надрывное звучание его веснушек

Этот солнечный конец августа навсегда отпечатался в памяти у обоих. Засел там серыми тугими тучами и раздувал черепную коробку так, что виски рвались по швам. Цукишима всё ещё помнит тот кристально-белый кабинет, а Ямагучи уже, наверное, нет. Тот едкий больничный запах теперь всегда сдавливал Цукишиме глотку своими профессиональными пальцами, обтянутыми вонючими жёлто-молочными перчатками, а медицинская маска не защищала – убивала. Медленно и мучительно. Сопротивляться этому невозможно – нет, не тогда, когда рядом нет спасательного круга. Только якорь – два метра под землёй. Всё началось гораздо раньше. Май. Это месяц счастливых улыбок на лицах и морей в чужих глазах. Это переходный месяц, когда нежная весна любви сменяется на горячее лето разврата. Цукишиме никогда не нравился Май, зато Ямагучи его обожал. Это было прекрасное время для концертов, потому что именно тогда бродяги начинают заползать в мелкие бары, пабы и трактиры и нажираться там в клочья. Их группа не была популярной в том смысле, в котором это все понимают. Конечно, панк- и хард-рок очень полюбившиеся жанры (вспомнить тех же Green Day и Red Hot Chili Peppers), но из их маленького городка очень трудно было выбиться в люди. Хотя Ямагучи никогда не заводил эту тему. Он говорил, что петь в барах каверы на любимые группы и видеть, как уносит обкуренную толпу с этого, – уже слава. Просто не такая, как у других. Кей заметил, что Тадаши всегда понимал всё по-своему, и это придавало ему шарма. Вообще, надо отметить, что Цукишима не очень любил панк-рок. Просто он любил Ямагучи, а тот, в свою очередь, панк-рок. Кей тогда не понимал, насколько это, на самом деле, будет для него проблемой. На протяжении каждого Божьего дня после… Цукишиме больше нравился треш- и хэви-метал. Metallica, Pantera, Slayer, Black Sabbath, Judas Priest – вот его постоянные фавориты. Бывало, в старшей школе он даже ездил с отцом в соседний большой город на концерт одной из этих групп. Цукишима жил металом. И после школы решил заняться этим серьёзно, имея некоторые навыки игры на бас-гитаре. Он шёл по осенней промозглой улице. Неглубокие холодные лужи раздражённо хлюпали под его берцами. Цукишима шёл сгорбившись и грея свои руки в тонких карманах кожанки. Ничего родители не понимают, да? Ему действительно ведь не нужен университет? Ему бы только свою треш-метал группу, а там уж и поминай как звали. Цукишима так не думал, а чувствовал, и поэтому находился в слегка взъерошенном состоянии. Всё – его состояние, мировоззрение, чувства, жизнь, – изменилось вместе с неосторожным толчком. Проходящий мимо парень пьяно шатался из стороны в сторону и случайно налетел на Цукишиму. Столкновение вышло слабым и вялым, так что Цукишима почти не шелохнулся, а вот парень с размаху плюхнулся в глубокую лужу и грязно чертыхнулся. Да, он определённо был в дрова. Цукишима всегда вспоминал их знакомство с тёплой усмешкой на лице. Влюбиться в это существо казалось таким странным, несуразным и… роковым, да. Это вязкое и мокрое тринадцатое ноября перевернуло всё с ног на голову – перевернуло книгу вверх ногами и вырвало страницы. Теперь ничего не было прописано, а додуматься самим – миссия невыполнимая для них девятнадцатилетних и, наверное, безмозглых. Цукишима далеко не сердобольный человек и уж точно не эмпат. Помогать каждому встречному – нет уж, увольте. Но в ту ночь на ухо ему шепнули, что этот взмокший парень с болотными волосами и туманным взглядом – не «каждый встречный», и Кей поверил, хотя наивным не был. Он тяжело вздохнул, поджал губы и поднял парня на ноги за локоть резким рывком, отмечая, что тот заметно дрожит в своей лёгкой клетчатой рубашке на такую же тонкую майку. Тёмно-зелёные промокшие штаны тоже особо ничем уже не помогали. – Э-эй, чувак, ты чё?! – пьяно пробормотал парень, жмурясь и моргая, – Чё ваще… – На, надень, – Кей кинул ему свою кожанку, оставаясь в одной футболке с принтом Металлики. Морозный ветер тут же забрался ледяными языками под футболку и оставил за собой стада мурашек. Мелкие капли моросящего дождя попадали на открытую кожу, словно оставляя ожоги. Тут уж пришлось поёжиться и скрестить руки на груди. – В смысле, это типа… мне? – парень снова непонимающе моргнул и всмотрелся расплывающимися зрачками в футболку Цукишимы, – О, нифига, ты Металлику слушаешь? Хорош. – Как ты разглядеть-то это смог? – Кей усмехнулся, дуновение морозного воздуха вновь пробрало. – Ну, ты же знаешь, как это бывает, – парень хрипло посмеялся, шатаясь и натягивая кожаную куртку поверх полностью вымокшей рубашки. Цукишима мельком ухватил взглядом чёрные потёки карандаша под его глазами, – Мы же друг друга всегда узнаем. Кей вздрогнул. Что-то в этой фразе заставило его сердце сделать несколько задумчивых поворотов назад. Он будет много думать об этом позже. Что, если «Мы же друг друга всегда узнаем» – это не совсем про рокеров? Точнее, совсем не про рокеров. – Пошли за мной, – Цукишима с ухмылкой развернулся и пошёл в другую сторону, зная, что парень поплетётся за ним. Может, споткнётся по дороге пару раз, но точно нагонит. Лужи под ним плюхались теперь совсем смехотворно, омывая носки и подошвы его берцев.

