Дитя Песков

— Твоя решимость достойна внимания богов. Багровое солнце кровоточащим грузным телом повисло над горизонтом, окутывая пустыню в раскаленное золото. Обожженные утесы и грозная безжизненность плыли вдали в колебаниях горячего воздуха, мешаясь на линии сплава песков и небес, раскинутых в голубизне эмали античных ваз, в тонкую и едва уловимую взором дымку. Дилюк, помедлив взглядом над медью дюн, от редких теней в их извилистых складках, обернулся на сухой и хриплый голос, сталкиваясь глазами с обветренным лицом, покрытым сетью морщин. Ану, подошедший неслышно, криво улыбнулся, поправляя янтарную куфию. Полы его бурнуса подхватили ветер, оранжевыми всполохами объяв тело. — Если долго смотреть вдаль, пустыня заговорит с тобой и откроет истину, — молвил он, прищурившись. Голос его каскадом упал в песчаную немоту. — Быть может, ты даже увидишь в ней то, что видел твой отец. Дилюк хмыкнул, прикрывая глаза и под веками пряча отражения бескрайнего жара и пыльных волн. Среди песков они провели уже месяц, и за столь долгое время он успел уяснить, что его проводник всегда говорил загадками, нередко проливая чересчур много слов не по делу, и пытаться выловить из фраз крупицы смысла в большинстве случаев было задачей бессмысленной. Это было особенностью всех, рожденных здесь, под проблесками неумолимого солнца, нестерпимо-лютым жгутом, плетью, раздирающем землю до кровавых слез, ожесточившим мысли людей, отгородив их от понимания всего остального мира. Вести разговоры и отправляться в дали с ними было сложно и нередко, как казалось, ненадежно, но посреди хищного безмолвия выбирать не приходилось. — Все рассказы моего отца были не более, чем пустыми легендами, Ану — Дилюк прикрыл ладонью солнце, спасая от жара непривыкшее к очам пустыни лицо: острый и колкий песок порывами ветра впивался в открытую кожу, заставляя зарывать нос глубже в воротники туник и покрывать голову плотными тканями. — Мне нет дела до погубивших его сказок. — Но все же ты здесь, — глаза Ану сверкнули, поймав в лассо зрачка насмешку светила. Он наклонился ближе, пытаясь выловить взглядом выражение чужого лица. — Следуешь по его стопам, гонишься за легендарным племенем, которое никто не встречал сотни лет… Дилюк пальцами коротко потер переносицу. В лоне багровой радужки раскалывалась тихо усталость. — Мне лишь нужна правда о его пропаже. Но это мой долг, как сына, исполнить его последнюю волю: отец хотел бы, чтобы я закончил исследование о Детях Песков. Вскинутые своды бровей и пронзительно молчаливые глаза в ответ. Ану сделал шаг вперед, в горячих песках словно овами, оставленными ветром, извивая ступнями узоры, будто тысячи мелких змей, отпечатывающих свои кольца и встал рядом. Тень мягко упала на скат барханов. Затем, подняв голову к небу, он протянул жилистую руку и очертил линию вдоль горизонта. — О, правда... великая, но столь бесполезная. Ты думаешь, правда сделает тебя сильнее, поможет приглушить боль потери, а мне кажется, что она похоронит тебя под этими песками, как и твоего отца, — наклон головы изучающей добычу хищной птицы. Скатившееся по небосклону солнце упало лучами в его морщинистое лицо, и он ухмыльнулся. — Тамарту, которых ты ищешь, и их вечные звезды, их индиговые всевидящие глаза… Ты не доберешься к цели с таким отношением к легендам. Я согласился помочь тебе из чистого любопытства, и в ответ жду, что ты будешь прислушивался к тем, чьими устами говорит пустыня. А иначе мое время будет потрачено впустую. Как и время, а быть может и жизни, всех, кто последовал за тобой. Ану бросил взгляд назад, и глаза Дилюка скользнули невольно следом. За их плечами, в томительно изнурящем, крадящем тень взоре лучей, в кольце недвижных верблюдов, отдыхал караван. Тихий шепот разговоров проносился по объятому тяжестью марева воздуху, слышались неровные шорохи, падающие к колышащимся, полуживым хребтам песков, и золотисто-медные туники касались дюн и ветра. Солнечный диск бросал на покрытые головы жар, пока вдалеке вдохи пустыни проглатывали и сглаживали оставленные копытами ленивые и размеренные следы, — запутанное эхо шагов рушилось в тишину. Дилюк безмолвно задержал взгляд на еще совсем юном мальчишке, чьи светлые волосы, беспорядочно разбросанные, выбивались из-под накидки и обрамляли еще по-детски нежные, но надкушенные знойным ветром щеки, путались у чистых синих глаз, щекотали вздернутый любопытный нос и почти прозрачно-белую кожу. Раскинув голубые длинные одежды, он сидел на раскинутой на песках ткани, склонившись, едва шевеля губами. Тонкие пальцы с трепетом касались страниц, аккуратно переворачивая их, перелистывая образы и мысли, и мальчик склонялся ближе к книге, локоны его падали на листы, хмурились тихие брови. — Такой юнец… — голос Ану, знойный и сухой, вновь подвинул тишину, лишь вскользь коснувшись до грани слуха и встревожив заклубившийся у рта изрезанный песком воздух. — В этом мальчишке немало жизни и страсти, но пустыня всегда жестока к неокрепшим душам. Прокатившись с привкусом жара по спинке языка, с губ Дилюка сорвался едва заметный тревожный выдох. Вдоль позвоночника, уколов под костью, холодными пальцами пробралось волнение, в прямую осанку уронив незримое напряжение, но он лишь прикрыл глаза, пряча в ресницах отражение извечного солнца. — Мика не так слаб, как может показаться. Старательный и умелый. Эта экспедиция пойдет ему на пользу. Ану хмыкнул, но через мгновение взгляд потеплел, и в равнодушном пожатии плеч он отступил, отдавая решения и веру во власть чужой совести. — Что ж, надеюсь, так оно и будет. Словно почувствовав пристальный взгляд на себе, Мика вскинул голову, разметав по вздрагивавшим от пораженных вздохов плечам золотистые мягкие кудри. Его пальцы, отстукивавшие прежде на потрепанном корешке каждую впитанную зрачками жадно букву, замерли, и сосредоточенное выражение лица сменилось на улыбку и безбрежно чистый и сияющий прищур светлых глаз. — Мастер Дилюк, я тут такое вычитал! Какая полезная книжка! — прокричал Мика, помахав в их сторону рукой. — Оказывается, здесь пишут про этимму, демонов пустыни, и