденток на его внимание. Теперь же Тилл замечал эти мелкие детали. Он уже начинал жалеть о том, что не сбежал после концерта, как только увидел жуткую улыбку на губах Ивана. Иван тихо смеялся ему в ухо и прикусил его, заставив вздохнуть от неожиданности. Он добавил еще один палец, доведя счет до трех. От жгучего ощущения глаза Тилла слезились от непролитых слез. Почему Иван так мастерски владеет своими руками? — Тилл, — прошептал Иван с таким обожанием, что по спине Тилла пробежала дрожь. — Ты ведь меня любишь, правда? Тиллу почти хотелось ответить «нет», но страх перед последствиями сдерживал его. Мелкий ублюдок. — Черт… — выдохнул он, вцепившись ногтями в деревянную поверхность. — Я… Иван, я… Иван нежно провел рукой по его подбородку, касаясь линии челюсти. Этот жест резко контрастировал с теми пальцами, которые продолжали исследовать его тело. — Почему же ты улыбаешься другим? — спросил он. — Улыбаюсь? Я не… не… Это была едва ли улыбка, ты, собственнический засранец, — Тиллу хочется закричать, но он не может найти в себе силы произнести настоящие слова. Один из его поклонников попросил у него номер телефона, и Тилл, будучи социально замкнутым, несмотря на свою многолетнюю профессию, отказал ему с неловким смешком. Откуда ему было знать, что Иван наблюдал за всем происходящим? А Иван, ублюдок, неумолим. Как только они остались наедине, он практически сорвал с Тилла штаны, набросился на него, как собака, и зарылся пальцами, обмазанными слюной, в его уже ослабленную дырочку. Он точно знает, как заставить Тилла извиваться, как заставить его кричать. За считанные секунды Тилл доводит себя до оргазма, издавая приглушенные всхлипы, когда он изливается на живот Ивана. Он не может думать, не может говорить. Его крики поглощает настойчивый язык другого, слизывающий слюну, которая стекает с уголков его рта. Он пытается выкрикнуть имя другого, умоляя его остановиться, продолжить, но получается хрипло, неестественно. Он даже не уверен, говорит ли он что-то на самом деле или просто стонет, насаживаясь на палец, как обычная шлюха. — Ты такой громкий, Тилл, — бормочет Иван, прижимаясь к его уху. Он изгибает палец, непрерывно надавливая на простату, и рот Тилла приоткрывается, издавая высокий писк. — Это хорошо. Все знают, что ты мой. Тилл чувствует, как подгибаются колени, когда Иван кусает его за шею, зубы впиваются в кожу, как клеймо. Это жжет, но боль настолько захватывает, что Тилл дрожит и цепляется за другого мужчину, как за спасательный круг. Если бы он был более вменяемым, он бы разразился проклятиями, крича на идиота за то, что тот оставляет следы в таких очевидных местах. Вместо этого он позволяет Ивану грызть его, как игрушку, украшая свои плечи свежей коллекцией засосов. — Вот так, — говорит Иван, довольный своей работой. Он раздвигает его дырочку пошире, удивляясь тому, какой податливой она стала, и Тилл бьется в судорогах от перевозбуждения. — Ты выглядишь так прекрасно, Тилл. Тилл уверен, что это не так. Его макияж испорчен. Его волосы слиплись от пота. По его щекам текут слезы, а на губах — слюна. Но Иван смотрит на него так, будто он самая дорогая вещь в мире, и Тилл не знает, что сказать. Иван убирает пальцы, заставляя Тилла всхлипнуть. Он зачерпывает сперму и размазывает ее по губам Тилла, а затем снова притягивает его к себе в поцелуе. Тилл пробует себя на язык — липкий, соленый и такой, такой отвратительно возбужденный. Его член дергается, оживая, уже готовый к работе. Иван снова вводит пальцы. Тилл испускает стон. Этого недостаточно. Ему нужно что-то еще, что-то большее. Он отчаянно бьет лапами по груди Ивана. В ответ Иван лишь забирается под майку Тилла, щипает за проколотый сосок, пока Тилл не начинает корчиться, переполненный слишком большим количеством ощущений сразу. — Иван, пожалуйста, — задыхается Тилл, надеясь, что тот поймет намек. Он снова сжимается, чтобы показать, что он имеет в виду, и смаргивает слезы, когда его пальцы проникают глубже, чем раньше. Иван хихикает. Наклоняет голову, как ублюдок, которым он и является, притворяясь невинным. — Да? Тилл убьет его, позже. Но пока он обхватывает шею Ивана руками, бормоча все, что приходит на ум. — Ты нужен мне внутри, пожалуйста. Ммф Иван подается вперед. Губы Тилла впиваются в его губы в поцелуе, причем зубы Ивана задевают его нижнюю губу достаточно сильно, чтобы пустить кровь. Вкус металла заполняет рот, но Иван слизывает его, постанывая так, словно вкусил рай. Пальцы покидают его в мгновение ока, и Тилл издает такой звук отрицания, что даже сам не верит, что он исходит из его рта. Он чувствует себя до невозможности пустым. Иван растянул его так сильно, что его дырочка словно зияла, сжимаясь вокруг пустоты. Он терся членом о живот другого, словно это могло как-то ослабить жгучее напряжение, даже когда он уже не мог кончить только спереди. Этот придурок натренировал его бедное тело так, что оно реагирует только на… Когда Тилл чувствует, как прижимается член Ивана