Дитя Песков

Следующие двое суток караван провел в изнуряющем и безостановочном пути, от усталости едва ощущая под собой ноги. Под беспощадным взглядом солнца вода кончилась слишком быстро, и жажда, истязавщая горло, становилась все более ощутимой. Жгучий ветер играл с одеждой, словно хотел сорвать последние клочья укрытия, пока барханы поднимались и падали перед ступнями, преломляла и плавила горизонт частица испепеляющего света, уроненного с высоты. Покрывало дымкой знойное марево, колеблясь в расскаленном воздухе. Но сколько бы ни было оставлено следов, сколько бы песчинок ни выбилось из под размеренности шагов, пейзаж не менялся: жар и багровое пламя оставались столь же безмолвны и чужды, как и долгие дни назад. Дилюк не мог перестать думать о ночной встрече с пустынником: вера в то, что он так быстро и случайно оказался близок к цели, ради которой преодолел полмира и продолжал бродить в безлюдных и одиноких дюнах, саднила мысль, все чаще и чаще заставляя возвращаться к легендам, когда-то рассказанным отцом. Глухая надежда, выросшая из сухого долга, и желание вскрыть нарыв тайны перелились вдруг в жажду: перед ним будто помахали конфетой и спрятали, уколов нетерпением. Казалось, будто теперь его путь, ведший к племени Аю, о котором твердил Ану, как о самых мудрых обитателях пустыни, проходил мимо нужной цели. Дилюк чувствовал, словно терял время, пока гнался за легендами чужих племен, никак не связанных с целью, и знал, куда направить поиск истины: маршрут извивался к кинжалам и узорам на смуглой коже, где воспаленным эхом таяли чужие слова и голос. Хотел разыскать пустынника, но не решался рассказать о нем каравану, — эта тайна ощущалась как собственность, как то, что было дозволено увидеть лишь его взгляду. Он не понимал по каким ориентирам и звездам стоит искать незнакомца, и все выжженные в памяти долгими бессонными ночами легенды отца не давали подсказок, но стремление горело огнем. «Какая глупость, показаться передо мной так беспечно, к чему это было? А ведь тамарту не видели сотни лет, в том числе и мой отец», — мелькало беспрестанным эхом в мыслях. Но на все долгие думы ответа он не находил: вопросов было слишком много, пока ответы прятались за сжатыми губами пустынника. «Дитя Ишату... Почему он назвал меня так?» Солнце зависло в зените, словно испепеляющее око, когда караван остановился. Песчаные дюны извивались у слияния земли с линией неба, и Ану, спустившись с верблюда, указал вдаль, где виднелась слабо уловимая темная полоса, словно очертания лагеря, едва видимые сквозь дрожащее марево. Поверхностный взгляд мог бы принять их за безликие фигуры, вьющиеся под ветром тончайшими плетениями света. — Мы уже близко. В той же стороне мы после найдем воду, — Ану развернулся к каравану, полы его бурнуса взвились в воздух, ловя в своей тонкости отражения солнечных лучей. — Будь готов к разговору, Дилюк. Помни, учтивость и вежливость первостепенны. Не стоит задавать прямых вопросов: слушай и внимай истине пустыни, в ней будут ответы. В глубине теней скал, они увидели низкие шатры, каркасы из согнутых ветвей пустынных кустарников и костей крупных животных, испещренных плотной кожей ремней и напряженностью веревок из сухожилий. Белые ткани мерцали паутинным блеском. Когда шаги каравана стали достаточно близкими, чтобы можно было уловить давящую тьму едва слышных шепотов меж граней шатров, выстроившихся в круг, Дилюк заметил деревянные тотемы, стоявшие кольцом вокруг лагеря. На их вершинах плясали лоскуты, развевающиеся в такт ветру. Взгляд упал снизу вверх на маленькую фигуру, сидевшую в песках подле шатров, раскачивающуюся из стороны в сторону. Полосы плотной белой ткани обвивали руки и ноги, подобно сжатию бинтов, и одежда цвета облаков, столь редких и желанных в знойной пустыне, обнимала хрупкое тело, щедро украшенное амулетами из кости, дерева и серебра, звенящими в такт движениям, медитативно и неестественно медленно. Заслышав чужое присутствие, фигура обернулась, и Дилюк вздрогнул. С алебастровой кожи лица, изрезанной тонкими узорами и трещинами, на него смотрели покрытые серовато-белым мутным пеленом глаза. — Не бойся их, они знают меня и будут дружелюбны, — раздался голос Ану за спиной. — Лучше всего пустыня говорит голосами своих людей. Племя Аю даст тебе ответы, которых ты так желаешь. Дилюк не обернулся, продолжив путь вперед. Караван, натянув вожжи, остановился перед незримой чертой, где небо и земля сливались в одно эфирное тело, окинул взглядом дыхание песчанного ветра, закружившегося у следов, ведших к кострам. Ступив ближе, Ану гулко выдохнул, и, обменявшись с Дилюком и Микой нечитаемыми взглядами, от тревожности которых, казалось, забившийся под ткани у подбородка песок колол и был осязаемее, чем воздух, сделал первый шаг. Остальные, затаив дыхание, лишь наблюдали, застыв у спин своих грузных верблюдов. Когда путники осмелились