***

С того дня прошло какое-то время. Ямагучи Тадаши – именно так представился тот парень из тринадцатого ноября – оказался совершенно душевным и каким-то… родным «не по дням, а по часам», что ли. Тогда они всю оставшуюся ночь просидели в баре неподалеку. Ямагучи немного протрезвел после купания в холодной луже, так что Цукишима не задумываясь взял им по литру светлого нефильтрованного, и – бинго! – попал удивительно точно, ведь это пиво было любимым у Ямагучи. Как-то очень легко и ненавязчиво разговорились. Тадаши расслабленно рассказывал, как решил полностью связать свою жизнь с музыкой, отказался от обучения в университете и рассорился на этой почве с родителями (всё очень знакомо звучит, не так ли?). Тадаши всё вещал о том, как зарабатывает на жизнь, подрабатывая официантом там и тут и выступая в совсем уж затхлых барах; как живёт в пропахшей куревом однушке у своего друга – по совместительству барабанщика в их дуэте; как они обнюхивают каждый угол в поисках бас-гитариста в их группу, но всегда проваливаются. Тадаши всё вещал, а Цукишима пил, растекаясь по мягкой спинке дивана. Цукишима смотрел теперь в ясные зелёные глаза и видел там сияние утренней росы и намёк на обречённость. Эти зелёные глаза словно отражали солнце, а голос был таким нежным, что Кей никогда бы и не подумал, что им можно спеть панк-рок. Кей с трудом взглянул ниже и попал – попал в такую изумительную ловушку, что он слегка опешил от этого грамотного хода. Веснушки играли в салки на лице Ямагучи. Они явно улыбались, и Цукишима улыбнулся им в ответ. У него промелькнула мысль, что было бы неплохо взять их на новый аккорд. Как бы они звучали, веснушки Тадаши? – …Э-эй! Ну Цукки, ты прикалываешься? Ау-у, я с кем разговариваю? – Ямагучи раздражённо пощёлкал пальцами у его лица и цыкнул, – Господи, тоже наклюкался, что ли? – Кхм, нет, сорян. Отвлёкся просто, – Цукишима сел ровно и протёр глаза пальцами. Такое собственническое «Цукки» провело по ушам мягким касанием самых качественных в мире наушников, и Кей ухмыльнулся, – Так что ты там говорил? – Да так, просто рассказывал, что мы с моим кентом ищем бас-гитариста в нашу группу. Он на барабанах, а я вокал и на гитаре ебашу. Ладно, – он хлопнул руками по столу и сделал несколько глотков пива, – хватит обо мне. Расскажи о себе лучше. – Что ж… наверное, теперь глупо будет умалчивать, что я играю на бас-гитаре… – откашлявшись, начал Цукишима, неловко потирая затылок. – …Ты шутишь?! Бля, серьезно?! Цукки, Господи… Да ты же просто мой подарок судьбы! Ты обязан… – Я играю метал, Ямагучи, – твёрдо отчеканил Цукишима, чувствуя, как сердце снова требует сделать несколько задумчивых ходов назад. Словно в шахматы играем тут. В баре, с пивом и веснушками Ямагучи. Тадаши понимающе покивал, взъерошил свои волосы и откинулся на спинку дивана, нервно потрясывая ногой. Такой драгоценный шанс упускать, естественно, не хотелось, но и заставлять отречься от любимого жанра – преступление против человеческой души. Цукишима смотрел прямо, поджав губы. Он никогда не задумывался, каково это – играть что-то, кроме метала? Но ведь веснушки Тадаши – это совершенно точно не метал. Это смесь гранжа и мягкого панк-рока, и проблема была в том, что Кей не знал, как её сыграть. Никогда не поздно научиться, да? Цукишима подумал, что сможет изобрести новый аккорд, если перенесёт эти веснушки на бумагу. – Какой панк-рок вы играете? – спросил Цукишима, подперев подбородок двумя руками, – Что-то в стиле Sex Pistols? – Sex Pistols? Нет, я бы не сказал. Больше Misfits, Ramones и Green Day, наверное. Хотя иногда и Offspring вместе с Blink-182 бывает, – Ямагучи пожал плечами. Цукишима кивнул и снова заглянул в светло-зелёные глаза, темнеющие с каждой секундой. Возбуждённая улыбка на веснушчатом лице росла с каждой секундой. Тадаши всё понял, и в его глазах, подведённых размазанным чёрным, кажется, взорвалось по паре сверхновых.

***

Цукишиме потребовалось ровно полторы недели, чтобы понять: он не оставит панк-рок только потому, что не оставит Ямагучи Тадаши. С барабанщиком они сошлись – Тендо Сатори был очень странным, однако крайне умелым человеком и своё дело исполнял мастерски, так что претензий к нему Кей не имел. Когда настало время для первой в жизни репетиции их группы под названием «Tense is now», Цукишима вдруг осознал, что… волнуется? Он ведь не слышал до этого, как звучит Ямагучи. Как звучит его голос в панк-роке, и влияют ли на это веснушки. А сможет ли Цукишима внести свой вклад в его пение, или он здесь для красоты галочки? В общем, пальцы скользили по струнам более неуверенно, и это не было хорошо. Кей цыкнул, вытер потную ладонь о бедро и снова включил Misfits – Last Caress, которую они решили сыграть для первого раза. На плечо легла чья-то уверенная рука, и Цукишима поднял угрюмый взгляд. Его угрюмый взгляд смотрелся ужасно по-уродски на светлом веснушчатом лице с электрической улыбкой на лице. Ямагучи сел рядом, не убирая своей надежной руки с крепкого плеча Кея, упёрся локтями в колени и заглянул в его медовые и злые глаза. – На самом деле, сложно «не суметь» сыграть панк-рок, если ты играешь метал на своей малышке, – с улыбкой Тадаши кивнул на его черную бас-гитару, – Как её зовут? – Зовут? Ямагучи, это просто гитара, – неуверенно выдал Цукишима, сам не веря своим словам. – Просто гитара? Хэ-эй, Цукки, серьёзно? – Тадаши мигом метнулся за своей красно-белой, полуакустической гитарой и теперь с гордым видом показывал её Цукишиме, – Вот её, например, зовут «Ханша». На самом деле, не слишком оригинальное и глубокое название. Потому что, ну, ты, наверное, и сам уже догадался, да? Ханша – отражение. Эта детка – отражение всех моих чувств. Знаешь, когда я понял, кем для меня является гитара, играть стало легче… Что ж, это всё, что я хотел сказать. Не смею больше отвлекать. Ямагучи ещё раз ободряюще улыбнулся, похлопал по плечу и отошёл к стойке с микрофоном. Кей, чувствуя неорганизованный марш взбудораженных мурашек изнутри, проводил Тадаши студёным взглядом. Теперь его глаза походили на два светодиода. Это был первый раз, когда Цукишиме посчастливилось понять, что Ямагучи – это существо с самым уникальным интеллектом. И это даже не из-за гитарных имён, а… у Тадаши горели глаза и веснушки, пока он тут распинался. Кей, чёрт возьми, мог поклясться, что у Тадаши блестели веснушки, когда он положил руку на его плечо, обтянутое чёрной водолазкой. Сердце тогда откашлялось и протёрло очки, ошалело не принимая действительность. Цукишима моргнул несколько раз, провёл кончиками пальцев по лаковому корпусу его чёрной, как ночь, гитары и пришёл к выводу, что звать её будут «Тайо».

