Если её жених немедленно умрёт, технически это можно засчитать за «любить всю жизнь только меня одну»

      «Я не забуду. Я никогда Вас не забуду!» Когда-то давно он с такой привычной ему уверенностью дал это обещание, и даже не догадывался, как обернётся после его жизнь. Наивный молодой дурак. Даже думать об этом теперь было больно. Кто-то рядом закричал. Хуа Чэн услышал краем уха журчание воды, гул падения камней, а единственный его глаз ослепил ярчайший свет. Нет, подумал Хуа Чэн, пожалуйста, только не это! — Какая сила! — гул медленно превратился в сознании жмурившегося Хуа Чэна в полноценную речь. — Кто же это?! Дайте посмотреть! Какая сила. От дворца Цзиншуй отваливается стена! Притворюсь мёртвым, подумал Хуа Чэн и ещё сильнее зажмурил единственный глаз. Ему повезло, что при всём ажиотаже, трусливые небесные чиновники не решались подходить ближе или хотя бы пытаться помочь, поэтому те только увеличивали громкость пересудов, начиная всё больше ругать новоприбывшего за вызванный им хаос, а не восхищаться его силой. Вот вечно тут всё так, сборище гремучих змей, какие идиоты им вообще храмы строят, всё не унимался Хуа Чэн, а от поднявшегося возмущённого гула у него уже ухо начало закладывать, ещё и тело начало остывать — он медленно погружался в воду, хотя с места не двигался и не хотел даже разбираться с этим. Все стихли в один миг, но радости это не принесло. Нет, только не он, мысленно простонал Хуа Чэн, скажите, что все замолкли не из-за его появления. Так же резко, как и возникла, тишина разрушилась извинениями и торопливыми шагами, если не бегом, и когда всё снова стихло, Хуа Чэн открыл глаз и увидел сидящего рядом с ним молодого мужчину, тонкого, безмерно печального. Но это хотя бы был не дагэ. — Дицзюнь знает о Вашем вознесении, господин, и просит навестить его во дворце Шэньу, — проговорил мужчина, заставляя Хуа Чэна простонать уже вслух. — Ладно, — Хуа Чэн опёрся на руки, а затем и вовсе встал, даже не пытаясь отряхнуться от грязи, в которой валялся. Он осмотрелся: упал, как метущая звезда, разломал брусчатку главной улицы, заставил стену ближайшего дворца пойти трещиной, так ещё и задел канал, отчего вода перемешалась с камнями и пылью в получившемся кратере и окончательно испачкала одежду Хуа Чэна, которая и до этого не отличалась чистотой и опрятностью. А этот мужчина, что примечательно, был одет слишком по-простому, не как обычные небесные чиновники, чем частично привлёк внимание Хуа Чэна, но не сказать, что сильно. Редко кто не прикрывал таоку, помнится не только восемьсот лет назад, но и до сих пор самого Хуа Чэна осуждали за вырезы на его халате и за его длину. — Вам стоит пройти в Ваш дворец и сменить наряд, господин Хуа, а потом я провожу Вас… — Какой дворец? — с непонимание уточнил Хуа Чэн и возмутился тем, что его мало того, что хотят заставить встретиться с дагэ, так ещё и выглядеть для этого он должен «подобающе». Да в юнъаньском гробу он видел это «подобающе»! — Цзилэфан, господин, — на ещё более непонимающий взгляд Хуа Чэна он тяжело вздохнул и всё же пояснил: — Дицзюнь выделяет часть заслуг на его содержание каждый месяц. Хуа Чэн лишь поморщился. При случае нужно будет побыстрее с дагэ за эту ненужную щедрость расплатиться, ведь собственных заслуг у него хватало, и побыстрее обратно вернуться в наземный мир, потому что время, потраченное на очередное ненужное вознесение уже было потеряно, и срочно нужно было компенсировать его чем-то полезным. Копанием юнъаньской земли, например. — Ты новый литератор? — уточнил Хуа Чэн, когда понял, что разрушил не только ограждение канала, аллею, и стену чьего-то дворца — либо повелителя воды, либо дождя, — но и тряской пошатнул другие дворцы. Навскидку он уже должен был пять-шесть миллионов заслуг разным людям, но подобные подсчёты легче давались Богам Литературы. — Нет, господин, — мужчина снова тяжело выдохнул, но уже как-то горько. Хуа Чэн сразу подумал, что у него часто подобное спрашивают. — Я