к заднице, его дыхание сбивается, а все мысли из головы улетучиваются. — Я… Иван, — хнычет Тилл, покачивая бедрами в слабой попытке насадиться на этот массивный член. — Пожалуйста, Иван… Глаза Ивана темнеют, ярко-красные зрачки расширяются. Тилл знает, что пожалеет о том, что спровоцировал Ивана, но он не может заставить себя беспокоиться, когда тот грубо обхватывает бедра Тилла обеими руками, а головка его члена задевает край его задницы. Он такой горячий, обжигающий, пульсирует в его дырочке, словно хочет вырезать себе место внутри. У Тилла текут слюнки при этой мысли, а сердце трепещет в предвкушении неизбежного. В следующую секунду Иван резко подает бедра вперед, погружаясь в него до самого основания. На секунду зрение Тилла темнеет. Он кричит, бьется, пальцами царапая спину другого. Он чувствует, как каждый безжалостный дюйм погружается в него, растягивая его внутренности по форме члена и достигая самых глубин души. Сколько бы раз они ни трахались, как кролики, Тилл никогда не сможет подготовиться к тому, каким наполненным он чувствует себя, физически распираемый этим чудовищным членом, и никогда не сможет вернуться к нормальной жизни. — Ты такой тугой. Ты так подходишь мне, — стонет ему в ухо Иван, пыхтя и пуская слюни, как собака. Он слизывает слезы Тилла, осыпает поцелуями его шею. Осыпает его неприкрытой лаской, которую Тилл когда-то считал невозможной. — Моя вселенная. Мой любимый Тилл. Сердце Тилла бьется быстрее, пробиваясь сквозь пелену слез. Иван погубил его, полностью, окончательно, разрушив изнутри. Он больше никогда не будет удовлетворен никем и никогда. Он больше никогда не сможет думать ни о ком другом. Только Иван, и только Иван, навсегда затерянный в его объятиях. И Тиллу эта идея не так уж и нравится, как он думал. Темп, который задает Иван, безжалостный, звериный: он вынимает член до тех пор, пока не останется только кончик, а затем снова вводит его внутрь. Его член так по-дурацки велик, он постоянно упирается в его простату, отчего по телу пробегает дрожь, а по позвоночнику — электричество. С каждым толчком воздух выбивается из его легких, пока он не задыхается, борясь даже за кислород. Его ноги дрожат от каждого безумного толчка, пока совсем не отказывают, заставляя его цепляться за жизнь. Стол, к которому прижат Тилл, вздрагивает, сдвигаясь при каждом движении. Влажные звуки шлепков кожи друг о друга разносятся по комнате, сопровождаемые рваным дыханием и стонами. Тилл кончает, не останавливаясь, раз, два, извергаясь до тех пор, пока в его яйцах не остается ничего. Тем временем Иван продолжает вбиваться в него как сумасшедший, заставляя его подниматься и опускаться на своем члене, как игрушку. Он забыл, что этот ублюдок может кончать всю ночь, если захочет. — Больше не надо, — хрипит Тилл, его голос был хриплым до невозможности. — Пожалуйста, не надо больше… Иван не слушает. Он поднимает ногу, трахает его глубже и наклоняет бедра так, что каждый толчок вонзается в его простату, пока он не превращается в сплошное месиво. Тилл даже не может связать ни одной связной мысли. Его зрение расплывается. Прежде чем Тилл теряет сознание, он ощущает что-то теплое, наполняющее его внутренности невообразимо палящим жаром. - Когда Тилл приходит в себя, он лежит на диване. Его голова словно попала под грузовик. В горле неестественно сухо, он обезвожен. На то, чтобы стабилизировать зрение, ему требуется мгновение, чтобы моргнуть, но когда это происходит, он обнаруживает, что все еще находится в своей гримерной. Когда он пытается сесть, ему тут же мешает жгучая боль в бедрах и заднице. Затем он вспоминает, что именно произошло перед тем, как он потерял сознание. По крайней мере, этот ублюдок привел его в порядок. Он почти ожидал, что этот засранец продолжит, пока он будет без сознания. Ивану, по крайней мере, хватает порядочности выглядеть несколько извиняющимся, когда он предлагает Тиллу чашку воды в качестве мирного подношения. Тилл, глядя на него опухшими глазами, берет чашку и выпивает ее одним махом. — Тилл, любовь моя, — ласково воркует Иван, — если ты собираешься ударить меня, пожалуйста, сделай это где-нибудь в незаметном месте. У меня завтра фотосессия, и я бы не хотел появиться на ней с синяком под глазом… — Я убью тебя на хрен, — хрипло рычит Тилл, как только обретает способность говорить. Он сжимает кулаки, готовый соскочить с дивана. — Тебе лучше быть готовым. — Пожалуйста, любовь моя, мы можем поговорить об этом? — Сожми челюсти, чертов ублюдок. — Подожди, подожди… В итоге Тилл каким-то чудом не ставит Ивану синяк под глазом. Он ограничивается угрозой: еще раз такое дерьмо, и я не буду к тебе прикасаться неделю, — и от одной этой мысли Иван сдувается, как побитый щенок, выглядя так жалко, словно его только что пнули. Тиллу становится почти не по себе, пока он не понимает, что на самом деле не может идти без помощи Ивана. Тогда он бьет Ивана по руке и заставляет того нести его до машины. Ну вот и все, ублюдок.