***

Да, Ямагучи действительно был особенным. Когда Цукишима первый раз услышал едва заметную хрипотцу в поющем голосе Тадаши, то почувствовал, как в животе у него запорхали перелётные птицы. Они с желудка перелетели к сердцу, окружили его в ритме грязного панк-рока, и, да, Кею понравилось. Играть панк-рок было действительно приятно, если поёт его Ямагучи Тадаши – обладатель голоса в ласково-коричневом цвете, танцующих веснушек и поверхностей лесных озёр в глазах. А то, что задорные веснушки отплясывали на счастливой улыбке во время пения, Цукишима мог определить не глядя. И в тот осенний ясный день Цукишима окончательно решил – теперь он бас-гитарист панк-рок группы «Tense is now». Он променял метал на звучание веснушек Ямагучи Тадаши, и не успел об этом пожалеть. Надо отметить, что жизнь их группы складывалась весьма удачно. За какие-то полгода весть о них разлетелась по всему их маленькому городку, и теперь чуть ли не каждый бар горел желанием организовать их выступление. Публика очень пристрастилась к каверам на любимые песни, спетые весьма качественно для их масштаба. И, признаться честно, Цукишима почти ревновал голос Тадаши. Всегда отдавал себе отчёт в том, что это глупо – для него, девятнадцатилетнего амбала с таким-то вкусом в музыке, – но никогда не мог остановить недовольный скрип своих белоснежных зубов, когда полуголые обдолбанные проститутки из глубины зала кричали: «Давай, Тадаши-кун, ещё!» Всякий раз, завидев хмурую складку меж его белобрысых бровей, Ямагучи усмехался про себя с тёплыми искрами, словно бы всё понимал, и Цукишима ощущал розовый румянец на своих щеках. Он никогда не смущался раньше. И вот, через эти шесть месяцев, Ямагучи, скрупулёзно пересчитав помятые купюры в своём кошельке, выдохнул и поднял голову на друзей с вопросительной улыбкой: – Чуваки, а может в поездку махнём? За полгода мы нехило так накопили, я должен сказать. Тендо, ты же говорил, что тебе от отца минивэн достался, да? Так вот, мы могли бы… – Воу, Тадаши! Да ты чёртов гений! Я за. Да хоть завтра! Юху-у, у кого-то намечается ту-у-ур, – прежде чем Цукишима успел что-то ответить, тут же шумно высказался Сатори. На самом деле, у него можно было даже не спрашивать: Тендо был тем ещё отморозком и всегда соглашался на любой кипишь. Пропев свои слова, Тендо пританцовывая удалился вглубь своей квартиры – по совместительству, их студии. Цукишима молча проводил взглядом Тендо и вновь посмотрел на Ямагучи. Тот сидел ровно, сложив руки на колени. Глаза говорили, что Тадаши и впрямь не собирался спрашивать Сатори, потому что знал, что того достаточно просто поставить перед фактом. Весь разговор затевался ради мнения Кея, чего теперь и ждал Ямагучи. – Неожиданное предложение. Когда ты планируешь? – спросил Цукишима, нервно потрясывая ногой в чёрных джинсах. Маленький замочек на его берцах едва поспевал за его движениями и издавал звуки сдавленных колокольчиков. – Вообще? Ну, завтра… – Ямагучи виновато улыбнулся и неловко потёр затылок, поджав губы. – Ясно. Поэтому ты не принимал приглашения на ближайшее время, да? – Кей хмыкнул и задумчиво потёр подбородок, глядя в сторону. Отправиться в турне с Ямагучи (и Тендо) и его веснушками – не меньше мечты, только вот родной дом связал руки и ноги детскими тёплыми воспоминаниями. Родители всегда были ему дороги. Променять и семью на звучание веснушек Тадаши? Звучит отчаянно. То, что надо. Ямагучи неожиданно вскочил со своего места, ринулся ближе и навис над опешившем Кеем, упираясь руками в его коленки. Их лица были на расстоянии одного аккорда – и Цукишима подумал, что мог бы взять его прямо сейчас. Именно аккорд, а не того, чья безразмерная футболка провисла, обнажая бесконечные ступени рельефных рёбер. Цукишима сглотнул и заставил себя посмотреть Ямагучи в возбуждённые глаза, перед этим, конечно, мазнув взглядом по веснушкам. – Нет, Цукки, ну ты только подумай! Мы бы столько могли объездить, выступить в стольких барах и разнести весть о нашей группе по всей стране! А если попадём на чей-нибудь концерт? Цукки, просто, чёрт возьми, представь: а что если удастся выступить на разогреве у Green Day? Ну что или кто тебя держит? Кого убить? – по мере его разгорячённой речи Тадаши перемещал руки всё выше и под конец остервенело сжимал жилистые плечи Цукишимы. Его глаза сочились решимостью, а губы – слюной и привлекательностью. Кей ухмыльнулся и резко притянул Ямагучи к себе, поместив одну руку на его взмокший затылок, а второй сжав воротник растянутой футболки. Это было вторым серьёзным открытием в Ямагучи: Цукишима тогда осознал, что целовать Ямагучи Тадаши – самое лучшее, трепетное и малиново-сердечное, что когда-либо случалось с ним. Цукишима и подумать не мог, что губы, которые время от времени поют Нирвану, на вкус окажутся слаще, чем горячий шоколад с зефиром, который так любил его брат. Поцелуй был мягким теплом, окутавшим тела и сердца осторожным объятием – нежнее, чем маминым. Цукишима целовал эти красные шершавые губы, слизывал светлое нефильтрованное и ненасытно проглатывал наслаждение. Ямагучи широко улыбнулся, заставляя язык упереться в ряд белоснежных зубов, и Кей ухмыльнулся, наконец оторвавшись. На его языке теперь постоянное послевкусие Тадаши (клубника и пиво), а на губах, тонких и розовых, – отпечаток чужих. – Теперь ничего. И убивать никого не надо. Пока, – Цукишима снова ухмыльнулся в своей манере, слегка отдышавшись. Ямагучи после этого сложило пополам от смеха. Его губы горели ярко-красным, а в уголках глаз стояли мелкие слезинки. – Сколько ты там терпел? Полгода? – отсмеявшись, спросил Тадаши и подмигнул. Цукишима поперхнулся чужим сердцебиением в своей глотке. Он знал?.. – Откуда ты?.. – начал Кей хрипло, случайно облизав губы. – Это неважно, Цукки! Собирайся, жду тебя завтра здесь в шесть утра с вещами, всеми деньгами и твоей никогда не существовавшей улыбкой! – Ямагучи пошёл на кухню, помахав ему своей костлявой рукой на прощание. Кей тихонько рассмеялся на выдохе, поднялся на свои скрипящие ноги, надел солнечные очки и направился на улицу, придумывая стратегию подавления семейной ссоры в родном доме.

***

Их поездка стала образом жизни, и возвращаться назад никто уже не хотел. Они ездили по городам, не задерживаясь в одном дольше, чем на два месяца, бездумно тратили деньги на алкоголь, траву и сигареты, давали концерты невменяемым людям в барах, пабах и трактирах и рассказывали о себе. Делали всё возможное, чтобы мир узнал о них, хотя, по большей части, никому это не нужно было. Тендо просто подсел на барабаны, как наркоман, а Цукишима ловил тембр голоса Тадаши гитарными струнами, и ничего им больше не нужно было. Как и Ямагучи. Потому что Ямагучи действительно просто пел. Срывал голосовые связки, скакал по сцене с микрофонной стойкой, улыбался в поцелуй с Цукишимой после каждого выступления и ловил со всего этого кайф. Кей видел счастливые прожектора в зелёных глазах каждую секунду этой жизни и осознавал, что Ямагучи нашёл себя. Нашёл своё существование, своих людей и свою душу. Цукишима улыбался чаще и уже ни к кому не ревновал нежно-хриплый голос, потому что знал: он принадлежит только ему глубокими пьяными ночами в старых мотелях. И тогда Цукишима впервые задался весьма логичным вопросом. – Тадаши, а почему ты не пишешь свои песни? – задумчиво пробормотал Кей, поглаживая тёмные волосы. Над ними возвышался полусгнивший посеревший потолок, снизу скрипела разваливающаяся деревянная кровать. Из приоткрытого окна ехидный ветер проникал в их номер и скользил лапищами по оголённым торсам. Нижняя часть была заботливо прикрыта белой простынёй – одной на двоих, как и всё в их жизни, начиная банальными сигаретой и банкой пива и заканчивая судьбой и веснушками. Цукишима давно уже присвоил их себе. – Свои?.. Хм, никогда не задумывался… Наверное, потому что другие уже описали в своих песнях все мои чувства. Мне больше нечего выносить на бумагу. Да и… честно говоря, когда я слушаю такие музыкальные шедевры, мне кажется, что лучше их уже невозможно придумать. Так что я счастлив просто иметь возможность петь чужие песни своим голосом, – Ямагучи улыбнулся и ласково потёрся щекой о бледную грудь. – Но ведь ещё никто не спел про твои веснушки… – снова пробурчал себе под нос Цукишима, всё ещё прожигая взглядом потолок. – О, Господи, ну что ж ты заладил с этими веснушками, а? – Тадаши вздохнул и привстал на локте, чтобы насмешливо заглянуть в чужие медовые глаза, – Ну веснушки и веснушки, что с того? Забудь про них. Кей вдруг перестал моргать. Он перевёл взгляд на лицо Ямагучи, пальцы сползли ниже и теперь очерчивали скулы. Большой палец на левой руке трепетно поглаживал щёку, глаза были прикованы к созвездиям на светлой коже, и Цукишима ничего не мог с собой поделать. – Ты знаешь, что я хотел взять их на аккорд с самого первого дня нашего знакомства? – хрипло прошептал он и заглянул в поросшие зеленью пруды. На поверхности весёлые улыбки, а на дне – такая неочевидная любовь. Скулы непривычно порозовели, акцентируя веснушки. Ямагучи стал похож на мак – такой же ядовитый и вызывающий привыкание. – Цукки, вот как в одном человеке может уживаться хмурый ворчун и такой романтик, ты мне скажи. – Тадаши прыснул смущённым хихиканьем, но к прикосновениям ластился. – Завоёвывай мир своими веснушками, – продолжал сыпать Цукишима. Кажется, ему заложило уши, – так громко кричали веснушки в этот раз – потому что слова Тадаши были полностью проигнорированы. Кажется, треклятое сердце рисовало свои автопортреты в его светлых глазах. – Та-ак, ладно, давай спать. Вставать через четыре часа, – Ямагучи выдохнул, оставил мимолётный поцелуй на чужих губах и лёг под бок, обнимая поперёк груди, – Сладких снов, Цукки. Цукишима подумал о Космосе, на глаз примерил на ночное небо созвездие веснушек Тадаши и закрыл глаза.