покровитель Запада, Оуюэ-чжэньцзюнь. Нам не довелось познакомиться, я вознесся чуть позже Вашего изгнания. — О, — только и смог выдать Хуа Чэн. Он впервые видел Бога Войны, который выглядел как щуплый подросток, не носил доспехов, а из оружия при себе имел разве что злой взгляд. Но теперь в голове появился другой вопрос. — А почему тогда дагэ послал тебя со мной возиться? У него совсем голова отлетела? После того, как Хуа Чэну рассказали, кто же стоит перед ним, ему следовало бы обращаться к Богу Войны Запада по его титулу, но Хуа Чэн никого и никогда не называл так. Он небожителей в принципе не уважал, а иногда даже по именам не называл! Покровитель Востока у него, например, всё ещё обозначался Гаофушуай — если его, конечно, не сменил какой-то молодняк, — а южного покровителя он звал Цзюйян или Янян-эр — и в этот момент его всегда кто-то затыкал. На небесах его хорошо знали, поэтому все ненавидели, но он так перепачкался в земле за последние лет тридцать нахождения под песком, что его красные одежды давно покрылись десятком слоёв грязи, а кожаную повязку закрыли спутавшиеся волосы, вот никто из зевак-небожителей и не узнал его. — Можешь не провожать меня, я и сам дойду до дагэ, да и путь до своего дворца я тоже не забыл, а у покровителей Запада должно быть много работы, — как можно быстрее выдал Хуа Чэн, чтобы отвязаться от ненужной компании. — Давай, прощай. — С чего Вы решили, что мы больше не увидимся? — сказал ему в спину этот… Хуа Чэн подумал, что логично назвать его Куйлэй, а потом решил как-то выведать у дагэ, из Баньюэ ли его новый божок войны. Ах, эти небожители такие непосредственные, когда вознеслись не так давно! — Потому что меня изгонят отсюда к концу дня, а в следующий раз покровителем Запада, скорее всего, уже будет кто-то другой, — Хуа Чэн улыбнулся злобно, так до конца и не повернувшись к новому знакомому, и пошёл дальше, уже говоря больше себе под нос, чем кому-либо. — Если даже я когда-то был покровителем Юго-запада… Какую только шваль не делают небожителями иногда… *** Хуа Чэн на Небесах считался живой насмешкой и был самой ненавидимой персоной, даже хуже Опухолей. Пока остальные самосовершенствовались, давали какие-то обеты, соблюдали аскезы и старались сделаться лучше, Хуа Чэн был простым оборванцем, который чудом вознёсся в относительно молодые годы. По легенде, которую постоянно ставили бродячие артисты в своих представлениях, он был рождён под несчастливой звездой и стал главной грозой своих противников на войне — одно его появление на поле боя означало неудачу. Но, что удивительно, если поначалу все считали, что беды должны быть направлены на союзников юнца, то позже заметили, что именно враги его страдают сильнее. Фраза, которая часто висела на табличках его храмов гласила: «Беда преследует тех, кого я ненавижу. А ненавижу я весь белый свет». От Бога Войны у Хуа Чэна по итогу было чисто символическое название, и вскоре его начали славить скорее как Повелителя новой Стихии. Прихожане так его и прозвали — Нушичэн. В его храмах ежедневно они тысячами тысяч молились о том, чтобы их враги закончили как можно дурнее: правители просили засух в соседние королевства, женщины травили соперниц за сердце мужчины или же просили мужского недуга попросту обесчестившим их негодяям, чиновники хотели краха своих сослуживцев, а торговцы — смерти конкурентов. И пусть Хуа Чэна изгнали с Небес, и он не выполнял своей работы, не помогал людям, не отвечал на их молитвы, злой рок в мире всегда присутствовал, с людьми так или иначе случалось что-то плохое, и прихожане продолжали верить в силу мстительного бога. Всё это о себе Хуа Чэн знал из бытия небесным чиновником, да из людских сказок. Когда он вознёсся, он не помнил ничего, даже своего имени, чем поначалу вызывал насмешки, которые потом превратились в ядовитое отвращение, стоило небожителям столкнуться с его надменным характером. Он ничего не помнил, кроме… «Я не забуду». Кроме своего Бога.