шагнуть за ним, воздух, казалось, загустел, как прозрачное масло, впился своей вязкой тревогой, тягучей как смола, липкой, как чужой взгляд на затылке. На горизонте меж шатрами начали проступать фигуры. Сначала слабые, а затем все явственней, все ближе. Десятки, а может, и сотни, они двигались так слаженно, будто были единым организмом, частью одного древнего сознания. Их очертания мелькали то острыми трещинами полуденной жары, то размытыми границами сумерек. Члены племени Аю, покрытые слоями пыли и ткани, окружили троих, захватив в плен своих молчаливых взглядов, скрытых под белыми повязками, не видящих свет, но пронизываюших насквозь. Бесплотными тенями они двигались медленно, извиваясь в загадочном хороводе, едва касаясь земли ногами, вздымая легкие облачка пыли, как в танце древних ритуалов, — между беззвучием и отзвоном диковинных песен края без начала и конца. Казалось, ветры, телом и душой слившиеся с пустыней, давно иссушили их в существа, напоминающие ожившие статуи. Возраст каждого угадывался с трудом, и даже дети казались дряхлыми стариками. Колокольчики, вплетенные в длинные косы, мелодично и в то же время зловеще звенели. Обсидиановые копья вырывались из песков, застывая в руках высоких воинов племени, их кромки блестели на солнце. Их угнетающее молчание говорило лучше тысячи слов. Ану вел своих спутников дальше. Густая линия людей Аю расступилась перед ними, словно волна раздвоила пески пыльного моря. В круге показался разрушенный шатер. Его натянутые маты из шкур и ветвей держались на массивных костях необычного существа, — изогнутые в дугу, словно часть ребер существа, слишком великого для понимания смертных. В центре, безразличная кк раскаленным вихрям, обвивающим тонкое, почти прозрачное тело, сидела дряхлая старуха. На лице была белая лента, скрывающая пустые глазницы. Словно невидимые руки, ее гнетущее молчание обволакивало каждого из них. Мика, скованный им, тревожно и взволнованно огляделся вокруг, пока Дилюк, слегка нахмурившись, изучал трещины морщин чужого лица. Ану поклонился. — Мудрая пророчица Маха из племени Аю, давно я не навещал тебя, — начал он едва слышно. — Я привел с собой путника, столь жаждущего ответов, что прошел через пол пустыни к твоим ногам. Примешь ли ты его? Старуха несколько секунд молчала бездвижно, будто тихий шепот пустыни отнял не только зрение, но и слух. Ее седые волосы с рядом серебряных колец косами падали вдоль лица, и рука, сухая, как трещина погибающей земли, рисовала узоры в белом песке. — Ты слышишь ветер? — ответила она вопросом, вдруг поднимая голову в сторону Дилюка. Ану надавил Дилюку на плечи, и тот, нахмурившись, подчинился, опуская колени в раскаленные длани песка, на одном уровне сталкиваясь с иссушенным долгим зноем дней и безбрежностью ледяных ночей лицом. Короткая улыбка треснула на губах Маху и она, не дожидаясь ответа, вдруг продолжила, не отворачивая головы. — Этот шум — не просто бег песка. Этот шум — дыхание. Пустыня дышит. Когда-то она знала больше, чем сами боги. Она была морем. Потом была лесом, — старуха провела пальцами вдоль своего лица, словно ловя на коже звук. — Теперь она лишь пепел того, что сгорело на свечах времени. Мы, кто зовет себя Аю, помним ее песни, хотя больше не слышим их. Ты видишь, но ты глух к ее словам. А мы — незрячие, но нам все рассказывает этот песок. Дилюк, не понимая ее, оставался безмолвным несколько мгновений. — Ты нем, дитя Ишату? — голос Маху вдруг стал тонким и холодным, как туман. — Спрашивай, о чем ты хочешь знать. Глаза Дилюка распахнулись, когда слова достигли его слуха. В памяти всплыл образ пустынника, приставившего кинжал к его горлу несколько ночей назад: этим прозвищем его назвали не впервые. — Ты назвала меня Дитя Ишату. Я уже слышал это имя, — багровое солнце окропило пряди, и Дилюк напрягся, наклонившись чуть ближе. — Что это значит? Маха обхватила свои иссохшие, словно корни вековых деревьев, колени пальцами, и едва заметно склонила седую голову. — Ишату... — она смаковала слово, как древнюю молитву. — Огонь, что сжигает. Ты думаешь, что ходишь по земле, но весь твой путь — это дым. В твоих шагах живет жар, который может как согреть, так и уничтожить. Это искра пути, которая пронзает тьму. Ты носишь ее в своих жилах, странник, даже если тебе это еще не открыло время. Не удивляйся, что тебе кричит твое имя сама пустыня. Ей ведомо больше, чем тебе или мне. Дилюк нахмурился. Ответ его не устроил, и он заведомо почувствовал, что этот разговор с бессмысленной кучей загадок вряд ли куда-то его приведет. Прокашлявшись в кулак, чтобы мягко перебить ее, он стал серьезнее, сохраняя спокойствие голоса. — Я не понимаю, Маха, — он тихо выдохнул, смотря в ее лицо. — Прошу, говори яснее. Маха тихо рассмеялась, — песчаная россыпь, что падает с обрыва. — Ты жаждешь ясности? Но знаешь ли ты, как свет своей жестокостью ослепляет взор? Ясность — как солнце в полдень. Без тени она лишь оставит пустое выжженное место, дитя Ишату, — Маха наклонилась, чтобы взять горсть песка, и медленно высыпала его сквозь пальцы. Ветер тут же раскидал песчинки вокруг. — Пустыня не может не узнать жар, что согревает недра ее старых легенд. Ты можешь не понимать, но твоя судьба давно известна пескам, ведь иногда они обращают свой взор на тебя еще до того, как ты сделал шаг. Старуха сделала паузу, надеясь услышать ответ, но после медленно покачала головой, чувствуя, как напряглось в смятении и отрицании чужое дыхание. Она вздохнула, ее тон стал более тяжелым, чем прежде. — Однажды огонь покажет тебе, как далеко ты готов зайти ради истины, — ее изрезанная временем рука потянулась к лицу Дилюка, шершаво касаясь щеки. — Огонь — это всегда выбор. И когда придет время, тебе придется ответить себе: станет твой путь теплом или пожарищем? Дилюк отвел взгляд. Чувство странной тревоги закралось в его разум, но он не подал виду. Он коротко посмотрел на Ану, но тот лишь молчаливо стоял за его спиной и хмурился. Заметив вопрос в алых глазах, Ану вдруг тихо хмыкнул и, пожав плечами, ответил: — Ее языком говорит пустыня. Слушай, обдумывать будешь потом. Дилюк вздохнул, прикрывая глаза. В мгновении выжданной тишины багровое солнце, застывшее на горизонтом, окутало густой кистью света барханы в раскаленное золото. Тени низких шатров и деревянных тотемов растягивались, расползались по зыбкому теплу, становясь хрупкими и едва различимыми очертаниями в колебаниях горячего воздуха. Он вновь обратился к старухе: — Расскажи мне о других племенах. Старуха улыбнулась, и ее сухие пальцы мягко скользнули в теплый песок, вычерчивая в нем символы. — Было время, когда на краю пустыни обитали те, кого называли Раммату, дети пламенного льва, — сказала она, не глядя на Дилюка, предназначая свои речи небу. — Они были безжалостны и сильны. Их голоса резали воздух, а следы опаляли землю. Видишь ли, пустыня не любит криков — тех, что рвутся против ветра. Потому Раммату стали солью. Их плоть растворилась, их души громыхают под землей, но ты не найдешь их могил. Только потомки их бродят по бесплодным землям с глазами зверей, что зовутся демонами Алу. Она медленно подняла сухую ладонь, и песок зашуршал, спадая с ее пальцев. Дилюк наклонился ближе, превратив свое присутствие и шепот в безмолвную просьбу, давая понять, что он хочет услышать. — Я ищу живое племя. — Но что есть жизнь? — обронила она, плавно качнув головой, и щелкнула влажным языком. Ее голос стал хрипловатым, и она прокашлялась, выдыхая сухость пустыни. — Песок не любит определений. Иди к племени Катабу и послушай их сказания. Ветра им дали имена, но отняли рты. Их сердца, быть может, еще настоящие. Если они позволят тебе увидеть свое пристанище, ты поймешь, что иногда великодушие не зовется жалостью, оно зовется привычкой умирать. Маха отвернула голову к ветру, затем ее губы медленно раздвинулись в усмешке, и она продолжила: — Южнее гуляют Сальму, именуемые пьяницами песка. Им не нужна вода; они научились венчать себя жаром и пить его из воздуха. Они танцуют, когда барханы сливаются с ветром. Дилюк напрягся, почувствовав, как внутри растет раздражение. Витиеватость речи старухи, ее новые, неизведанные легенды плутали у него в сознании и путали, и он попытался сделать голос мягче, придав голосу уважения. — Ты говоришь не о том, — остановил старуху он, нахмурившись. Горло сдавила жажда. — Ты хорошо знаешь племена, так расскажи мне о тамарту, о Детях Песков. Дилюк заметил, как ее дыхание стало тяжелым. Голова опустилась, и, один за другим, ее костлявые изможденные пальцы сплелись в печальный узел. Капли безмолвия капали в тягучее временя, пока Маха замерла, медля и не торопясь с ответом. — Тамарту? — эхом прозвучало ее шипение. — Выход за стены сна, поющие клинки и печальные звезды… Ты много знаешь для чужака. И слишком много спрашиваешь. Пески не терпят жадных душ. — И все же я хочу знать, — не отступал Дилюк. На звук голоса старейшина едва заметно дернулась и лишь на миг застыла, но этого мгновения хватило, чтобы понять, что она многое скрывает. — Скажи мне, кто они? Маха отвернулась, провела рукой по своей огрубевшей челюсти. Ее голос стал тише, и дрожь пробежала по пальцам, как порыв ветра. Лицо обратилось к огню, горящему в чаше перед ней. Маха отвернулась, провела рукой по огрубевшей челюсти. Ее голос стал тише, и дрожь пробежала по пальцам, как рябь на поверхности водоема. Лицо обратилось к огню, и языки пламени в чаше, словно мельчайшие отблески солнца, заблудились в ее нахмуренных чертах. — Глупец, — вдруг резко бросила она, звук слов прорезал между ними горящий воздух. — Ты задаешь вопросы, но не слушаешь свои слова. Ты спрашиваешь о тех, чья душа выбрана и создана пустыней, но отвергнута ею же. Дилюк крепко сжал в ладони горсть песка, словно намереваясь удержать