тут очень много гремучих змей и скорпионов, а еще написано, как эффективнее готовить в песках… Хотите послушать? Дилюк улыбнулся краями губ, чуть склонив голову, и направился к мальчишке, оставляя за собой легкие бороздки следов, тут же исчезающие во вздохах ветра. — Детская непосредственность и несозревшая юность, — хмыкнул Ану. Взгляд соскользнул с чужих спин и устремился вдаль, очерчивая разливы алого солнца, топящего живые свои лучи в полосе края песков. — Да пусть пустыня будет благосклонна к ним. — А еще, представляете, тут написано про Намтара, который может насылать болезни! И про Ламашту, убивающего нерожденных детей! Правда не сказано, для чего. Такая жестокость... — Мика опустил голову к книге, солнечные лучи, поглаживающие его вихры, скалились с наклоном вниз. Дилюк присел на корточках рядом, полы туники целовали песок, пока его брови хмурились. — Где ты вообще достал эту книгу? — О, я хорошо подготовился перед поездкой, — на губах расплылась улыбка. Мика закрыл страницы, придерживая пальцем нужную, и развернул к Дилюку обложку. Фолиант, покрытый вырезанными в медово-коричневой коже рунами и символами, поймал солнечный блик, обнажая хаотичность букв. — Это эксклюзивное издание из библиотеки Фавония. Я думал, оно просто поможет мне нарисовать карту пустыни, но оказалось, что оно даже полезнее. Дилюк мягко усмехнулся, тепло и нежность скользнули к уголкам губ. — Неужели? — он протянул руку вперед, поправляя чужую накидку на голове, по-отцовски пряча под нее выбившиеся светлые пряди от жгучего жара солнца. — В таком случае, на ужин нам стоит ждать таджин по новому рецепту? — А вы хотите таджин, мастер Дилюк? — волнение вспыхнуло на мгновение в синей радужке отражением песков, и Мика прикусил губу, слегка отводя взгляд в сомнении. Голова качнулась в сторону, и задумчиво прижался к подбородку палец. — Даже не знаю… А что, если я испорчу наше мясо и пряности, и у нас станет меньше запасов? Я же никогда такое не готовил. Дилюк улыбнулся вновь, и, уперев ладони в бедра, поднялся, подставляя спину языкам ветра и жаркого солнца, опуская мягкую тень на смотревшие на него трепетно безбрежные озера глаз. — Уверен, ты справишься. Шаг по ладоням песков, и он отступил в сторону, направляясь к своему верблюду, но тихий голос Мики заставил остановиться и обернуться вновь на пару мгновений. — Может, племя Аю расскажет нам больше, когда мы наконец доберемся до него? — мальчик опустил взгляд к страницам книги, вновь раскрывая ее, аккуратно проводя пальцем по строкам, стараясь не размыть чернила. — Я бы так хотел послушать побольше их легенд. — Я тоже на это надеюсь, — Дилюк кивнул и, задержав последний нечитаемый взгляд на вернувшемся к чтению мальчике, отошел, оставляя за собой безмолвный взмах туник, расчертивших мятые узоры на коже песков и в дрожащем огнем воздухе. Глаза прошли дорогу от края горизонта до лица Ану. — Привал слишком долгий. Пора выдвигаться. Раскалялся полдень.

***

Золотое солнце над океаном песка медленно клонилось к горизонту киноварью растекаясь по барханам, плавя каждый дюйм земли. Караван тянулся по бесчисленным медным слезам, пылью рассыпанным под ногами верблюдов, сквозь жаром пышущий воздух, словно живая, пульсирующая, но неслышная нить, — век умирания звука и движение в застывших дюнах. Извилистость шагов, раскалившую след, жадной пастью поглощал ветер. Вереница двигалась медленно, отбрасывая густые тени с обожженных утесов, лязг колокольчиков на шеях животных отпечатывался на грани слуха, над дюнами, обнимавшими горизонт песчаными перекатами. Ану обернулся назад, к жилистым и вечным барханам. Его лицо, скрытое широким платком, обнажало лишь глаза. — Мика, подними вьюки выше, а то ветер наши припасы пескам раздаст раньше времени. Здесь даров возвращать не любят. Тот послушно затянул ремни на одном из верблюдов и, закончив с последним узлом, поднял голову к горизонту. Далеко впереди, где песок сливался с небом мутной полосой, виднелось нечто странное. Прозрачное, вихляющее, как танец духа, ускользающее, — ветра приносили с собой бледные отражения миражей, мгновения, смутно горящие на границе обозримого. — Не позволь себя обмануть, малыш, — хмыкнул Ану негромко, но так, чтобы каждое слово упало в раковины ушей караванщика, как крупицы песка в ладонь. — Не верь своим глазам. Пустыня живая, как зверь, и любит играть с добычей. Встряхнув головой, Мика промолчал. Он провел пальцами по ремню на поясе и глянул коротко на с ухмылкой отвернувшегося на старца. Небо, лишенное облаков, похожее на выцветшее полотно, нависало, растянувшись бескрайней лазурью. Дилюк сильнее натянул капюшон плаща, прячась от плотного и густого воздуха. Солнце висело в зените, в зыбучем покате лучей жгло шею, плавя кожу, как тающую от собственного жара свечу. Монотонность шагов, вновь вернувшаяся с упавшей к ногам верблюдов тишиной и молчанием, безбрежная и бесконечная дорога без ориентира и направления, вылепляли в голове тяжелые мысли, и от них брови Дилюка невольно хмурились, прокладывая складку тени на переносице. Отец, всю жизнь преследовавший мечты и легенды, иллюзорные, таящие в себе хриплые сухие страхи, не покидал сознание. Пыль времени за долгие годы с момента исчезновения старшего Рагнвиндра начинала тихо укрывать память о чертах его лица, и Дилюк противился этому, но единственное, что всплывало безукоризненным и целым — родной голос и пыл глаз, погруженный в безумие поиска ответов. Вырастая, Дилюк долгие месяцы проводил без отца, пока тот терялся в бесконечных экспедициях, книгах, архивах, мыслях. Долгие вечера и ночи, орошенные лишь шепотом о песках за стеной, вереница дней, лишь кратким мигом окрашенная образом отца в дверном проеме, вновь спешащего к пленившей его земле, и едва Дилюк успел достигнуть юности, как осознал в полной мере, что самый родной и близкий человек был навеки потерян: к концу своей жизни все, о чем мог говорить отец — тусклые звезды и жаркие барханы. Дилюк вскинул голову вверх. Безмолвное светило ответило ему испепеляющим жаром, обжигающим сетчатку глаз. «Прошло уже десять лет»...

