Неприятности в старшей школе.

      Эйбрахам ещё раз обвёл взглядом раскинувшийся перед ним обширный конференц-зал и почувствовал лёгкое волнение, застывшее в гортани. Он тяжело сглотнул и выдохнул, едва приоткрыв губы. Ранее у него никогда не наблюдалось страха публичных выступлений, но не переживать, находясь на виду у большого количества ведущих научных руководителей с докторскими степенями, было немыслимо.       Вант ощущал себя крошечным и ничтожным — даже не атомом, а жалким кварком.       Холодные ладони будто сами по себе вцепились в деревянные углы кафедры, задрожали и вспотели; сердце исступлённо пульсировало под рёбрами и слоями кожи. Эйбрахам был одновременно рад и чрезвычайно напуган: до его главного вожделения жизни оставался всего один шаг!       Пускай беспокойство сковывало его до тетраплегии и придавливало фантомным неподъёмным грузом все конечности, он продолжал искренне верить, что у него всё получится. Он наконец защитит свою научную диссертацию и прославится в сфере науки.       — Коллеги, я рад вас всех видеть, — обратился Эйбрахам к докторам наук. — Меня зовут Эйбрахам Вант. Тема моего… — Его голос немного содрогнулся. Он прокашлялся, вдохнул и выдохнул. Прикрыл глаза и, взяв себя в руки, услышал назойливую трель прямо под ухом. — Тема моего исследования…       Когда он поднял веки, никакого конференц-зала перед ним, естественно, не оказалось — только мутный белый потолок, на котором играли солнечные лучи выглянувшего на востоке солнца. По ушам до сих пор било дурацкое механическое пение птиц, поэтому юноша, протянув руку к прикроватной тумбочке, стукнул кулаком по будильнику.       Будильник тут же замолк.       Эйбрахам принял сидячее положение, потянулся, зевая, и протёр указательными пальцами глаза. Прищурившись, покосился на будильник и проклял его в мыслях на арабском. Он, свесив ноги к полу, лениво выбрался из постели, а затем — и из спальни в ванную.       День только начался, а утро уже выдалось кошмарным на четыре балла по пятибалльной шкале. Успех — другого и не скажешь.       Человеческий мозг излишне жесток: погрузить в такой блаженный сон, чтобы потом с небрежностью бросить ничком в жестокую реальность. Эйбрахам яростно чистил зубы, размышляя об этом. Он мог быть доктором наук с шикарной научной диссертацией, а на деле — пока всего лишь подросток с неидеальным зрением, астигматизмом, третьей группой здоровья и наихудшим вторичным полом из всех возможных.       Вант мельком взглянул на своё отражение; всё та же привычная худощавость в теле, которую он терпеть не мог с того самого момента, когда его различие с альфами-сверстниками начало бросаться в глаза и уродская «неженка» выжигалась клеймом на всю оставшуюся жизнь, когда стало хуже по щелчку пальца и он потерял всё то, что стремился запечатлеть в немой вечности.       Игры на пятой плойке после школы… и всё. Больше ничего.       А что, ему нужно грустить по своим друзьям? Ни за что на свете! Когда пубертат стрельнул в их альфа-самцовые головы, они стали тупее и невыносимее, чем были до этого, поэтому Эйбрахам даже не в обиде за них за то, что они прекратили общаться с ним только потому, что он…       Омега.       И оставили без возможности играть в пятую плойку. Твари!       Для Ванта всегда звучало как приговор.       Кто бы что ни говорил, быть омегой в современном обществе невыгодно. Хотя всего пару столетий назад к омегам относились куда хуже, чем в целом относятся сейчас; их вообще ни во что не ставили, даже лишали тех прав, которые всем людям с рождения должны быть назначены. Это был ужас, положивший начало формированию храброго движения, главной целью какого стало закрепление элементарных прав омег. Движение сохранилось до сегодняшнего дня. Правда, теперь находится под жёстким контролем альф и почти не имеет никакого влияния на общество…       Это Эйбрахама выводит из себя. Блядские альфы, — как ни странно, тоже.       Вант почистил зубы, умылся и вернулся к себе в комнату. Надел очки, переоделся, привёл себя в порядок и мигом собрался. Он пробыл много времени в ванной, пока думал обо всём по кругу, и сбил себе график, мысленно составленный на этот день. Закинув рюкзак на плечо, Эйбрахам в спешке спустился вниз со второго этажа и встретился с мамой. Она, видимо, услышала его шаги, когда он спускался по лестнице, поэтому выглянула с кухни.       — Ягодка, — пролепетала с доброй улыбкой мама, — я приготовила тебе завтрак: яичница с беконом. Поешь и ещё обязательно выпей апельсиновый сок для иммунитета. Совсем скоро начнётся сезон респираторных инфекций и…       — О-па-зды-ва-ю! — Вант быстро отчеканил по слогам и выскочил из дома.       На самом деле он не опаздывал; просто не хотелось слушать мамины наставления о новом учебном годе. Вант терпеть не мог её нравоучения в принципе, а нравоучения, не особо плавно перетекающие в неугомонное «ты у меня уже такой взрослый, тебе кто-нибудь нравится?» — тем более.       Эйбрахам вздохнул и направился к автобусной остановке.       Никто ему не нравится. И не нравился никогда. Лучше уж он проживёт счастливую одинокую жизнь с двумя кошками, посвятит всего себя науке, чем будет вынужден терпеть стереотипное мышление альфы-ублюдка и уживаться с тремя детьми в тесном фургоне за ебучие гроши по случайному залёту, потому что когда-то, потеряв здравомыслие от феромонов, бездумно раздвинул ноги перед каким-то мудаком со сползшими на заднице рваными джинсами, с тонкими жирными волосами и идиотской мечтой стать рэпером столетия.       Он не такой.       А вот альфы все одинаковые.       Они эти, мудилы, короче.