ускользающее терпение и спрятать раздражение за строгим выражением лица. Быстро потухающая надежда обрести тут желанные ответы яростно трепетала в тени его глаз. Сквозь стиснутые зубы он произнес: — Я уже и так знаю о них многое. Твои слова ничем не повредят. А если будешь молчать, я найду другой способ. Маха не вздрогнула, ее лицо оставалось спокойным. Но в голосе теперь появилась грань холода, острая, как застывшая рябь подземных вод. — Ишь какой настойчивый... и все же я не скажу, — она вновь обратила взор к извивающимся языкам пламени. — Оставь свои вопросы смерти и тишине пустыни. Ты хочешь правды, но она тебе не по зубам. Ее непоколебимый отказ вызвал в Дилюке вспышку негодования. Рука скользнула к карману, обхватывая алый камень под тканями, собираясь выудить на свет, но в резкости взмаха песков изрезанные временем пальцы Маху вдруг впились в его запястье. — Не стоит показывать это каждому встречному, — шипение скользнуло с ее языка. — Мое племя дорого мне, не насылай на него беду по своей глупости. Багровый взгляд резанул жар шатра, воздух наполнился резким дыханием горячего, сорванного на выдохе ветра, осыпавшего на губы привкус сухой пылью. Дилюк поднялся, вырывая запятье из тугой хватки пальцев. — Мы пришли за ответами, Маха, — повысил он голос. — Я пересек половину пустыни, чтобы найти правду. Ваш народ обещал содействие, и все же зачем, если вы не готовы даже выслушать меня? — глаза сощурились, смотря сверху вниз. — Я вижу, ты боишься тамарту. Доверься мне: расскажи мне все, и, разгадав легенду, я уберегу вас и всех остальных от угрозы, которую они могут таить. Старуха вдруг рассмеялась сухо и рвано, — ветер сыграл на треснутом горле. Она подняла голову, затих воздух, и словно по незримому приказу стоявшие вокруг люди племени коснулись пальцами белой повязки, в одно мгновение беззвучно и безропотно снимая ленту, змеей взвившуюся к песку. Десятки молочных и мертвенно-бледных глаз раскрылись, невидимыми нитями приковываясь к путнику. Темный и забвенный на грани шепот пронесся по шатру, падая с их губ и пугая взбесившийся в чашах огонь. Слух наполнился густой смолой. Ану отпрянул назад, нахмурившись, прижимая к себе вздрогнувшую руку, бросая смятенный взгляд на Дилюка. Мика замер в невозможности двинуться. — Пламя твое шипит, дитя Ишату, — голос Махи был хриплым, словно смешанным с шелестом песков , полу прозрачные мутные бельма смотрели с лица насквозь, обнажая душу до самых скрытых глубин. — Но ты не хозяин пустыни, а гость. Ее древние тайны ты не в праве разжигать. Мы слепы, потому что знаем ровно столько, что больше смотреть нет нужды. Но тамарту... они смотрят слишком много. Они видят то, что должно оставаться в тени. Дилюк сжал руки за спиной, пряча свои смятения за спокойствием. Дыхание лишь раз прервалось кратким порывом, плечи чуть дрогнули. Беспокойство пробежало по его спине едва уловимо, мутный взгляд Маху казался физическим, давящим, словно что-то невидимое склонялось над теменем, касаясь его висков. Лицо ее было материей времени — сухое, потрескавшееся, как выжженная пустыня. — Если ты так смел, дитя Ишату, рискни. Но помни, что все, что ты найдешь, будет твоей последней находкой, — глаза сощурились, треснула холодная опасная ухмылка на алебастровой иссушенной коже. — И ветер донесет мне вести о смерти, когда мираж сожжет твой дух, но не даст воды. Так было и когда другой глупец также бесславно похоронил свое тело в песках, и дикая пустыня ни оставила ни ошметка плоти на его голых костях. Гнев взвился в груди Дилюка, завибрировал гулко, тревожно, невыносимо в венах. Пальцы рук сжались в кулаки, свет костра начал заиграл темными бликами на его костяшках, оставляя на них отблески мятежного пламени. Он сделал было шаг к Махе, чтобы дать волю эмоциям — ответить цепким резким возражением, оборвать ее предостережения вместе с этим невыносимым бездействием, выдавить нужные ответы, и допросить до последней крупицы истины, — но боковым зрением уловил движение. Это был Мика. Мальчик смотрел на него, губы были нему, но глаза кричали беззвучно. Беспокойство и тихая мольба читались отчетливо на его лице. Дилюк обрушил напряженный выдох сквозь сжатые зубы. — Что ж, благодарю за предостережение, Маха. Видимо, ответы мне предстоит искать самому. Его взгляд задержался на старухе, молчаливый, но полный ярости, и с тихим напряженным рывком он развернулся, взрывая в ветере порыв горячего воздуха. Плащ взметнулся, шаги пробили песок, и Дилюк исчез в из тени шатра, оставляя позади знойный и безумный смех Махи. Ану рванул было следом, но силуэт уже скрылся за рядом тканей и шорохом ветра, сливаясь с песчаной мглой. — Оставь его, Ану, — молвила вдруг Маха. Ее пальцы легко прошлись по пегой коже лица, глаза вновь обратились к огню. — Его душа горит еще юным незрелым пламенем, и лишь он сам в силах его взрастить. Твои слова сейчас будут бессмысленными.