***

В небольшой комнате, с высоких стен из темного дерева которой пристально смотрели картины, Пламя, заключенное в стеклянные клетки старинного канделябра, притаилось в стылых тенях. Воздух полнился ароматом старых книг и чернил. По бархату дивана и стульев, по лакированной поверхности стола и полок, затейливая хореография бликов целовала пожарами шторами, пытаясь повторить движения горящих костров в ночных песках. Мужчина с прожженными долгим солнцем алыми прядями и обветренным, но прозрачно-белым лицом сидел в старом резном кресле, опустив ладонь в бордовой длинной ткани рукава на подлокотник, отстукивая по дереву пальцами песни далеких земель. Обрамленное чертами зрелости лицо освещалось слабым золотым светом, залившемся в морщины, ведшего дорожку вниз, к уютно устроившемуся на его коленях сыну — мальчику не старше пяти лет, с глазами, как два хрупких янтаря. — Папа, — прошептал Дилюк, крепче прижимаясь к отцу, маленькой ладошкой аккуратно касаясь края бежевой рубашки. — Расскажи мне еще одну историю. Про пески. Про те золотые моря, о которых ты столько вспоминал. Отец тихо хмыкнул, и его рука, грубая от работы, нежно взъерошила волосы ребенка. Он слегка склонил голову, с мягкой улыбкой обращая взгляд во внимательные глаза сына, юные и светлые, полные веры, любви и благоговейного трепета. — Хорошо, мой мальчик. Пусть свет этой ночи будет нашей путеводной звездой, — он подался вперед, снижая тон своего голоса. Языки свечей обрамили усталость, закравшуюся в черты лица, и глаза задержались на полутьме, калиграфией размывшейся на лице сына. — В пустыне можно увидеть даже тени, бегущие быстрее своих хозяев. Это миражи. Они, как привидения, смеются над тобой, подталкивая сердца к безумству. Там все скользкое — горизонты прячутся от тебя, линии растворяются, а звук кажется пленником воздуха. Знаешь, говорят, что пустыня — живая. Она стара, как мир, и ее пески, те самые золотые океаны, что надвигаются, как вечный сон или как загадка, — это книга, написанная временем. Каждый человек, ступая на ее горячее лоно, оставляет свой след, а потом она их поглощает, сохраняя в своей памяти навеки. Мальчик приоткрыл рот от восторга, в его глазах жаром свечей горели далекие дюны и шумели песчаные бури. Начало невиданной тайны, так легко стекавшей с уст отца, наполнило сердце предвкушением, и в комнате, отданной на откуп трепещущим теням, он вдруг увидел тени мелькающих миражей, играющих в догонялки. Души потерянных караванов, барханы кружились перед его глазами, и он чувствовал, будто жар солнца и впрямь обнимал его тонкими пальцами, — он любил слушать, как говорит отец о землях, куда никогда не ступала его маленькая ножка. — Но, папа, разве пески могут помнить? Они же просто... ну, пески, — нахмурившись в сомнении, прошептал Дилюк, но взглядом умолял продолжить. Отец улыбнулся. — Все пески когда-то были чем-то иным. Знаешь ли ты, что легенды рассказывают о принцах, заколдованных в барханы, и об оазисах, слезах тех, кто когда-то любил? Пламя прыгало по усталым линиям стены, срывая с нее тусклый, пыльный наряд и обостряя контуры комнаты; казалось, даже книги за спиной шепотом откликались на тихий зов слов. Мальчик прильнул к отцу, слушая его глубокий, почти гипнотический голос, пытался обхватить словами то незримое, что вставало перед его внутренним взором. Отец видел это — маленькие, напрягщиеся шестеренки воображения сына. — Днем пустыня становится невыразимой. Солнце треплет ее, как надменный бог терзает свой молчаливый народ. Оно вгрызается в песок, допрашивает его, пока воздух вокруг не начинает дрожать, словно перегретые струны арфы. А когда шепчет ветер, ему стоит верить. Ведь в нем говорят голоса людей, потерявшихся там. Они пытаются передать что-то, предупредить, покаяние свое высказать. — А ты слышал этот ветер? — напряженно спросил мальчик, широко раскрыв глаза. Его пальчики невольно сильнее сжали край рубашки, оттянув ткань вниз. Меж бровей пробежала и отразилась в хмурости тонкая складка, вычерченная тенью. — Да, однажды. Я был молод, немногим старше тебя. Твой дед привел меня в пустыню, и я стоял там и чувствовал, как ветер трогает мои волосы и одежду, словно хочет мне что-то сказать. Казалось, он шепчет на старом, забытом языке, но я понял его. Он говорил: «Слушай песок, юный странник, он расскажет тебе больше, чем смогу я». Дилюк тихонько опустил голову, задумавшись, и дрогнуло пламя свечи от его дыхания, рассекая безбрежную темноту и бездвижие полумрака на карнизах. — А звезды? Они там такие же, как здесь? — спросил он, указав на маленькое окно в резной раме, за которым темнело облачное небо Германии, пронзенное тысячей шпилей. Отец покачал головой. — Нет, мой сын. Ночью, когда тьма набрасывает свой саван, звезды там так низко, что, кажется, будто можно тронуть их, и они зазвенят, как хрупкие стеклянные колокольчики, выложенные кем-то великодушным для тех, кто заблудился. Каждая звезда — маяк. Некоторые люди говорят, что звезды и есть те самые благородные души, которые потерялись. Они не погибли, нет. Они лишь поднялись выше и теперь светят в ночи путникам, — отец помолчал, его лицо утратило обычную легкость и стало серьезным. — Но главное не это, мой мальчик. Главное — они. Дети Песка. — Кто? — Дилюк прижался к родной груди, словно страшась ответа. Огонь свечи оступился, отбрасывая мрачные длинные плевки на пол, и замер в воздухе, напрягая слух и останавливая сердце в трепете. Отец глубоко вздохнул. Его взгляд, измученный усталостью, но теперь темный и глубокий, утонул в мираже чего-то далекого, неестественного