***

      С этого дня Вант может считаться полноценным учеником старшей школы.       И, блять, Эйбрахам уже ненавидел эту старшую школу.       Он бывал здесь ранее со своей мамой, когда только переехал в этот штат, но это было во внеучебное время, на летних каникулах. Длинные коридоры, которые всё ещё резали глаза своими ярко-зелёными стенами, тогда пустовали, а сейчас — забиты людьми, слоняющимися туда-сюда.       И, естественно, среди них есть альфы.       Ну пиздец.       Эйбрахам выдохнул от переполняющей злости, прижал к грудной клетке нарисованную от руки схему ядерной боеголовки изменяемой мощности и шагнул вперёд, протискиваясь в человеческие шпроты. Он надеялся, что до кабинета математики доберётся. Хотя бы живым.       Потому что даже смерть не является уважительной причиной пропускать математику — закон, выведенный числами, а не буквами.       Это оказалось сложнее, чем Вант думал. На что он, собственно, только надеялся? И так было ясно, что старшие классы всегда такие… девиантные. Ещё и встали возле металлических шкафчиков компашками — ни пройти ни проехать!       Он как раз шёл мимо очень шумной компании (Господи, они так громко ржали явно с какой-то тупой хуйни), когда один индивид из них додумался жестикулировать и махать рукой. Эйбрахама тут же снесло в сторону из-за прилетевшего в его спину удара — он свалился на колени. И по его чертежам, что упали из рук, прошлась тройка дебилов. Вант сжал ладони в кулаки и проскрипел зубами. Он поднял голову и решил запомнить лицо еблана, которого выругает по-арабски как следует.       Это был какой-то широкоплечий высокий хуесос с синими волосами, истёртыми на заднице джинсами и красно-белой спортивной формой.       Хуеглот обернулся, взглянул на Эйбрахама сверху вниз и ойкнул. Их взгляды пересеклись…