***

Дилюк шел, все глубже увязая в песчаной мгле пустыни. Ветер выл, как живое создание, поднимая облака песка, цепляясь за плащ, за каждую нить одежды, словно пытаясь остановить его, вернуть назад — к шатру, к слепому племени, к его хриплым словам-вещаниям. Хруст песка под ногами и ярость внутри звучали громче всего вокруг. Слова, как ядовитая лоза, обвивались вокруг его сознания, прорастая болью. Ее насмешка, ее взгляд, которым она будто пыталась пронзить его душу, — все осталось, словно сорняк, пророщенный в самом сердце. «Так было и когда другой глупец также бесславно похоронил свое тело в песках, и дикая пустыня ни оставила ни ошметка плоти на его голых костях». «Неужели она говорила о моем отце?», — его мысли метались нещадно. Челюсти сжались почти до боли. Взгляд сталкивался с бесконечностью пустыни. Она обгладывала горизонт, ненасытно пожирала собственные края, в каждом движение ветра нанося шрамы на покорно склонившие покаты песков барханы. Глаза вознеслись к безбрежной стене неба — чуждой и бесстрастной, взиравшей пепельно и отрешенно, утопая в зыбком свете палящего солнца. В памяти всплыло молчаливое и серое небо Берлина, столь родное и далекое, ошметками облаков заглядывавшее в кабинет отца, пока Дилюк, маленький мальчик, прижимался к теплой родной руке. Голос, полузабытый и тихий, ворвался в его сознание. «Если однажды ты войдешь в пустыню, следуй ее законам». Дилюк резко выдохнул. Воздух был сухим, саднил горло, оставляя послевкусие песка, — пить хотелось ужасно. Треснутые губы начали гореть, отвечая на удар знойного ветра. Пальцы коснулись бурдюка на поясе, но тот оказался пуст. Впервые за долгие минуты он осознал, как безжалостно это место требует подчинения. Дилюк резко выдохнул, и воздух — сухой и шершавый, — саднил в горле, оставляя привкус песка, удушливый и терпкий, — пить хотелось ужасно. Треснутые губы пылали, не способные ответить на грубые поцелуи знойного ветра. Пальцы нащупали бурдюк на поясе, но тот оказался пуст. Впервые за долгие дни он ощутил, как безжалостно это место требует покорности и подчинения. — Но тебя, отец, следование законам пустыни не спасло, — проронил он в пустоту. — Что такого в этой пустыне, что ты выбрал ее, а не собственного сына? Его голос затонул в всепоглощающей тишине, и ветер, с насмешкой, сорвал шепот с уст и унес с собой без следа. Ноги его подкосились, и он рухнул на одно колено, зарывая пальцы в горячие песчаные зерна, обжигающие кожу. «Как же мне тебя не хватает». Вдалеке завывание ветра сменилось низким ревом, и вдруг тишина лопнула. — О, накру, мне казалось, я был достаточно убедительным в нашу последнюю встречу, — вкрадчивый голос разрезал слух. — Так ответь мне, почему мои глаза все еще видят твой образ среди песчаных дюн? Дилюк вскочил, обернулся, его сердце было готово к бою, но, столкнувшись с силуэтом пустынника, алый взгляд успокоился, родив на губах усталую усмешку. — Как хорошо, что ты сам решил объявиться. У меня как раз появились к тебе новые вопросы. В жаре полуденного солнца теперь Дилюк мог видеть пустынника полностью. Словно от миража, обретший плотность, свет багрового светила отражался от его облика, выкрадывая отблески из серебряных украшениях и маслянисто переливающихся тканях. Глубокие оттенки индиго, словно ночное небо, разрывали томление пустыни яркими нитями созвездий, вышитых золотом и серебром. Они плавно перекатывались на одежде, как если бы звезды сошли на землю, чтобы укрыть своим вечным холодом. Тонкие цепи из кристаллов искрились неуловимым мерцанием на распахнутых в дыхании устах ветра, и от самых запястий до шеи кожа была осыпана браслетами и кольцами, скрывающими линии зодиакальных узоров, проступающих на ладонях и ключицах. Длинные пряди индиговых волос спадали вдоль высоких скул и грани челюсти, обнимая черты лица, пересеченного синей лентой, прикрывающей один глаз. Взгляд — глубокая безлунная ночь, — встретил горящее алым пламя на радужке. На лице родилась полуулыбка. — Надо же, огонь в твоих глазах мог бы сравниться с бескрайностью пустынных земель, — уронил в ветер пустынник, чуть склоняя голову набок. — Не говори мне, что решил и дальше испытывать удачу. — Удача здесь ни при чем, — эхом разошелся голос, охрипший от бесплодных часов, проведенных в сухом, беспощадном воздухе пустыни, изможденный жаждой. — Я пришел за ответами и не уйду без них. — Привычка к одним лишь победам может обернуться слабостью, накру, — тамарту вздохнул, медленно ступая ближе. Его движения были вальяжны и вместе с тем выверены, как ветер, внезапно меняющий свой курс. — Ты смотришь с таким пылом, словно мышонок, возомнивший себя хищником. Глупо и опрометчиво. Слишком молод и неопытен, чтобы играть со смертью. Особенно на моей территории. Дилюк нахмурился, чувствуя, как кровь закипает в венах. Напряжение, как раскаленный кинжал по нежной плоти, прорезало безмолвие. — Снова мне угрожаешь? Тамарту рассмеялся — опасно и сахаристо. Звук резонировал в столкновении взглядов, оставляя тревожный отголосок в хрустальном мареве пустыни. Шагнув еще ближе, он остановился, и теперь фигура полностью заслонила солнце; его взгляд, впервые и лишь на миг, смягчился, как мимолетная тень облака, неспешно пришедшая и спрятавшаяся, забравшая у звезд право касаться кожи. — О, ну что ты, ничуть. Скорее, пытаюсь научить тебя жизни, — произнес он, с легкой насмешкой колебля воздух, поднося руку к шее, где кольца звенели на неугомонном ветру. — Мы же не хотим, чтобы ты угодил в беду, верно? От моей или чужой руки. — Сомневаюсь, что ты что-то сделаешь. Прошлой ночью у тебя