и скользнул к прозрачности стекла небольшой квадратной коробочки, стоявшей на деревянном столе. Алый, покрытый золотыми, словно пески, трещинами, камень отозвался тревожным кровавым блеском из-под стекла, — застывшее дыхание и последние хрипы посреди бескрайних барханов. — Тамарту, — наконец молвил отец чуть тише. — Дети Песка. Говорят, они давно исчезли из этого мира и остались лишь как шепоты песчаного ветра. Есть легенда, что тамарту были частью пустыни, едины с ее дыханием, с ее ритмом. Первые дети, последние дети... Их глаза горели, как далекие угасающие звезды, кожа была словно соткана из песка, а голоса... — короткая пауза, для напряженного детского слуха ощутившаяся бездонной пропастью. — Говорят, что их слова могли превратить разум в песчаную пыль, так прекрасны и опасны они были. Дилюк замер, чувствуя, как языком лизнула по спине холодная дрожь, цепляясь за вздернутые резко вверх в попытке сильнее сжаться и спрятаться плечи. Пальцы очертили ломанную линию вдоль руки отца и нашли ладонь, вкладывая маленькую руку в родное большое тепло, взволнованным царапанием кожи ногтем скрывая упавший в голос горящий всполох ужаса. — А они были добрые? — осторожно спросил он, сжимая сильнее горло в попытке сглотнуть застывший камнем ком. — Они помогали людям? Тихий низкий смех раскидал искры по комнате, и отец опустил голову ниже, сталкивая нежно лбы. В алой радужке глаз свернулись и изрезали зрачок странные, прежде неизвестные глубина и отпечаток солнечного жара, и мальчик нахмурился сильнее, инстинктивно протягивая ладожку к родной напрягшей улыбку щеке, словно неосознанно пытаясь стереть этот непонятный пыльный осадок песков. Отец выдохнул, вновь срывая в дрожь мерное покачивание свечи, и поднял голову, невидящий взгляд сталкивая с пылающим в камине огнем. — Тамарту, — повторил отец, перекатывая на языке слово и вонзая его биение отстуком в небо. — Им не нужен был ни закон, ни добро, ни зло. Они были... и остаются загадкой. Их глаза видят больше, чем наши с тобой, они читают звезды и сторожат пустыню, решая, кто может войти в ее сердце. Считается, если ты заблудился в барханах, тамарту могут прийти к тебе. Они появляются в час, когда ты на грани жизни и смерти, — прищур глаз в раздумии, стоит ли продолжать, и переполненное прочерками молчание в задумчивом, глубоком взгляде. — А если встретишь их? Они помогут? — Помощь — весьма условное понятие, мой сын. Если их устроит твое сердце, они выведут тебя к оазису или покажут дорогу. Но если они услышат малейшее зло, даже в твоих мыслях... — мужчина поднял указательный палец, словно предостерегая, — пески поглотят тебя без следа. Они станут твоей последней молитвой. Воцарилась тишина. Лишь приглушенное потрескивание огня рождало приглушенные рваные звуки в комнате. Свеча между ними горела нервно, будто боясь наступающего мрака. Ее пламя дышало, колыхалось, то вытягиваясь в узкий стебель, то снова опадая вниз, как тонкая фигура вуалью окутанной танцовщицы, чьи движения испуганные движения все ближе и ближе клонятся к вечному сну. Мальчик, поверх своего страха, вдруг решился на еще один вопрос: — Ты... Ты их видел, папа? Этих та… тамарту? Отец вздрогнул. Лицо на мгновение исказилось неуловимым, взгляд судорожно пробежался по алому камню в клетке стекла вновь, и мужчина на долю секунды напрягся, бегая глазами по пересечениям теней на стенах, будто край слуха уловил тяжелый и тусклый далекий шепот. Затем он развернулся обратно к ребенку, рассекая, словно розгами, губы в улыбке. — Хотел бы я, — пробормотал он. — Иногда мне кажется, что их облик приходит во снах. Я вижу их глаза, светящиеся сквозь песчаные вихри. Вижу их силуэты в знойном мареве. Порой... даже сейчас, в этой комнате, когда тени от свечей падают на стены, мне чудится, будто они наблюдают. Словно ждут, когда мы их позовем. Мальчик замер в ужасе. Он зажмурил глаза, чтобы не смотреть в дальние углы кабинета, внезапно наполнившиеся пугающими тенями, в обрядовом танце сковавшими стены. — Зачем же ты ищешь их? Если они так... опасны. Тяжелый взгляд отца опустился на склоненную голову мальчика, храня в себе мрачную тайну, вспыхнувшую жаждой до касания с далекими песками на алеющем всплеске радужки. — Это долг нашей семьи, мой мальчик. Сила тамарту... Это ключ ко всему, — его голос, обычно столь теплый и мягкий в обращении к сыну, наполнился неподъемной тьмой, опустившись на тон ниже, отозвавшись хрипотцой в звуке. — Это то, что может изменить мир, даровать ему новый вдох. Наши предки боялись ее, хранили секрет, известный с далеких поколений, но я... Я не боюсь. Я знаю, как это важно, и готов взять на себя эту ношу, даже если это будет стоить мне жизни. Отец провел рукой по прядям Дилюка, но из жеста пропало эхо заботы, обвившись в механическое и едва ощутимое касание. — Помни, сынок, — прошептал он больше себе самому. — Если однажды ты войдешь в пустыню и встретишь их, будь честен. Никогда не обманывай песок. Никогда не играй со звездами, они заберут тебя в свои сети. И постарайся раскрыть их тайну, добыть ключ, который изменит мир, если за свой век я не успею сделать этого. Позже ты поймешь, как важна и велика их сила для нашего мира. Огонь на столе затрепетал. Мальчик забился глубже в отцовские объятия, и тот сжал его крепче, тихо смеясь. — Ладно, юный кочевник, пора нам с тобой возвращаться в свои земли. Может быть, однажды ты и сам откроешь для себя золотые моря песков, но сейчас… — пальцы короткой дробью прошлись до языка свечи и спрятали его в ладонях, туша и убивая бродячие тени. — Сейчас пусть тебе снятся звезды.