***

Так они на своём стареньком минивэне и ворвались в новый век, рассекая города. Их образ жизни не менялся на протяжении всех этих ярких двух лет, и Цукишима поглощал каждую эмоцию этого времени со зверским аппетитом. Хотелось быть вот так всегда – вне событий и вне места. Но с наступлением нового двухтысячного года что-то щёлкнуло внутри – не тоска по родному дому, а, скорее, уважение к нему, хотя его, кажется, вычеркнули оттуда с позором после того, как Кея два года назад и след простыл. Теперь он поддерживал связь только со старшим братом, который в младшем души не чаял. И в общем говоря, совесть перегрызла некоторые внутривенные провода, поэтому Цукишима в один день обрушил на друзей новость, что съездит на пару дней в родной город – навестить семью. Никто его останавливать, естественно, не стал. Тендо вообще никогда не возражал, Цукишима не помнит, чтобы этот странный парень когда-либо говорил слово «нет» добровольно. Ямагучи только заботливо поддержал Кея и пожелал решительной удачи. Ко всему прочему, они остановились в посёлке в пятидесяти километрах от их Родины, так что особой проблемы в том, чтобы Цукишима на два дня попал в детство, не было. Никто, кроме Цукишимы, всё равно не собирался заглядывать туда даже проездом. Слишком много ненужных воспоминаний, и ворошить их могилу было бы просто кощунством. На самом деле, эта сорока восьмичасовая поездка особо ничего ценного не дала Цукишиме. Да, у матери в глазах стояли слёзы. Да, отец сурово жевал запечённую индейку, и взгляд его – один сплошной семейный мемуар. Да, с братом они перекинулись парой-тройкой дежурных фраз, отрешённо рассматривая стены родного дома. Но Цукишима каждую секунду держал в мыслях, что душа его всё-таки пылилась на чужих веснушках, за пятьдесят километров отсюда, и беспокойно тряс ногой под столом. Последствия. Непоправимые последствия – вот то единственное, что принесла эта поездка. За те несколько дней отсутствия Цукишимы в тухлом номере их мотеля Ямагучи нашёл способ, как справляться. Кей до сих пор не может простить себе, что не заметил ни новой спортивной сумки, постоянно наполненной дешёвым обезболивающим, ни маленьких, но многочисленных точек (они вытеснили веснушки, чёрт их дери) на сгибах локтей. Точнее, заметил. Спустя полгода – в середине жаркого и безбашенного августа. Когда было уже слишком поздно. Это была, наверное, единственная их крупная ссора. И, собственно, последняя. Кажется, тогда даже Сатори отказался на предложение выпить вместе. Выступление проходило ординарно: всеми любимые песни, беспорядочные движения, пьяные крики толпы и типичный музыкальный экстаз. Ямагучи поднял вверх руку с микрофоном, заряжая толпу. Цукишима даже сейчас, спустя девять лет, помнит, как медленно и безнадёжно задирался рукав безразмерной клетчатой рубашки, обнажая бледно-серую кожу с россыпью бордовых вкраплений, чернеющих на его руке сигналами бедствия. Цукишима даже растерялся – вылетел в кювет на пару секунд и не заметил, как сбился со всеобщего ритма. Не заметила этого и обкуренная толпа, зато чётко уловил Ямагучи, нахмурился, но, кроме напряжённого взгляда, ничего не сказал. Кей не может сказать, что помнит, как они по-обычному попрощались с людьми в баре, но вот то, как он резко схватил Тадаши за его необычайно тонкое запястье, силой запихнул в ближайшую подсобку, наощупь врубил там приглушённый свет и прижал своё предплечье к его горлу, не позволяя сдвинуться, – вот это колорадским жуком выело весь его мозг после. Цукишима, не обращая внимания на слегка напуганное и недоверчивое выражение веснушек на чужом остром лице, грубо схватил клетчатый рукав и вздёрнул его наверх. Сильно сжав испорченную колотыми следами кожу, он со свирепым взглядом поднёс её к искренним, но уже слегка выцветшим, что ли, глазам. – Это что, блять, такое, Тадаши? – шипел он тихо, но так яростно, что Ямагучи, учуяв всегда мягкое «ши» в его имени, произнесённое с таким вселенским гневом, почувствовал, как вибрируют вены – струны расстроенной, сильно-сильно расстроенной гитары. – Спокойно, Цукки… – выдохнул Ямагучи, стараясь отрезвить мутные глаза напротив безэмоциональным взглядом, но Цукишима, видимо, совершенно был «вне себя», как это говорят. Всё его нутро было сосредоточено на бьющемся в конвульсиях сердце, кровавом и жгущемся. – Отвечай, Тадаши. Отвечай, чёрт тебя возьми, – и всё-таки голос Кея никогда не повышался. Просто не мог. Но Ямагучи предпочёл бы всё-таки истерические крики, а не это разочарованное рычание, вызывающее желание закопать самого себя в холодную-холодную могилу. Чем Тадаши в общем-то и занимался. – Ладно… Ладно, отойди. Я тебе расскажу, – Ямагучи снова шумно выдохнул, ощущая, как возвращается нарастающая головная боль: кончается действие обезболивающего. Когда Цукишима отступил на пол ненадёжных шага, Ямагучи напряжённо потёр лоб и снова поднял взгляд на иссохшие пустыни чужих глаз. Сердце боязливо сжалось, неготовое к изложению всей души и торжественному открытию Ящика Пандоры. Только бы не сейчас, только бы оттянуть момент… – Это началось полгода назад, в самом начале этого года. У меня просто… начала постоянно болеть голова, вот и всё. Ты в тот момент как раз уехал к семье, – на этот моменте что-то в горле у Цукишимы встало поперёк, – и я не знал, что вообще делать. Короче, это стало невозможно терпеть, и я начал пользоваться обезболом – самым дешёвым. Он помогал мало, но нужно было хоть что-то. Но потом я встретил одного чувака, который подогнал мне более действенный препарат… правда, он вводится внутривенно. Долгая история, но, да, он отдал мне его почти за гроши, ссылаясь на моё пение, оно ему нравилось… В общем, вот так. Ямагучи стоял, перебирал пальцами вязаный браслет и взглядом сверлил мерцающую лампочку под потолком. В глазах стояли оглушительные белые блики, голова реагировала на них и отзывалась пульсирующей болью, но Ямагучи не мог оторвать взгляд. Всегда хотел смотреть на свет. И не тот, что в конце тоннеля. Его сильные и умелые руки сейчас слабо и безнадёжно свисали по обе стороны его сгорбленного туловища. Цукишима отчаянно не верил ни одному сказанному слову. Всё, что вылетало из такого поганого в данный момент рта, казалось бредом, который дети шепчут в лихорадке. Они дети, – к тому же в лихорадке – а Ямагучи Тадаши взрослый, двадцати однолетний парень. Так какого, спрашивается, дьявола то, что произошло с ним, Цукишиме надо принять за правду? Кей отказывался признавать, что Ямагучи – его милый и всегда такой смышлёный Ямагучи – поступил настолько глупо и до смерти неправильно, что хотелось выть. – Эй… погоди, ты сам себя-то слышишь, Тадаши? – неверующе прохрипел Кей, сжав свои гитарные пальцы в массивные кулаки и подняв непонимающий (отказывающийся понимать*) взгляд пустынь, в которых наконец появились оазисы, на мерцающие в темноте веснушки под глубокими-глубокими болотами, – Ты же должен был записаться к врачу, сходить к врачу, пройти обследования… – Господи, о чём ты говоришь, Цукки? – Ямагучи раздражённо цыкнул и закатил глаза, – Качественное обследование слишком дорогое, мы бы в жизни не накопили столько с наших горе-концертов. Да и это просто головная боль, нет смысла идти к врачу или ещё куда… – Да ты, блять, заткнись с такими словами и переслушай себя, сукин сын, – Кей схватил чужие плечи и сжал их грубо – обращался не так, как с гитарой. Его брови не хмурились, а изгибались так, словно Цукишима был потерянным в своей злости псом и никак не мог найти выход, потому что каждая из красных дверей был заколочена свежими досками, – «Слишком дорогое»? «Просто головная боль»? Тадаши, речь, сука, о твоей жизни. Вопрос жизни и смерти. Понимаешь ты меня, нет? Какого хуя ты умалчивал? Все эти полгода, серьёзно… Тадаши, блять. Мы встречаемся, в конце-то концов. – Цукки, я… собирался рассказать… – начал совсем тихо и не так уверенно Ямагучи. Он никогда не задумывался об этом принятом своём решении, но сейчас, от слов Цукишимы, что-то в груди ошеломлённо приложило ладонь ко рту, сдерживая истеричное цунами: может, действительно следовало поступить по-другому? – Я запишу тебя на обследование в ближайшее время. – решительно сказал Цукишима и взялся за холодную дверную ручку, собираясь поставить точку в их самом неприятном разговоре. – …Что?! Цукки, ты в своём уме? У нас нет столько денег ведь! – Ямагучи растерянно возмутился, хватаясь за чужое плечо: не хотел оставлять всё так разрозненно и размыто – прям как твёрдая многолетняя земля после сильного ливня. – Я займу у брата. Это не обсуждается, Ямагучи. Всё уже, наигрался в молчанку. – Кей рвано сбросил с себя чужую руку и вышел из подсобки, оставляя дверь распахнутой. Громкий стук чего-то тяжёлого о пол заставил остановиться вместе с временем и воздухом в лёгких. Цукишима настороженно и медленно повернулся. – Блядство, – вырвалось у него мучительным выдохом, прежде чем он сорвался с места к лежащему на полу Тадаши.