возможность оборвать мою жизнь, но ты этого не сделал. И почему-то мне кажется, вовсе и не собирался. — Вот как? — ухмылка стала шире, острой раной кинжала рассеклась на лице. Крупицы песка скользили по смуглой коже, оставаясь узорами в складках индиговых взмахах туники, в сапфировая радужка разлилась блеснкомскорпионьих пластин. — Может, ты прав. Я не склонен к бессмысленным убийствам. Зачем преждевременно обрывать жизнь? Но порой ожидание губительно, ведь в нем теряется чувство цели, — он в мгновение приблизился, не проронив ни шороха на раскаленную грудь песков, и голос его опустился до опасного шепота. — А ты заставляешь меня ждать слишком долго, пытаясь наконец постичь правила пустыни. Алые глаза столкнулись с взглядом пустынника резко, где отражались сами дюны и звездный опасный свет. — Ты так увлечен моей судьбой, что я почти начал думать, будто ты по какой-то причине переживаешь обо мне, — усмешка, ранящая губы. Дилюк вскинул брови, не разрывая зрительную нить. — Как трогательно. Легкое дуновение ветра замерло, оскорбленное. Воздух меж ними задрожал, но не породил ни отзвука, оставляя пески невозмутимыми. Пустынник на мгновение замер, и изящная маска насмешливого спокойствия треснула, обнажив мимолетный отблеск потрясения в его взгляде, но тут же взгляд вернул прежнюю холодную выдержанную роль, и голос ледяным языком снова заскользил сквозь пространство. — Переживаю? О тебе? О, не льсти себе, накру. Ты — лишь песчинка в этих бескрайних дюнах. Слишком громкая песчинка, надо признать, но не достойная моего волнения. — И именно поэтому ты следуешь за моим караваном повсюду последние несколько дней, как бездомный пес, — Дилюк, скрещивая руки на груди, замечая, как дрогнул чужой голос, и прикрыл глаза, отнявладонь от локтя и махнув ею в сторону. — Забавно. Тамарту оскалился, остро посмотрел в ответ звездными глубинами индигового взгляда, и сделал полшага назад. Тон наполнился остротой кинжала. — Ваши шаги тяжелы, а мои глаза видят дальше горизонтов. Мне нет нужды ходить за тебой, чтобы знать, где ты находишься. Напоминаю: все, что происходит в объятиях пустыни, касается меня. Дилюк снова ухмыльнулся кончиками губ. — В таком случае у меня есть предложение для тебя, Дитя Песков. Ты рассказываешь мне все, что я хочу знать, и как только этого будет достаточно, я уйду из ваших дюн, — он пожал плечами. — Все просто. Пустынник замолчал, его взгляд стал тяжелым и непроницаемым, собрав на радужку пыль знойной дали и тягучего марева. Время застыло, несколько мгновений средь песков витала лишь гнетущая тишина, разбиваясь о ветряные крики, уроненные в ладонь горизонта. Тамарту качнул головой в сторону, наконец приоткрывая для вдоха губы. — Не хочу тебя разочаровывать, но некоторым тайнам лучше оставаться в тени, — ответил он медленно. — Думаешь, что после моих ответов сможешь уйти спокойно? Очень сомневаюсь, накру. — Я не нарушаю обещаний, — Дилюк нахмурился. — Мой отец рассказывал мне много о вас и о пустыне. Он был одержим легендами о потерянном племени в песках, которое не видел человеческий глаз уже сотни лет, и я не узнаю, какое знание привело его к смерти. Отступать не в моей привычке. В отблесках жаркого огня солнца узоры на коже тамарту вились, словно пески, танцующие в вихре ветра. Хрупкое спокойствие напоминало затишье перед бурей. — Все мы платим за грехи отцов, — прозвучало эхом, и пустынник отвернул голову. — Но в твоем случае плата может быть выше, чем ты осознаешь. — Так что насчет сделки? — резко перебил его Дилюк, поднимая голову. Его глаза сверкнули, как два уголька, противостоящие ветру. Пустынник приподнял одну бровь, губы тронула ухмылка, но в глазах отражалась доля снисходительной холодности. — Все же решил играть по своим правилам в пустыне, — произнес он насмешливо, скрестив руки на груди. — И откуда столь крепкая вера в то, что ты можешь диктовать условия этой земле? Дилюк не стал слушать возражения. Он наклонился чуть вперед, его взгляд устремился к линии, скрывающейся под длинными индиговыми одеяниями, отблескивающими, как мираж в раскаленной дымке. — Что значат твои узоры на коже? — Какие именно? — спросил тамарту спокойно, склонив голову. Глубокий сапфировый взгляд изучал Дилюка, отражая холодное, насмешливое любопытство. — У меня их немало. — Ты знаешь, о чем я говорю. Линии на твоих ладонях и ключицах. Они особенно выделяются. — Ах, эти? — губы криво дрогнули. — Всего лишь цепи судьбы и времени. Напоминание о предначертанной связи со звездами… и душах моих предков, недовольных твоим присутствием. Не стоит твоего пристального внимания, накру. Дилюк нахмурился. Слова повисли в воздухе, как невидимая петля, которую пустыня могла затянуть в любой момент. Где-то вдалеке протяжно и стыло шакалов завыл ветер. — А твои глаза? Они правда могут предсказывать судьбу? Пустынник прищурился. Его сапфировый взгляд заискрился под светом солнца, блеск его напоминал небесные тела, запертые в бездонной глубине. — Может быть, да. А может, и нет, — протянул он лениво. — Глаза, дарованные богиней, отражающие свет далеких звезд... Глядя в них, что видишь ты, дитя Ишату? Дилюк задумался на мгновение, прежде чем резко выдохнуть и с усталостью покачать головой. — Ничего, кроме необычных зрачков… и твоей надоедливой, раздражающей насмешливости. Пустынник рассмеялся тихо, опуская голову, — звон ослепленного светом стекла. Лицо скрылось под капюшоном, но глаза, яркие, острые, как ледяные кинжалы, сверкали в брызгах багровой крови светила. — Так разве это не значит, что вся твоя судьба и есть насмешка, дитя чужих песков? — Легенды