***

Дилюк вздохнул, замечая, как склонилось к закату солнце, и коснулся левого кармана, скрытого под многослойностью легких тканей, очерчивая круглый предмет. Ребенком он внимал каждому слову отца, но видя, как постепено теряет рассудок в погоне за мнимостью старший Рагнвиндр, легенды песков перестали казаться ему правдивыми. Вырастая, он волновался за отца, среди бессонных ночей заглядывая в освещенный тусклым светом кабинет, проверяя, до сих пор ли клонится родная спина над письменным столом, отстукивают ли пальцы по деревянному подлокотнику стула песни одиноких пустынь. Исчезновение отца хищными клыками разорвало в груди Дилюка дыру, и то, что он не успел перед смертью увидеть лица, так редко мелькавшего в стенах дома в последние годы, мучило и истязало сильнее, чем тысячи игол и огонь впивавшийся в кожу до потери сознания. Ничто не могло успокоить боль и беспокойные мысли, кроме поиска ответов и долг, который необходимо было выполнить. Он дал обещание. Беззвучно гибнущий свет, словно проклятье, волной захлестывал небо, рождая его яркую смешанную палитру. Песок скрипел под ногами, камни, выступающие из покрова, окутались в изломанные тени и расплавленное закатное золото. Ану спустился с верблюда и зачерпнул горсть песка. Невидимые руки пустыни обняли его пальцы. — Пески остывают, — посыпались крупицы с ладоней, одна за другой, возвращаясь в свое иссушенное море. — Пора устроить ночлег. Дилюк спустился следом, впивая в марево раскаленного горизонта взгляд. — Сколько нам еще идти до племени Аю? — Двое суток. Алая хмурость накинулась на брови. Дилюк перевел глаза на Ану, сцепляя с бедра бурдюк, наполненный свежей влагой. Малые остатки воды всколыхнулись на дне, ударившись об стены, обещая временное спасение от жажды. — Долго, — он сделал глоток, рождая в горле приятную прохладу. — Нам может не хватить воды. Располагайтесь, я поищу в округе растения. Ану отнял колени от песчаных дланей, с едва заметной усмешкой опуская старческую ладонь на напряженность чужого плеча. — Не беспокойся, Дилюк, — короткий хлопок по спине и шаг в сторону. — Тебе тоже нужно отдыхать. В стороне племени Аю мы позже сможем добыть растений и извлечь из них влагу. Караван остановился, опуская груз на пески, присматривая место, где лучше будет гореть костер, даря им тепло в холодное дыхание сумерек. За приготовлением ко сну ночь обрушилась неожиданно, как чернильное полотнище, брошенное на выжженный пейзаж, и под звездами, выцеловавшими шрамы на бархотном небе, пустыня, только что жаркая и жестокая, теперь стала хрупкой и ледяной, отчужденно смотрящей в проемы дюн и провал луны. Раскинувшиеся шатры погружались в густоту темноты, и лишь костер вырывал разноцветные ткани, раскидывая их дыхание по ветру. Дилюк, слегка в отдалении от лагеря, скинул с плеч запыленный плащ и вытянул ноги, раскрывая бурдюк и делая тихий глоток. В его глазах еще плескались призраки дневного зноя, но прохладный воздух ночи постепенно залечивал их. «Отец был бы рад, увидев меня здесь», — он тихо хмыкнул. Ночь окутала пустыню холодынм саваном, светом звезд, как блеск искривленных осколков, отражающих пустоту. Пробелы меж мыслями заполнила тишина, и лишь тихий треск костра нарушал покой. Дилюк отвел взгляд и откинулся назад, ложась на песок и доставая из кармана алый камень. Луна, похожая на медленно скользившее по горизонту затуманенное зеркало, в мгновение окутало его грани, из темноты глубин доставая кровавый отблеск. Золотые трещины, теперь смешавшиеся с безбрежной синевой, разрезали камень, как набухшие вены, выпирая и словно пульсируя под нажатием пальцев. «Лучше бы мой предок не передавал бы тебя следующим поколениям, как реликвию», — Дилюк усмехнулся, рассматривая багровеющие скаты и сколы, острые как кинжал. — «Тогда отец возможно был бы жив». Слабый порыв ветра прошел мимо. Дилюк резко поднялся, пряча камень обратно в карман и оборачиваясь. Встревоженный крохотный вихрь песчинок заискрился в свете костра, напоминая звезды, упавшие с неба прямо в руки пустыни, и столкнулся с темным силуэтом. — Не спится, мастер Дилюк? Мика подошел ближе, выступая из тени, пески осторожно обвивая вокруг своих сапог. Дилюк коротко пожал плечами, прикрывая глаза. — Звезды слишком яркие, чтобы ложиться спать. Улыбнувшись, Мика опустился рядом, раскидывая полы туники по барханам. Он слегка наклонил голову, и невинное беспокойство сини наполнило радужку глаз, наткнувшись за завернутые в ткань листья. — Вы все-таки пошли искать воду? — тихо проговорил он. — Давайте завтра я с утра сам выкопаю ямки и попробую извлечь из растений влагу. Поспите подольше. Короткое касание улыбки уголков губ осталось незаметным. — Не стоит, Мика. Я привел вас всех сюда, мне и отвечать за сохранность и благополучие каравана. Мальчишка чуть качнулся в сторону. От его кожи и одежд исходил аромат свежих пряностей и жара костра. — Нас ждет долгий путь завтра, — тихо проговорил он. — Вам бы отдохнуть. Ану сказал, что разговор с племенем Аю может быть непростым: они специфичный народ. — Знаю. И как раз решил подумать о том, что спросить и как. Мика задумчиво отвел взгляд. Ночные звезды, повисшие паутиной над пустыней, казались близкими, как никогда, и мальчик протянул руку, словно в попытке дотронуться до них. Перекаты созвездий замерцали меж распахнутых его пальцев. — Спросите о звездах, — серьезно сказал он, поворачивая к Дилюку голову. — В легендах я читал, что здесь они непростые, что их создала богиня, а потому могут таить в себе ответы. Мне кажется, проще начать разговор с мифов, чем переходить сразу к самому важному. Дилюк усмехнулся, опуская ладонь на холодную грудь песков, пропуская сквозь пальцы крупицы. — Боюсь, мифы не дадут мне многое, — слова и звуки слились с игрой теней на барханах, и он тихо выдохнул, наблюдая за падением крошек и замиранием их на бледности кожи. — Они приводят к плохому исходу, и теперь я готов следовать лишь фактам. — Зря вы так, мастер Дилюк, — Мика покачал головой, прижимая к себе колени в попытке согреться. Тепло далекого костра, успевшее стать привычным для тела, исчезало под взглядом ночи быстро, и короткий выдох в ладони заклубился у краешек губ. — В каждой сказке есть доля правды. К тому же, кроме них у вас ничего нет, вся пустыня строится на них. Как иначе отыскать тамарту и узнать о вашем отце? Дилюк промолчал. Они сидели долго, глядя вдаль и прислушиваясь к шелесту песка, — осыпанные воздушным веретеном с граней дюн слезы и отпущенный взгляд по ветру, зазневевшему и завывшему горлом длинной шеи, протянувшейся к их ногам. Свет звезд объял силуэты, сливая в единую тень. — Как-то раз я читал легенду, что тамарту предсказывают судьбу, — пробормотал Мика, разбивая об слова тишину. — Что сама богиня даровала им это умение, чтобы они могли выжить в пустыне. Как думаете, это правда? Дилюк бросил на него быстрый взгляд, будто этот вопрос вызвал у него одновременно усталость и раздражение, но, подметив блеск и искренность в зрачках мальчика, тихо хмыкнул и покачал головой. — Легенды рождаются тогда, когда люди что-то до конца не понимают. Никто не может увидеть судьбу, а если кто и говорит, будто может — он лгун или безумец. — Если знать будущее… — Мика посмотрел в сторону песков, пальцы скользнули вверх на колени и сомкнулись, все еще удерживая за хвост мысль и отпечатывая ее на миг обретших глубину глазах, тихо и дрожаще вскинутых вверх, тенями длинных ресниц разрезавших бледные щеки. — Если знать будущее, можно избежать все опасности и выходить из любой ситуации невредимым. Можно предотвратить столько смертей, бед, ужасов, сделать мир лучше... — Мой отец гнался за этим знанием, но обезумел, и это стало концом, — слова коротко обрезали воздух. — Прекрасный пример того, как легенды и вера в то, чего нет, рушит жизнь. Юноша промолчал. Звезды над их головами были неизменно не мигающими. Дилюк поднялся на ноги, направляясь прочь из темноты к костру, оставляя за спиной юношу одного под разлившемуся по пескам стоном одинокой луны. — Ты прав, Мика. Нам давно пора отдыхать.