***

Так они и оказались жарким и душным тридцатым августом в белоснежном кабинете молодого доктора с серьёзным и ни разу не обнадёживающем выражением лица. Ямагучи прошёл все необходимые обследования и теперь нервно теребил серебристое колечко на среднем пальце. Цукишима, напряжённо поджав губы, был рядом, но попыток поддержать или успокоить не предпринимал. Эти несколько дней с того злополучного обморока Ямагучи они не разговаривали. Находились в одной комнате, ели одну еду, репетировали одни песни, спали в одной кровати – всё без слов. Тадаши пытался что-то сказать, проложить между ними крепкий и надёжный деревянный мост, но оправдываться не хотелось. Цукишима же просто был слишком зол и сломлен, чтобы сказать что-то, что не «Какого вообще чёрта, Ямагучи, ты обесценил свою жизнь, ха?». У Цукишимы с того дня навсегда поселилось лёгкое чувство паники в лёгких: он мог проснуться посреди ночи, вскочить с постели и понять – что-то не так. Что-то нехорошее неумолимо грядёт, подкрадывается со спины, чтобы застать врасплох. Кей встревоженно оборачивается по кругу, пытаясь уловить это весомое «что-то», но тьма по-злодейски смеётся над ним и находится совсем в другом измерении, а дышит над ухом. Так близко, но так далеко. Белая кушетка резано скрипела под ними от каждого неловкого движения. Доктор напряжённо смотрел в экран своего компьютера, не спеша что-либо говорить. Сердца Тадаши и Кея тревожно бились в унисон, но ни взгляды, ни слова друг к другу не обращались. Больше не было той хрупкой нити, которая связывала красным потоком их души. Хотя оба верили, что её можно снова сплести. Но никто не учёл, что на это требуется время, которого каждому из них не хватит. – У меня очень плохие новости, – врач прерывисто выдохнул, повернулся на своём кожаном стуле к парням и сцепил руки в замок, – К сожалению… к сожалению, мы обнаружили у вас злокачественную опухоль головного мозга. Третьей степени… К сожалению, вы обратились слишком поздно. Мы не сможем ничего сделать… Цукишима испытал точно такое же чувство, как и несколько дней назад. Все эти слова, вся эта реальность и «правда» просто не могут быть таковыми. Всё это действительно жуткий и немного ранний розыгрыш на Хэллоуин, всё это – не больше, чем кошмарный сон, от которого он не может очнуться вот уже который день. Так думал Цукишима. И просто физически не мог заставить себя думать по-другому. – Нет… – сказал он, усмехаясь. Цукишима поднялся на негнущихся ногах, придерживаясь за металлический обжигающий бортик кушетки. Ямагучи на него не смотрел – он пустым взглядом прожигал дорогой дубовый стол. Он бы ни за что не поверил, что такой, как он, – обычный и невзрачный – может заболеть чем-то… таким. В голове не укладывалось ничего: ни то, что у него прям там сейчас прогрессирует наверняка уродливая опухоль, ни то, что он действительно умрёт (просто перестанет существовать здесь, на этой планете, в этой стране, рядом с Цукки), ни то, что… это действительно можно было предотвратить, если бы он обратился за помощью раньше, – Прошу прощения, но этого… этого просто не может быть. Ямагучи никогда бы не… – Мне жаль. Примите мои соболезнования, – твердил доктор дежурные фразы, глядя в пол, – ему тоже тяжело. Никто бы не поверил, глядя на веснушчатого светлого Ямагучи, что ему суждено умереть в двадцать один. – Нет, нет… Погодите. Вы разве не слышали, как он поёт? Такой голос просто не может… не может ум… – кажется, Цукишима начал сходить с ума. Он бы охотно поверил, если бы это у него в мозге была злорадная такая опухоль, потому что голова действительно кружилась в тот момент. Однако у Кея опухоль была всего одна – совсем не злокачественная, нет, совершенно светлая, улыбчивая и добродушно-ласковая. И она сейчас, забрав документы со стола и стиснув зубы, вывела его из кабинета, стискивая худощавыми пальцами рукав его чёрной кожанки. Они снова не перекинулись ни словом, ни звуком, ни всхлипом по дороге к машине. Там сидел Тендо, выполняющий роль шофёра, и курил свою папиросу, не обращая совершенно никакого внимания на разбитые фарфоровые маски на чужих лицах. Когда оба уселись на задние сиденья, отвернули свои глаза к противоположным друг от друга окнам, Сатори тихо завёл машину, включил негромко радио и двинулся в молчаливый путь. Сегодня по радио играла Guns n’ roses – Since I don’t have you, что Цукишима старательно игнорировал. Панк-рок ещё жив, так с чего бы не играть его по радио? «And I don’t have anything Since I don’t have you…» Как только машина неспешно притормозила возле старенького мотеля, Ямагучи странно-шумно выдохнул и вылетел из салона, чуть ли не бегом направляясь в номер. Голова гудела всеми любимыми песнями, которые в его отравленных мозгах превратились в сплошную отвратительную оргию, высушенный асфальт улетал из-под ног, ходил ходуном в его глазах, и Ямагучи спотыкался о каждый маленький камешек. Какая-то совсем новая, острая пронзительная боль прошибла его лоб, и Тадаши отчаянно зарычал, но движения своего не прекратил. Хотелось запереться, вколоть обезболивающее и ещё раз уложить в голове всё услышанное за сегодняшний день. – Ямагучи! – кричал Цукишима негромко. Он не мог позволить говорить его имя на повышенных тонах, нет. Точно не сейчас. Цукишима выбежал из машины вслед за ним, позорно споткнувшись о порог автомобиля и забыв закрыть дверь. Сатори не веселился – он просто курил очередную папиросу, – Тадаши, – звал Кей. Друг за другом они ввалились в шаткое здание мотеля под недовольный и презрительный взгляд шестидесятилетней вахтёрши. Цукишима не замечал ни её, ни жалобный скрип старой деревянной двери – перед ним маячила спина, хрупкая и сгорбленная. Цукишиме казалось, что он вот-вот, уже сейчас дотронется до выпирающих бугров чужого позвонка, но потом Ямагучи опять взлетал на несколько ступеней выше, отрывался всё дальше, и Кей вдруг чувствует отдышку, хотя с физической подготовкой у него всё всегда было отлично, – Тадаши… – когда они мановением смертельного торнадо влетают в их номер, Цукишиме удаётся зацепиться за тонкий, безымянный и самый любимый его палец. Кольцо, – серебристое кольцо в виде тернового венца, купленное на блошином рынке около шести месяцев назад, – за которое по случайности схватился Цукишима, с лёгкостью слетает, остаётся на подушечках его пальцев, и Ямагучи скрывается за дверью грязно-коричневой ванны. Теперь их отделяют два насмешливо-нервных щелчка. Кей растерянно смотрит на колючее кольцо в своих руках и вспоминает, что оно Тадаши всегда было впору. – Ямагучи… Цукишима безнадёжно подёргал хилую металлическую ручку и выдохнул. Чёрное и склизкое осознание безрадостного будущего теперь улыбалось во все свои тридцать два заточенных клыка, скользило острыми когтями по его мраморным ключицам и крепко, собственнически обнимало. То, что раньше казалось далёким и несуществующим, теперь держало его сердце в своих шершавых и