и мифы не рождаются из ничего, — Дилюк выпрямился, и острый взгляд вспыхнул под обжигающим жаром. — Ты сказал, что умеешь читать звезды. Что это значит? — Кажется, ты задаешь слишком много вопросов. А сделку я все же не заключал. Дилюк хотел было ответить, но горло его пересохло так, что дыхание вырвалось грубым, прерывистым кашлем. Лицо исказилось в немой борьбе с безмерной жаждой, он опустил взгляд, борясь с сжатием горла, но лишь надменный смех пустыни ощутил на корне языка, словно мельчайшие песчинки, острыми гранями раскалившись, расцарапали рот и забились в легкие. Перед лицом незнакомца он не собирался проявлять слабость, но солнце палило из бездонно выси слишком неумолимо. Тамарту, тяжело вздохнув, медленно потянулся к своему поясу. Его движения были размеренными, почти ленивыми, и, ладонью обхватив холодное серебро фляги, он сделал глоток, показывая, что вода чистая, и после небрежно бросил ее к ногам Дилюка. — Север, — тихо произнес пустынник, кивая в прозрачную дымку горизонта, где дрожал и таял все тот же испепеленный пейзаж. — Если караван ищет воду, вам стоит идти туда. Здесь вы теряете время. Лишь глупцы молятся на росу в сердце пустыни. Дилюк поднял флягу, ощутив ее холод, скользнувший кратко в ладонь. Соблазн утолить мучительную жажду был почти невыносимым, и лишь на краткий миг он смог сдержать себя, с опаской взглянув на тамарту. В следующее мгновение пересохшее горло оросили свежие капли воды. Пустынник, развернулся, собираясь уйти. Ткани одежды зашевелились и вздохнули в воздухе, дыхание песков прокатилось по его силуэту, но вдруг замерло на полпути, окунувшись в бездвижье индиговых складок. — Кэйа, — произнес тамарту негромко. В отзвуке послышался голос песчаных бурь и звенящей одинокой звезды, затерянной в дюнах ночного неба. — Что? — Дилюк недоуменно поднял брови, взвешивая в мыслях оброненное слово, будто стараясь прочесть его значение в звуке. — Мое имя, — пустынник повернул голову, и его губы тронула хрупкая тень улыбки. — Я знаю твое, и было бы невежливо не назвать себя, особенно когда нам довелось встретиться вновь. Не дожидаясь ответа, Кэйа шагнул в пески, расстворяя в шепоте ветра облик. Дилюк посмотрел ему вслед, пытаясь ухватиться за направление фигуры, но та исчезла с порывом песчаного всполоха, словно ее никогда и не было. Странная смесь раздражения и трепета поднялась в груди. «Вот какие они, Дети Песков». Кэйа был подобен самой пустыне — тихая опасность и лед, скрывающий тайну, парадоксально сахарная небрежность и при этом выверенная жесткость на грани взгляда, и тем не менее, кажется, не несущая в себе зла. Все складывалось как нельзя лучше, и надежда на то, что с таким раскладом ответы и правда будут найдены, распалялась внутри. Дилюк взглянул на флягу. Она была сделана искусно, но, казалось, пережила тысячи бурь и знойный закатов. Ныне испещренные солнцем, грани открывали взору неровности: потертый кожаный чехол, сквозь который местами проглядывал усталый серебряный металл. Узоры звезд, кругов и треугольников рассекали ее ремешки, почти стершихся течением времени. Сжав флягу в руках, он почувствовал, как сильнее начинает биться его сердце. В сознании всплыл облик отца, и Дилюк ощутил, как мечта, за которой в безумном рвении гнался старший Рагнвиндр, положив на весы раскаленных дюн все, — и жизнь, и семью, — вдруг стала откликаться и в нем, эфирным отблеском истины и тайны вороша мысли и волнуя душу. Пески пустыни хранили множество загадок, и теперь одна из них стала личной. «Видимо, мы еще встретимся, Кэйа». Дилюк вновь поднес флягу к губам. Глоток был холодным, словно вода не знала гласа жары вовсе, и в этом холоде притаилась тень глаз, осколочное отражение которых хранило слезы отчужденных серебряных звезд.

***

Ночь накрыла пустыню черным саваном, спрятав под пелену холодного света луны, дорожкой, тонкой и слабой, стекшей по бесконечным успокоившимся песчаным хребтам, касанием до выгнутых их позвоночников превращая сиюминутное в извечное дрожание света. Где-то далеко золотистая змея каравана маячила средь дюн, дрожащими огнями ускользающих факелов вливая нежно слабое сияние к теням, осыпавшимся мягкой резбой. Следы, овами растекшиеся по пескам, прятались в дыхании ветров, и едва ли спасали от него прожженные дневным безудержным солнцем плащи, ныне хранившие лишь холод глаз ночи. Кэйа сидел на вершине бархана, погрузив ладони в песок. Меж его пальцев, в тихом звоне серебра браслетов и звездных россыпей линий судьбы на руках, скользили м перетекали песчинки, лаская осторожно кожу. Темные силуэты далеких странников отражались в его глазах, искажаясь на остром зрачке. — Ты позволил ему уйти, — эхом разнесся упрек, и надкусил тишину голос. Резонанс дрогнул в воздухе, пустив рябь в безмятежность. — Почему? Он узнал, кто ты, Кэйа. А ты помнишь, что случается с такими. Словно в попытке услышать в тумане собственные шаги, голос растворился в воздухе, утонув в песках вдоль усталых ног. Кэйа ничего не ответил. Его глаза по-прежнему следовали за дальним светом каравана, где шатры укрывались в зыбком сиянии звезд и трепетных языков рожденного тьмой тепла огня, — мираж ночной пустыни и мягкое пламя согревающих костров. Молчание казалось тягучим и вязким, как раскаленное полуденное солнце — ни звука, лишь протяжное ожидание. Индиговые одеяния чуть дрогнули, скользнув по воздуху ближе, и мужчина сделал шаг, равняя свой шаг со склоненной к пескам фигурой. Синева коротких волос, завившихся у переката от шее к плечу, и такие же глаза, испещренные острыми гранями звезд, принимали робкие