***

Песчаная пустыня ночи выставляла свои зубы — холодные, как кости, и острые, как кинжал, — слюна тьмой стекала с них, в стылом свете перемежаясь с каплями лунной ртути на покореженных дюнах, рождая шепот. Дилюк обернулся, лед, обнажив тающие хищностью грани, пробрался под его одежды, разорвав дрожью спину. Звезд не было видно, лишь странный серый свет плевал в застывающий песок под его ногами, тускло мерцая. — Кто здесь? — выдохнул он, голос вырвался рвано, рассыпавшись в пыль. Холод усилился, скрутив в смыкании и поиске тепла пальцы, дыхание стало мучительным, — воздух рвал легкие в ошметки. Раздался глубокий, растягивающийся шорох, будто кто-то волочил по песку тяжелые, продавливавшие барханы тела. Шепот стал громче, обвиваясь вокруг подобно змеям, забираясь в гортань и душа изнутри, стуча в висках, но Дилюк не мог разобрать слов. Невидимый поток ветра надавил ему в спину, вынуждая обрубленно и коротко сделать шаг, и, пульсируя, бешено сжимая пространство вокруг, песок, тугими кольцами взмыл по напряженным мыщцам ноги, кусая за кожу, удерживая. «Ты останешься здесь». Тело охватил парализующий страх, ветер обрывающегося сиплого вздоха стал сквозящим леденящим нервом, пробравшись к горлу. Из земли выплывали — темные силуэты, не имеющие определенной формы, и лишь сверху, в районе глаз, блестели опасные хищные звезды. Они двигались беспокойно, превращаясь то в людей с пустыми лицами, то в животных с жутко вытянутыми телами, протягивавшими руки, немение передавая по разряженному воздуху к до боли обмороженным конечностям. Одно существо, безглазое, с длинными расплывающимися чертами, уронило к Дилюку ладонь, изъеденную морозным ожогом. «Отдай нам сердце». Воздух вокруг вспыхнул алым, левое бедро сжала пульсация, пронзив кинжально острой раной до самой кости, и Дилюк почувствовал, как что-то разбилось подле ног, осколками впилось в окровавленную плоть, разрезая кожу, смешивая багровое свечение с горячей густой жидкостью. Песок орошился киноварью и зашипел. Гортань напряглась и надорвалась застывшим криком, и с губ, обледенелых и лихорадочно ловящих расплавленный вязкий воздух, вырвался лишь клуб пара — дыхание агонии мгновенно замерзло и упало замертво в ослабевшие руки. «Только оно имеет вес». Силуэты начали сжиматься вокруг, с кровожадным стылым смехом барханы сталкивались, и земля вдруг приоткрыла свои песчанные тревожные губы, проглатывая Дилюка с головой в ледяное черное небытие.

***

Дилюк распахнул глаза, дыхание было прерывистым, грудь вздымалась, словно кто-то давил сверху камнем. Пробредая сквозь вязкую мглу, его разум, на миг застывший в забытьи, вдруг ощутил налет реальности, как если бы сам воздух тронул его ледяной ладонью. Волосы липли к вспотевшему лбу, и казалось, что он больше не чувствовал тела — лишь хищный холод, пробирающийся под легкость одежды. Он дернулся было вперед, чтобы подняться, но шея столкнулось с гладкостью металла и отозвалось острой болью. С губ упало и разбилось шипение, и отблеск луны, пробившийся из щели меж тканей шатра, сковал сталь, вкинув отражение в глаза. К его горлу был приставлен кинжал. — Что за… — А ты крепко спишь, накру, — слова хлестнули слух, будто плеть, пропитанная песчаной бурей. Голос был расколотым шепотом, как звук далекого треска льда. — Опрометчиво для столь хищных мест. В то же мгновение вес чужого тела с силой прижал Дилюка к жесткости земли, и расплывчатый силуэт, увитый темными тканями с едва заметной в тусклом свете вышивкой из серебряных нитей, навис над ним, раскидав вокруг всполох индиговых одежд. Дилюк окинул взглядом кинжал: изогнутое лезвие, напоминающее форму полумесяца с тонкими и изящными гравировками звезд, линий и спиралей, впитавших в себя лунный свет. Металл был гладким, словно выкован не инструментом, а языками ветра самой пустыни. Смуглые, золотисто-песчаные пальцы, выглядывая из-под длинного свободного рукава, крепко удерживали рукоять из белого дерева, испещренного вставками обсидиана и кристаллов кварца. На конце висела подвеска в форме звезды. Дилюк нахмурился. — Не слишком вежливо пробираться в чужое жилище ночью с оружием, — он с усилием выдохнул, выбирая слова осторожно, будто каждое могло отравить воздух. — Кто ты? Кинжал впился в горло сильнее, рождая на конце каплю алой крови. Едва уловимый смех рассыпался сахаром звезд, спустившись дрожью к плечам. — Ты дерзок и решителен, но здесь я задаю вопросы, накру*, — приближение тихого шепота упало колящей слух нотой остротой льдин. Незнаконец слегка наклонил голову, в усмешке рассекая губы лишь на миг, и после вновь сталью выковывая слова. — Твое имя и что ты забыл в песках, странник? Дилюк попытался дышать ровно. Тени шатра скрывали чужое лицо, оставляя его вниманию лишь руку и длинные ткани одежды. Он слегка двинулся назад в попытке разорвать близость клинка и горла, но фигура бесшумно качнулась следом, сохраняя давление металла на кожу. Из-под капюшона плаща скользнули распущенные волосы, коротко мазнув пустынника по плечам и утонув в темноте. — Почему я должен тебе отвечать? Очередной холодный смешок рассек расстояние меж ними, инеем осев на коже. — Потому что кинжал держу я. Снаружи зашипел песок, словно замерзшие языки огня, дюны плавно извивались зыбкими склонам, будто сама ночь решила шепнуть свое предупреждение: жизнь висела на лезвии чужой воли. В кармане туник странная пульсация пронзила ногу, и Дилюк невольно пальцами коротко коснулся предмета, прищуриваясь и не сводя глаз с чужого объятого тенями лица. — Дилюк Рагнвиндр, — ответил он четко. — Исследователь. На миг пустынник замер — едва слышно, губы его с выдохом дрогнули, как