грубых руках. То, что раньше было близко, под боком, хранилось в драгоценной шкатулке за грудной клеткой, теперь издало два издевательских щелчка и скрылось за деревянным прямоугольником. Исчезло. Цукишима его не слышал, не видел и не чувствовал, поэтому прислушивался к шиповому кусту паники, стремительно разрастающемуся внутри пустой бархатной шкатулки. – Мне не жаль, Цукки, – твёрдо сказал Ямагучи, глядя на себя в зеркало. Он убеждал себя. Смотрел на размазавшийся чёрный карандаш под глазами, на веснушки, подведённые любовью Кея, на точечные шрамы на руках – и пытался убедиться, что это не стоило того, чтобы обратиться за помощью. Ямагучи любил свой голос и предпочёл бы жить для него и за него, но пытался вбить себе в голову, что он ничего не стоит. Ямагучи не хотел сожалеть. Так было бы ещё тяжелее: зная, что можно было спасти свою жизнь. И другую жизнь за одно – ту, что пыталась нащупать его сквозь плотное деревянное полотно двери, – Я не буду сожалеть о том, что сделал… Ладно? Цукишима шатко выдохнул и скрипнул зубами. «Ладно». Конечно, Ямагучи, без проблем. Тебе и твоим шальным веснушкам всё можно. – Просто, Тадаши… почему? – Кей чувствовал, как оглушительно громко и непозволительно больно открывается и закрывается внутри крышка шкатулки из-за дикого сквозняка, – Что мешало… – Ты наверняка хотел спросить: «Неужели моей любви недостаточно, чтобы спасти тебя» или что-то в этом роде, да, Цукки? – кто-то по ту сторону горько усмехнулся (Кей не верил, что это был Ямагучи) и сел на холодный белый плиточный пол, подпирая своей спиной тяжёлую баррикаду, разделяющую две музыкальные судьбы. Цукишима болезненно ощутил, как шкатулку кто-то раздражённо пнул, и вяло прислонился к двери со своей стороны, скатившись по ней вниз. Глаза упрямо закрывались, но ресницы трепетно дрожали, – Я люблю тебя, Цукки. И ты знаешь это. Но… – Больше меня ты любишь панк-рок, да? – Цукишима дрожащими руками положил поцарапанную шкатулку под гидравлический пресс, готовясь нажать кнопку пуска. – …И это ты знаешь тоже, – Тадаши улыбнулся мягко, но Кей не видел. Кею холодно, потому что веснушки-светлячки спрятались. Потому что сильнее, чем веснушки-светлячки, в этом мире его не согревает ничего, даже самое знойное солнце, – Я не мог предать музыку. Отдать хуеву тучу лет и денег на лечение – это скучно и ужасно по-человечески. Это стрёмно, Цукки. Я не хочу быть, как все. – Да причём здесь это… Речь шла лишь о том, чтобы вытянуть тебя из этой херни. А, переборов её, ты бы снова мог петь… – Суть даже не в пении, Цукки, – Ямагучи зачем-то снова усмехнулся и, скорее всего, захотел покрутить кольцо на своём пальце – Кей это знал. Цукишима нахмурился, сжал колючее кольцо в кулак и зашвырнул куда-то вглубь комнаты, – а в образе жизни. Я вряд ли стал бы самим собой, пройдя лечение… Лучше уж умереть, чем потерять личность. «Лучше уж умереть». Да, Цукишиме, наверное, тоже лучше умереть, хотя его никто не спрашивал, чего он хочет. Его просто поставили перед уродским и совершенно не привлекательным фактом, что совсем скоро он действительно лишится «своей» личности, что он ничего не сможет с этим поделать и что он единственный, кто вообще будет о чём-то сожалеть. Совсем скоро, через какие-то мгновенные два месяца, будет ёмкое и чернеющее «ничего» вместо сердца в его груди. Когтистая тьма будет пожирать его орган, ухмыляясь и чавкая. Гидравлический пресс за несколько секунд раздавил добротную металлическую шкатулку лёгким нажатием механизма. Очки – дорогие брендовые очки, которые Кей получил в подарок от брата полгода назад, – о стену разбились на десятки острых веснушек. – На самом деле, Цукки, я не очень хочу умирать… Столько песен не спето, действительно, – Цукишима шумно, глубоко и рвано вдохнул, сгибаясь пополам. Кожанка скрипела под его пальцами с левой стороны. Шкатулка уже изничтожена почти до микроскопических частиц, но что-то всё ещё ноет… – Но, раз уж так получается… Сдержи обещание, ладно? Когда я… когда меня не станет, не расходитесь с Тендо. Соберите группу, можете, например, взять отдельно певца, отдельно гитариста… О, и клавишника можно, или какие сейчас инструменты популярны? В общем, не распадайтесь. И название не меняйте, хорошо? Цукишима слушал, заслушивался, смотрел на многовековую пыль в чёрном углу и снова слушал. Забавно, что Ямагучи действительно просит, а не приказывает. Задаёт вопрос: «Хорошо?» Как будто Кей мог ответить несогласием. А что бы он сказал? Что для него группа существовала, только пока существовал голос Ямагучи? Что для него «Tense is now» – это уже «Tense is past», потому что голос Ямагучи тоже остался где-то в этом мерзком и коротком «past»? Что для Цукишимы Кея не существует панк-рока без голоса Ямагучи Тадаши? П-ф, бред. – Ладно. Как скажешь, – еле слышно прохрипел Цукишима. Не было ни сил, ни желания снова о чём-то спорить, что-то доказывать такому законченному панку, как Ямагучи. Хотелось просто любить, на самом деле, – вечно и беспечно. И не сковывать себя никакими «tenses». – Цукки… – залепетал Тадаши как-то в особенности нежно и ласково, снова вдыхая в Кея кислород, а не углекислый газ. Цукишима закашлялся, чувствуя непривычную свежесть в гортани, – Я вспомнил тот наш разговор насчёт того, почему я не пишу свои песни. Тогда я сказал, что все мои чувства уже были выражены в произведениях других певцов, но сейчас… я понимаю, что не знаю ни одной хорошей песни, которая описала бы всё, что творится со мной, – Тадаши прервался на мгновение. Тонкая деревянная преграда не могла скрыть звук его прерывистого и какого-то уязвимого дыхания, – Я не думаю, что смогу написать что-то стоящее, что понравилось бы мне и остальным, так что… Я вернусь к тебе через какое-то время. В виде песни. Я не могу сказать, что это будет за жанр или что там будут за слова, но… Верь мне. Я найду тебя, и ты, услышав эту песню, сразу поймёшь, что это я. В ушах звенело барабанными тарелками Тендо. Цукишима, неоднократно оступаясь, встал, опираясь о хилую дверную ручку. В его горле Атакама, а в глазах Патагон. Он несколько раз проводит по лицу и рывками выдыхает, удерживая равновесие. Никаких водоёмов в пустынях. – Ладно… Ладно, я понял, – хрипло прошептал он, словно чёрные когтистые лапищи уже злорадно сжимали его шею, вдавливая кадык внутрь, – Я буду ждать. Они снова замолчали. Кей, решительно дав пощёчину тёмной твари в своём воображении, раскрыл глаза и обратился к деревянной двери. Точнее к тому, кто потенциально был за ней. – Хочешь знать правду? Мне так и не понравился панк-рок. Я люблю тебя, твой голос и то, как прекрасно можно было взять на аккорд твои веснушки. Это единственная причина, по которой я был в этой группе эти два года, – твёрдо обронил Цукишима и ушёл на улицу тяжёлыми шагами. Ямагучи грязно ругнулся, снёс зеркало вместе со своим отражением разъярённым ударом и в одежде залез в ванную, включив ледяную воду.