поцелуи луны, серебряным переливом отзываясь в простуженной темноте. — К тому же, — продолжил он, усмехнувшись тихо своим же словам, и опустил коротко взгляд к Кэйе, — его кровь обременена грехами предков. Она несет в себе наследие зловещего покрова. Потомок Ишату не может без какой-либо злой воли бродить по пустыне. Ведь ты помнишь, что это имя принесло нашему народу столетия назад. Кэйа вдохнул, глубоко и медленно, словно собирая силы внутри себя, чтобы ответить, но все же не проронил ни слова, и лишь крепче сжал тонкие тихие губы. Ветер осторожно кусал полы его плаща, тянул поворот головы в сторону, но мысли были зарыты там, куда ночной воздух и песок не могли проникнуть. Рука в обсидиановой перчатке, украшенной изящными танцующими нитями геометрических узоров, мягко легла на плечо Кэйи, и голос, спокойный, но более острый, упал в раковину слуха: — Скажи мне, он видел? Видел твой глаз Макту? — взгляд холодно сверкнул под светом полной луны, и касание пальцев чуть сжалось. — Ты хоть понимаешь, какие последствия могут быть? Слова, словно острые кинжалы, вспороли воздух, пролив из ран долгий выдох. Кэйа едва заметно дотронулся до ленты, закрывавшей часть его лица. Ее края чуть трепетали под тихим стоном ветра, лоскуты, уходящие к затылку, колебались беспокойно. — О, прошу, оставь свои обвинения, Кариберт. Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы мог допустить такую оплошность? — наконец произнес он, голос его был ровным и насмешливым, но в самой глубине звука затаилась едва уловимая, мутная и неясная горечь. Кариберт чуть сузил глаза, напомнившие две льдинки, застывшие в лунной прохладе, уронненные в покров ночи. — Ты не ответил, почему ты не убил его, Кэйа. Увы, я не приму твое молчание, — он наклонился ниже, пытаясь заглянуть в чужое лицо. — Или ты решил, что этот человек не опасен? Откуда в тебе такое безрассудное доверие к нему? Кэйа выдохнул судорожно и наконец повернулся. Взгляд обрел резкость, расколов на раздражение острые звезды. — Глупые предрассудки, — бросил он, решительно смотря в глаза напротив. — Опасен он или нет — я не сужу по крови. Он заслуживает смерти куда меньше, чем мы с тобой. ли ты, быть может, вообразил себя богом, Кариберт? — усмешка на кончике слов в тающем свете луны, потерянная в слегка приподнятых бровях. — Не много ли чести — вершить чужие судьбы? Кариберт улыбнулся коротко и отнял ладонь от чужого плеча, выпрямляясь, чувствуя, как теперь звезды в зрачках прожигали остро его висок. Пальцы потянулись вверх, задумчиво касаясь подбородока, взгляд насмешливо упал вглубь песчаного горизонта. — Вот оно что… — голова слегка наклонилась, и тень колыхнулась от движения, длинные вуали его одежды робко шелестели под дыханием ночного ветра. Прикрыв глаза, Кариберт позволил тонкой, почти незаметной улыбке тронуть губы. — Этот мальчишка... Неужели тебя все еще терзает вина? Ветер, крадущийся среди барханов, заставил песок вздрогнуть и волнами подняться в воздух. Свет отражался на коже — поцелуй его был ледяным. Кэйа отвернулся и хмуро посмотрел вдаль, где хвост каравана терялся среди барханов. — Не надумывай, аху, — голос остался ровным, но скрытый огонь в словах и отголосок старой неумолкающей раны во вздохе не ускользнули от внимания Кариберта. — То, что случилось, давно в прошлом. Так должно было быть. Просто в отличие от тебя, я не так жесток, чтобы без причины лишать кого-то жизни. Кариберт прищурился, вбирая в себя каждую грань тона. Он уловил волну раздражения и тревоги, спрятанную в глубине фраз, — песок, прикрывающий хрупкость искры под собой. — Без причины, говоришь? — с иронией протянул он, но тут же устало выдохнул и сменил тон, провожая взгляд Кэйи к границе горизонте, туда, где звезды сплетались с очертаниями каравана. — Хорошо. Я доверяю твоему решению, если это для тебя важно. Но не забывай, Кэйа: ты последний Сын Песков. Последняя надежда племени тамарту. Если этот накру или кто-либо другой станет угрозой, если я увижу, что тлеющий уголь затухает... Он на миг замолчал, его слова повисли в воздухе, как песчанная буря, тая в себе глухую угрозу. — ...мне придется вмешаться. И как бы мне не хотелось этого, я расскажу обо всем отцу. Кэйа не ответил, позволив своим глазам встретиться с взглядом Кариберта. Они мерцали под лунным светом, глубокие и бесконечные, миражем оазиса, печальным и тихим, скрывая в себе звезды. Но ответа ни в них, ни на сжатых губах не было. Лишь отражение пустого неба — бездонный холод и тьма пустоты. Кариберт едва заметно кивнул, пряча лицо от мельчайших песчаных брызг, принимая тишину за ответ. Он отступил, его фигура, слабо подсвеченная луной, слилась с симфонией теней. — Мы оба знаем, что выбор здесь — всегда нож. И мне жаль тебя. В своем положении ты даже выбирать не в праве, — сказал он с печальной усмешкой и, бросив последний взгляд на Кэйю, отвернулся. — Чувство вины ничего не решит. Пустыня определяет судьбу сама. Когда Кариберт ушел, оставив после себя лишь еле уловимый и неясный шепот ночи, Кэйа, наконец, позволил себе перевести дыхание и, разжав кулаки, выдохнул сквозь пальцы, чувствуя кожей, как острые крупицы песка впились в ладони. Луна тихо скользнула по его темной фигуре, безмятежно и равнодушно, беспристрастным светом роняя на щеки мазки. Сильнее кутаясь в плащ, словно только сейчас ощутив вес холодв, он вновь обернулся к каравану, к маленьким искрам огня, неумолимо и медленно гаснущим в темноте. Где-то там, среди верблюжьих горбов и силуэтов десятка странников, сжимал на поясе продрогшей от зябкого ветра ладонью серебряную флягу Дилюк.