песок, сорвавшийся с гребня бархана, но кинжал все также остался опасно близко к напряженной тонкости шеи. — Вот как? — протянул он сбившимся с ветром шепотом. — Дитя Ишату, значит. И что же ты ищешь в глубинах бесплодной пустыни? — Это мое личное дело. — Ошибаешься, накру, — лезвие скользнуло по горлу, касаясь кожи, точно играючи. Тихий, почти шипящий голос прозвучал треском песка. — Все, что происходит средь песчаных барханов напрямую касается меня. В пустыне у тебя нет ничего личного. С движением пустынника вибрация в кармане усилилась. «Что-то тут не так». Дилюк вновь бросил взгляд на чужие руки. Свет лунного серпа, едва проступившего через кисею межзвездной мглы, стекал на кожу, как ртуть растекается по влажной гальке, и из-под сжатия пальцев на ладони виднелись края изящных и едва заметно светящихся линий, словно карта созвездий, опустившаяся продолжением неба. Странный отголосок предчувствия и сомнение запутанных мыслей приковали глаза к ровным нитям, переплетениями уходившими далее под рукав, рассекая смуглую, точно густой янтарь, жадную до света кожу, под серебрянными браслетами с вкраплениями обсидиана на тонкие осколки и собираясь в скопления звезд под темными тканями одежды. — Эти узоры... Что это? — Кажется, ты снова забываешь, кто задает вопросы. Неразумно с твоей стороны, мое терпение не вечно, — низким, раскатистым шепотом песка в горле ветра. Второй рукой пустынник опустил рукав своих одежд ниже, скрывая под тканью потеки причудливых лунных лентам вдоль вен. — Лишь рожденным в пустыне дозволено знать ее тайны. И тебе, дитя Ишату, не рады знойные ветра моих земель. Дилюк нахмурился, не отводя глаз от узоров. Что-то в них казалось ему притягательной тайной, что-то в их свете отзывалось на кромке сознания. Ни в одной книге не видел он прежде племен с подобными символами. — Неужели? — выдохнул он осторожно с прищуром алых глаз. Сталь клинка скользнула тонко по шее, краем цепляя кадык, едва надавливая, оставляя незримый след дрожи на раскаленном от жара напряжения горле, и раскололась в сахаре тихого смешка, залившегося в слух. Касание шелка одежд мазнуло по щеке тихо и насмешливо. — Видишь ли, я твоя меньшая забота сейчас. Вся пустыня может быть опасной, а глупые тушканчики долго не живут, особенно под взглядом пустынных сов… — голос его плавно прокатился, как тугой шелест горячего ветра, гуляющего по дюнам. — Так что, уж прости, но у тебя есть лишь два варианта, накру: ответить на мои вопросы и убраться отсюда подальше завтра же или разбавить чужую кровь под бесконечными дюнами своей. Дилюк хмыкнул. Чужая бравада отозвалась в нем раздражением. — Как насчет третьего варианта? — О? Хочешь говорить с песками на своих условиях? Как наивно и нелепо, — усмешка мазнула полу раскрытые губы, голос вобрал в себя любопытство и сахарный смех. — Ну давай послушаем. Что же ты предлагаешь, глупый странник? Хмурость алых бровей свела к словам пронизывающий вызов холода: — Вариант, при котором я не говорю тебе ни слова и остаюсь в живых, не собираясь уходить отсюда. Пустынник рассмеялся, откинув назад голову. Тень шатра скрыла его силуэт, почти растворив в безбрежной тишине, пронзенной серебром тихого смеха, но в следующее мгновение он вдруг дернулся вперед неистово быстро и вжал клинок в чужое горло сильнее, опасно и резко придвигаясь ближе, вырываясь из темноты. Сдержанный вздох, желающий оттолкнуться от кинжала, ворвался под сомкнутые зубы. — Дерзкий накру, — голос был едва различим, но остр, сахаристость и насмешка пропали из тона в миг, явив тонкость терпения. — Жизнь не так уж важна для тебя, не так ли? Лунный свет, разливающийся жидким серебром в зыбком пространстве, вдруг соскользнул с гребня дюны и пробрался меж тканей шатра, осветиа чужое утонченное лицо с вертикально рассеченными нарисованной линией губами. Длинные, густые индиговые волосы прядями переплетались с золотом звездных подвесок и камней, обрамляя высокие скулы, касаясь граней щек и ниспадая на взгляд, в глубине которого, вместо привычных круглых зрачков, сверкала острота четырехлучевых звезд, мерцающих, будто крошечные светила в далеких оттенках космоса. Рваный вздох вырвался из горла Дилюка: глаз напротив, казалось, пульсировал, и лунный свет переливался в нем синими, серебряными и белоснежными всполохами, подобно кострам. — Твои глаза… — едва сумев собрать мысли в кучу, молвил он еле слышно, в шепот вшивая каждую букву. — Зрачки в форме звезд… Ты… тамарту? Пустынник замер. Мириады жемчуженных слез божеств над шатром рассыпались тысячами ледяных огоньков в темноте, казалось, ночь затаила дыхание. Слова замерли на губах, золотисто-песочные пальцы, пропитанные тысячей закатов, тревожно дрогнули. В груди Дилюка разорвалось сомнение. Глаза наполнились пламенем. «Те, о ком грезил мой отец…» — Отложи клинок и ответь на мои вопросы, — слова прорезали тишину, как стрелок отпускает тетиву: уверенные, острые, полные бури. Звезды в глазах пустынника заблестели ночными факелами, чуждые и пугающие. — Посмотрите, кто решил вдруг раздавать приказы. — Опусти оружие добровольно, — ровно произнес Дилюк, ладонь метнулась стремительно вверх, обхватывая чужое запястье, словно смыкая пасти шакалов на хрупкой кости. Кинжал дрогнул, его лезвие поймало хищный оскал лунного света, и приглушенным звоном отозвалась звезда на конце оружия, но пальцы не отпустили рукоять. — Иначе я сломаю твою руку и заберу его сам. — Рискни, — ломкий лед и зловещее мерцание звезд в раскаленных дюнах. Он медленно наклонился ниже, дыханием, обжигающим, как предвестие песчаной бури, опаляя лицо. Губы растянулись в сахаристо-опасной насмешке. — И будешь мертв прежде, чем