***

Два с половиной месяца прошли так скомкано, что Цукишима сомневался, дышал ли он в это время вообще. За эти месяцы Цукишима понял, что нет ничего ужаснее, чем всепоглощающее ожидание неизвестности, потому что отсутствие Ямагучи в его жизни было действительно неизведанным. За эти два месяца Цукишима ни разу не спал «хорошо», как это понимают все остальные люди. Стабильно в ярко-зелёные 02:10 на электронных прикроватных часах он невольно вскакивал, словно что-то тревожное и паническое хватало его за грудки и рывком тянуло вверх, крича при этом: «Уже совсем скоро, как ты не понимаешь! Как ты можешь спать! Не спи, чёрт дери, ты ведь пропустишь самое главное!» Цукишима проверял тихое сердцебиение рядом и приглушённое свечение ночных веснушек-сверчков, выдыхал испуганным дрожащим голосом, а затем шёл на кухню, открывал окно на распашку, заваривал горький тошнотворный кофе, закуривал сигарету и обессиленно смотрел на ночную улицу, на звёздное небо и на тёмно-зелёные листья, которые встревоженно дрожали под действием холодного северного ветра. Под действием чужих неаккуратных слов и действий дрожало его сердце. Цукишима всё ещё не верил в существование такой реальности, где не существует Ямагучи, его голоса и его веснушек. Он бы никогда не поверил. Он верил только в тринадцатое ноября – в тот день, когда они первый раз встретились. И этот день снова наступил, спустя три года. Тринадцатое ноября двухтысячного года пришло к ним теми же проливным дождём и глубокими лужами, в которые проваливаются кожаные берцы. Этой ночью они снова оказались в грязном тухлом баре, но в этот раз – чтобы выступить, а не знакомиться. Этой ночью Цукишима познакомился с другим, самым переломным и ломающим событием в его жизни. Они выступали в этот раз безупречно. Цукишима чувствовал, как уверенно скользят пальцы по струнам; слышал, как пускает себе по венам звучание барабанов Тендо и не сбивается с ритма, как чисто поёт Тадаши сегодня, как доводит каждую ноту и песню до логического конца. Кей улыбался – такие выступления хранились у него в драгоценном отделе, глубоко в сердце, и он время от времени воспроизводил их в памяти. Кей любил такие выступления. Кей ради них жил. Но ради этого хотелось умереть. Публика ликовала, Ямагучи широко и ярко улыбался, веснушки беспорядочно плясали на его весёлых щеках. Цукишима любовался – любовался так, как делал это на их первой репетиции. Цукишима впитывал в себя этот таинственный силуэт Тадаши, запрокинувшего голову наверх, срывающего свои последние голосовые связки. Со всех сторон светили жёлто-лиловые прожектора, но глаза Кея блестели самым ярким золотым, потому что там всегда отражался Ямагучи. Ямагучи допел Blink-182 – Adam’s song. Тадаши был особенно прекрасен тогда. Цукишима помнит: он говорил, что это его почти любимая песня. Как Ямагучи покачнулся, неловко переминаясь с носка на пятку, Цукишима помнит тоже. И как Ямагучи роняет микрофон, как прикладывает трясущиеся пальцы к вискам, как микрофон издаёт противный писклявый звук, который лезвиями полощет по тонкости барабанных перепонок и плотности красного сердца. Цукишима всё это помнит. Он никогда бы не забыл, как его любимая «Тайо» неосторожно упала на деревянный сгнивший паркет вместе с его любимым Тадаши. Цукишима снял дешёвые пластиковые очки и мелкими несмелыми шагами подошёл к телу. К телу, содержащему в себе самую дорогую душу в мире. Цукишима не мог чувствовать, не мог двигаться, не мог больше существовать. Цукишима только смотрел в чужие счастливые глаза, на стремительно угасающие веснушки, на слабую полуулыбку из бледных иссохших губ. Цукишима не слышал того голоса, что был его путеводной звездой несколько секунд ранее, и терялся. Он не знал, что надо сделать, что предпринять, потому что всегда умел только играть на гитаре и любить Ямагучи. Ему никогда не надо было большего в жизни. Грудь его вздымалась медленно, вымученно и безжизненно. Наверняка лёгкие больше не чувствуют того свежего кислорода, необходимого каждому человеку, но Цукишима мог бы без него прожить, он знает – ему бы только поющего Ямагучи рядом. Но у Ямагучи сердце, кажется, засыпало. Крепким и горьким-горьким сном. Убаюканное драйвом панк-рока и любовью. В улыбке Ямагучи сейчас столько тепла, интимности и розового детства, что Цукишима чувствовал чёрную ведьму, сидящую на его рёбрах и гнилым ногтем царапающую его вены и артерии. Ямагучи пытался что-то прохрипеть так, как делают это главные герои в крутых боевиках, и Кей осторожно присел на колени, одной рукой поглаживая его щёку. Вторая в панике потянулась к сердцебиению. По привычке. Оно было непривычно слабым и совершенно невесомым. – Цукки, ты… – шептал Тадаши. Цукишима наклонился ближе и ниже, чтобы болезненный голос достигал его уха. Цукишима не знал, что Ямагучи может звучать… так, – Не забывай мой голос… ладно? У Цукишимы не было больше той хрупкой шкатулки внутри. Теперь там был воздвигнут вечный плеер, в точности воспроизводящий голос Тадаши. И плеер этот всё равно болел. Ныл фантомной болью, хотя был совсем новым. – Ни за что, Тадаши, слышишь? – Кей отвечал шёпотом, судорожно сжимая чужую грудь, в которой громкость убавили на минимум. Кей дрожал, потому что сердцебиения будто и не было вовсе. Он прислонился ухом к застывшим рёбрам, но всё тщетно. Его глаза разбегались от незнания, но всё время возвращались к веснушкам. Чёрным веснушкам, которые перестали танцевать, светить и звучать. Цукишима не верил. Да будь он, блять, проклят, если всё происходящее – правда. Цукишима хотел провести своими остывшими ладонями по всему его телу, хотел потрогать всё ещё румяные и мягкие щёки, хотел вдохнуть пальцами жизнь в сердце и веснушки, но не мог пошевелиться. Он растерянно смотрел в опустевшие и выцветшие глаза и пытался сделать хоть что-то. У него не получалось ничего. С тринадцатого ноября двухтысячного года у Цукишимы Кея толком ничего не получалось, – Слышишь ведь, Тадаши? Взгляд метнулся к окну. Ливень прекратился, небо неспешно очищалось, сбрасывая с себя бремя тёмных тоскливых туч. Ветер гнал их в его, Цукишимы, сторону. И они поселятся в его обездоленной грудной клетке, как только он обнаружит покрытое пылью кольцо в виде тернового венца под кроватью их номера в том самом мотеле.