взойдет солнце. Ладонь на запястье сильнее стиснулась, заставив дернуться. — Ты не запугаешь меня. Пустынник раздраженно цыкнул, второй рукой перехватывая руку Дилюка, наклоняясь к самому уху, шепотом, вкрадчивым и тихим, опаляя слух, — глас самой пустыни, ее дыхание и ее ярость. — Слушай сюда, дитя Ишату: ты дерзишь не тому человеку, и лучше тебе… Шорох шагов, словно змеиное шипение, разорвал вязкую тишину ночи за пределами наполненного напряжением их пространства. Дилюк вздрогнул, его взгляд тут же метнулся ко входу в шатер, и этот миг, всего одно сердцебиение, стоил ему контроля — пустынник резко дернулся, и тонкое, как дыхание ветра, лезвие его кинжала мазнуло по коже, едва оставив след. Острие блеском лунного света отступило в тьму, пропадая в вихре тканей, воздух схватил его и увлек в ночной мрак. — Стой! — прохрипел Дилюк, резко вытягивая пальцы в пустоту, но лишь сдавленный смешок ночного ветра и мелькнувшие на мгновение в тени глаза, как звезды, остались ответом. Он задержал дыхание, придавленный грузом разочарования. — Черт… Тишину вновь сковал знакомый звук — шорох ткани, распахнувшийся вход шатра. Дилюк едва успел обернуться, чтобы встретить тревожный взгляд Мику, взволнованно щупающего глазами каждый угол. Следом выплыл Ану с обнаженными клинками в руках. — Мы слышали звуки, — сухой голос Ану, неспешный, будто песок расцарапал внутренности, отразился от стен. — Враги? Мика, дождем вопросов в глазах окинул шатер. Его дыхание было сбивчивым, как порыв ветра, но, увидев натянутое на разглаженные от хмурости брови спокойствие Дилюка, он замер. — Врагов здесь нет, — твердо отрезал Дилюк. Голос его был гладким, как отполированный камень, ни дрогнувшей ноты, ни намека на потрясение. Он медленно поднялся, расправляя плечи, чтобы казаться тверже. — Вероятно, я бормотал во сне. Или же вы спутали ветер с голосами. — Ветер? — переспросил Мика, нахмурившись, но неуверенность в его голосе утонула под тяжелым взглядом алых глаз. — Ночью все кажется подозрительным, и это рождает страх, — тихо продолжил Дилюк, поднимая ладонь к шее, где кожу еще жгло от прикосновения лезвия. — Всегда лишь наш страх. Больше никого. Ану сдвинул брови, предчувствие не верило словам. Он хотел что-то сказать, но взгляд Дилюка, холодный и отстраненный, заставил промолчать. — Возвращайтесь ко сну, — бросил он. — До рассвета осталось недолго. Мика замялся, его взгляд все еще метался по шатру, словно в поисках несбывшегося подтверждения тревоги, но через мгновение он все же подчинился, неуверенно кивнув. Ану задержался на миг, правая рука чуть сжала рукоять клинка, но, безмолвно развернувшись, он вышел за пределы шатра, оставляя Дилюка наедине с гнетущей тишиной. Когда их шаги растворились в шепоте песков, Дилюк позволил себе расслабиться. Плечи отяжелели, заставили медленно опуститься на расстеленное покрывало и огляделся. Пустынник — воплощение здешней земли и ее тайн — исчез так же внезапно, как и появился, оставив лишь тягостное эхо слепящей тени. Дилюк опустил руку на ключицу, где еще недавно коротко полоснула его тонко сталь. Посмотрел на свои пальцы — на них не было крови, лишь слабая линия едва ощутимого жжения. След на коже, бессловесное предупреждение, которое невозможно сбросить со счета. — Неужели я правда встретил того, кого искал отец так отчаянно? — прошептал он себе, вслушиваясь в гулкие удары собственного сердца. Внезапно порыв ветра приоткрыл вход в шатер, и песок, пляшущий на лунном воздухе, принес с собой хрупкий отблеск звездного света и призрачную, как мираж, угрозу. Зазвенело тонкое серебро подвесок, разлившись переливом меж двумя тихими выдохами. — Лучше послушай мой совет и уходи, накру, — голос, холодный песчаный шквал, резко обрушился на слух, заставляя застынь. Пустынник был невидим, словно растворился в самой пустыне, оставив лишь эхо, но каждое слово звенело, отзываясь гулкостью в груди. — Поверь, ничего, кроме бед, ты не найдешь, если продолжишь копаться в тайнах песков. Это твой последний шанс свернуть в обратную сторону. Остаться — значит встретить смерть. Ладони Дилюка невольно сжались в кулаки. Он всматривался в темноту за пределами взгляда, но видел лишь безбрежную пустоту. Там, где должны были быть крадущиеся тени или хотя бы отблеск фигуры, было ничто. — Ты боишься, что я найду правду? — в голосе проскальзывала нетерпеливость и пламя, которые могли бы разозлить даже небо. — Если ты хочешь напугать меня, тебе придется попытаться сильнее. Тихий смешок. — Слишком храбрая речь для того, кто стоит на краю гибели. Не утруждай себя бравадой, Рагнвиндр, она ничего не изменит. Знай, пустыня не жалует тех, кто бросает ей вызов. Я не буду столь милостив в следующий раз. — Так убей же меня сейчас, чего ты ждешь? — спросил Дилюк яростно, но темнота осталась нема. Где-то далеко протяжный вой шакала разорвал ночное покрывало. За пределами шатра пустыня шептала свои многовековые легенды, эхо тревоги и хищного оскала. Но вместо страха Дилюк почувствовал раздражение, заползающее в его грудь, словно горячий песок под одежду. — Проклятый тамарту… — выдохнул он, откидываясь назад на покрывало, резко выдыхая и потирая пальцами переносицу. Взгляд его метнулся к звездам в промежутке меж тканями шатра, и на миг показалось, что те засияли чуть ярче. Ладонь спустилась к карману, выуживая из тканей алый камень, испещренный золотыми трещинами. Его пульсация, еще недавно прорезавшая бедро, ослабла, но странный кровавый свет, зардевшийся в центре, тускло осветил лицо. Дилюк нахмурился, зарывшись в мысли. Где-то там, в укрытии теней и песчаного холода, индиговые глаза пустыни все еще наблюдали за ним.