***

Цукишима не смирился. Нет, он бы ни за что не смог. Пластиковый плеер всё ещё работал в его груди, голосом Ямагучи напевая ему колыбельные по ночам и будильники по утрам. Цукишима никогда не надевал наушники, потому что всегда Ямагучи напевал ему что-нибудь на ухо. Это был нежный и весёлый шёпот, на который хотелось обернуться с надеждой в глазах и обнаружить именно его, а не какого-то незнакомого прохожего, который бросит косой недоверчивый взгляд и сделает шаг в сторону от греха подальше. И Цукишима выдыхал сквозь сцепленные зубы, сжимал кулаки, хмурился, но продолжал идти вперёд. Он бы никогда не нарушил своё обещание, тем более то, которое дал Ямагучи. Цукишима не бросил группу. Да, немного пострадал. Да, долгое время не мог видеть то, что связывало их с Тадаши (мир, который они оба видели своими глазами), не мог слушать и слышать панк-рок, потому что этот жанр умер ещё тринадцатого ноября, девять лет тому назад. Да, чуть не загнулся от беспробудного запоя. Но после того, как одной пасмурной ночью к нему во сне пришёл Ямагучи, милейше нахмурил свои тонкие брови, закусил кольцо на своей губе и пригрозил своим пальцем, после этого Цукишима понял, что надо вставать – колени уж совсем стёрлись в кровь. Той ночью Цукишима в первый раз улыбнулся. Спустя три недели после злосчастного тринадцатого ноября. А потом они с Тендо познакомились с двумя сдуревшими парнями – Бокуто Котаро и Куроо Тецуро – вокалистом и гитаристом их группы «Tense is now», соответственно. Они довольно быстро сыгрались и спелись. Цукишима всё также профессионально выполнял свои обязанности, безупречно перебирал пальцами по струнам своей бас-гитары, но во всём этом больше не было его души. Зато было желание Ямагучи, которое сильнее всего на этом свете. Единственным желанием Цукишимы было – никакого панк-рока. И все уважительно его соблюдали. Теперь они мелькали в заголовках газет как «Новая восходящая ню-метал группа двухтысячных «Tense is now»! Особенно привлекает внимание голос Бокуто Котаро!..» Цукишима усмехается и затягивается тяжёлым ментоловым дымом. Голос Бокуто – это не голос «Tense is now». Ямагучи наверняка сидит на одной из дождливых туч и заливается смехом, держась за живот. Ямагучи заливается смехом, а Кей – виски и чем-то подсоленным. И выходит на сцену. Его игра беспрекословна, ему нравится ню-метал. Но ещё больше ему нравится Тадаши. Однажды Куроо каким-то образом удаётся откопать четыре билета на концерт культовой группы Green Day. Цукишима помнит их. Помнит, как упивался ими Ямагучи, как чувствовал каждую песню и как вкладывал каждый оттенок своего голоса, чтобы спеть их на сцене очередного бара. Так что Цукишима хмурится и отрицательно качает головой. Он не пойдёт. Ни за что. Слишком долго зарастало, чтобы беззаботно бороздить шрамы песнями из прошлого. «Да ладно тебе, Цукки, не парься!», – Бокуто тогда закинул свою тяжелую руку ему на плечи, как будто там не хватало груза, и весело не уследил за словами. Кей поморщился. Бокуто не мог, будучи вокалистом, к тому же звать его так. Нельзя. Просто непозволительно. Цукишима чувствовал себя предателем, – «Они давно уж не панк-рок играют, а там… Куроо, что они там играют?.. А, да, точно! Альтернативу, во!» Цукишима совершенно не был уверен. И тогда ему снова приснился Ямагучи, с родными улыбчивыми веснушками на лице уговаривающий его пойти на этот концерт. На следующий день Цукишима напряжённо выдохнул и выдернул билет из чужих рук. В груди зародилось сладостно тянущее предчувствие. И вот, концерт на открытом воздухе. Цукишима стоит где-то в середине визжащей толпы, справа бесятся пьяные Бокуто и Куроо, сзади ошалело прыгает обкуренный Тендо. Цукишима хмурится, скрещивает руки на груди, прожигает взглядом Билли Джо Армстронга и ждёт. Он тысячу раз слышал и Basket case, и Brain stew, да и When I come around постоянно на слуху. Руки всё ещё недоверчиво сцеплены на груди. Не мог же Ямагучи спустя девять чёртовых лет прийти к нему с такой знакомой и любимой улыбкой ради какого-то концерта какой-то группы, песни которой девять лет назад он знал наизусть? Песни которой девять лет назад Тадаши пел ему на сценах задрипанных баров? – Ну, ребят, последняя песня на сегодня, – отдышавшись, сказал Армстронг с какой-то невероятно грустной полуулыбкой на своих губах. Цукишима насторожился, – Эту песню мы ещё не играли вживую, она совсем новая. Last night on earth. Зал печально загудел, доставая свои фонарики, на улице смеркалось. Цукишима огляделся. Что ещё за Last night on earth?.. – Да бли-и-ин, всё же нормально шло! – расстроенно заныл Бокуто, пробираясь к выходу, – К чёрту, я эту хуйню грустную слушать не буду! У меня слишком хорошее настроение. За ним, хмыкнув, увязался Куроо. Тендо похлопал его по плечу. – Что-то мне подсказывает, что это именно он, – хрипло и непривычно серьёзно сказал Сатори на ухо и тоже побрёл к выходу, разрешая побыть наедине, – Мы с парнями будем на улице. Цукишима неуверенно кивнул. Кажется, последний раз так растерян он был только девять лет назад, в одном тухлом баре, когда… А потом Армстронг запел. Цукишима никогда не читал, не слышал, чтобы описывали то, что сейчас возилось в его груди. Цукишима никогда не думал, что такое вообще можно ощутить. Цукишима боялся дышать, боялся спугнуть это наваждение, боялся, что это фантомное чувство пропадёт. В груди неожиданно стало тепло, стало так наполнено, будто на место выжженной тёмно-зелёной дыры кто-то добродушный вставил недостающую деталь. Будто вместо некачественного пластикового плеера вернули ту драгоценную шкатулку, которая пела ему голосом Тадаши. Цукишима чувствовал, как новое сердце приживается на старом месте. Оно сразу же забилось чаще, оно было таким живым, таким родным и знакомым, что просто кружилась голова. Цукишима аккуратно снял очки и медленно провёл рукой по глазам, по щиплющему носу, по шершавым губам. Его выдох был дрожащим и каким-то слишком уж высоким. Его глаза расширились, а брови надломились. Чёрная подлая тварь сожжена дотла. Она больше не сидит на его плечах, кокетливо свесив ноги. Ямагучи вернулся. Как и обещал. Вернулся спустя девять чёртовых лет потерянности в себе, в людях, в будущем и в жизни. Теперь у Цукишимы снова есть Тадаши. Цукишима знает, что новая шкатулка будет играть эту песню непрерывно. «My beating heart belongs to you I walked for miles ‘til I found you I’m here to honor you If lose everything in the fire Did I ever make it through?» Армстронг замолчал, фортепиано доводило песню до завершения. Цукишима вдруг вытащил свой раскладывающийся телефон и посмотрел на дату. Тринадцатое ноября две тысячи девятого года. Редкие капли упали с неба, коснувшись рукавов его кожанки. Фонари зрителей погасли. Армстронг объявил о завершении концерта. Тучи теперь изнывали навзрыд. Цукишима тоже.