Дитя Песков

Снаружи солнце испепеляюще острое, и обгоревшие щеки, так и не спасшиеся под мягким поцелуем полупрозрачной ткани, расступились в стороны для улыбки и серебристого смеха, что так и хочется спрятать в карман и сохранить под туниками до холодных темных ночей. Пунктирные линии взгляда от тонких губ и обратно к глазам, и Дилюк вновь отклонился в сторону, когда мелкая горсть песка взлетела, рассеиваясь по ветру, к его плечу, и спрятал натяжение кончиков губ в повороте головы, ладонь протягивая к земле. — И откуда в тебе столько ловкости, а, Люк? — Кэйа растянул шаг до стены, намереваясь спрятаться за ее каменной грудью. Шорох стопы и смешок, заворочавшийся на языке. Дилюк лишь ухмыльнулся, в прикусе губы сохраняя попытку запомнить момент и оставить себе лазейку в прошлое. Он не дурачился так многие годы. А теперь казалось, будто жизнь длилась всего мгновение и долю секунды, когда Кэйа открывал и закрывал глаза. Когда Дилюк случайно выронил сумку, взвив клубы песка, попавшие в Кэйю, он и не думал, к чему приведет неуклюжесть. Когда первая взмывшая вверх со смуглой руки горсточка оставила крупицы на его предплечье, с тихим ветряным шепотом скатившись к земле, поднимая выдох пыли, он сдвинул раздраженно брови под чужой вальяжно-протяжный взгляд. Когда Кэйа бросил в него вторую, он сделал ответный шаг, собрав песка в ладонь и кинул его в расстелившуюся по воздуху индиговую ткань, и, неожиданно для себя, улыбнулся, подмечая, как загорелась радужка синих глаз Кэйи, как расстались полы одежд с землей и в чужих руках появилась новая горсть под дрожание пыли и раскрашенные солнцем и смехом губы. Дилюк сделал два шага вперед, стараясь заглянуть за каменный свод незаметно и ненароком, слыша, как падают с ладони крупицы песка, сопровождая его ступню. Безбрежное в расплывшейся голубизне небо и замершее марево объяли его плечи, и он резко поддался вперед, поворачивая за стену и тут же обрушивая в чужую, уже задрожавшую от смеха грудь песок. Кэйа двинулся в сторону, атака пролетела мимо, пока его рука лодочкой вдруг проплыла к плечу Дилюка, притягивая к себе ближе. Оставленная задержка дыхания на уголках обветренных губ с такой запредельной остротой, что можно было порезаться. — А говорил, что игры для детей. Касание и плавление воска горящей свечи — тепло просочилось внутрь горла и свернулось клубочком пустынной лисицы под ребрами. Песок осыпался и падал им под ноги, едва находя воздух меж телами, перевязанными жаром и близостью, измеряемой сужением пространства до выдоха и количеством поцелуев на квадратный сантиметр кожи, что так просились оставить губы. Наивная радость, столь несвойственная, в глазах Дилюка, и он усмехнулся тихо, заводя пальцы за чужую спину. — И я все еще так считаю. Сломалась обвившая шею линия рук, и Кэйа отступил чуть назад. — Смотри, что я нашел, — раскрытая ладонь и улыбка. — Та-да. Меж смуглых пальцев показалось соцветие кристаллов гипса, отполированных песков и слившихся в изгибах лепестков. Солнечная тоска и грусть, казавшаяся крохотной в его руках, безмолвной застывшей хрупкостью стекала вниз по граням. — Похожа на нас, тебе так не кажется? — заметив ноту удивления, ступенчато упавшую по стану алой радужки, Кэйа продолжил, вращая меж пальцев остроту кристаллов. — Роза пустыни образуется случайно, при особых условиях, независимых стечениях, приведших к неизбежной красоте. К сожалению, ломается она гораздо быстрее, чем создается, и для этого вовсе не нужны столь долгие и выверенные события. Дилюк бросил на него осторожный взгляд, чуть прищурив глаза, будто не был уверен, шутит ли Кэйа или вновь хочет играть словами, как по лезвию. — Замечаешь драму даже в камне? — короткий ответ был сухим, но Кэйа уловил в нем едва заметный оттенок тепла. Полушутливое разрешение продолжить. — Держи, — он вдруг шагнул ближе, почти вплотную сталкивая два дыхания, заглядывая в разлив алых рассветов в глазах напротив. — У меня есть твой каменный орел, а эта красивая, обреченная вещь пусть теперь будет твоей заботой. И прежде, чем успел шепотом раствориться ответ, Кэйа словно невзначай передал ее, закрывая и пряча острые грани в бледной ладони. Не сдержав себя, Дилюк отвел глаза от розы и утонул пальцами в чужих волосах, перед тем, как прижать к себе, видя сверкание насмешки в омутах глубоких звездных зрачков, укрытых тенью длинных ресниц. А потом все было просто: полуденный сон, и Кэйа его обнимал. С каждым мгновением тихого вдоха Дилюк подмечал: кожа у Кэйи поцелованная лучами и теплая, цвета молочного растопленного шоколада, и бесконечно хотелось проверить касанием, такая же ли она сладкая на вкус, а сложенные наивно у груди ладони хрупкие и тонкие, вовсе не такие напряженные до кончиков пальцев, когда их нежность становилась жесткостью и обхватывала кинжал. На стоне тревоги, стоило только ощутить пространство меж губами и мягким всполохом волос, прикрывая взгляд, вдруг казалось, что все это мираж, что никогда и не было сахарных синих глаз напротив, что никогда не пересекались пальцы причудливо и неловко, что скользившая в воздухе нежность лишь плод воображения, и внутри все сжималось до костной дрожи, отчего Дилюк выдыхал шумно. Его будто приковали запястьями. Излишняя драматизация или перечеркнутая запахом рядом невольная тревога, и песчаные волны внутри все также волновались, но успокаивались, стоило лишь протянуть ладонь и убрать с мирного лица сапфировую россыпь прядей. Дилюк смотрел и не верил самому себе. Наверное, слишком хриплые эти губы, слишком, наверное, острые лопатки при объятии со спины и кратком поцелуе, чтобы не заметили, в ямочку меж, слишком теплая пряность в запахе обнаженной наклоном головы шеи, и Дилюку пить бы эту пряность и на запястьях, под волосами, без утыкания носа в предплечье, без слов нежных, молча, и он снова садился рядом, прижимая боками тела, и смотрел периферийно на насмешливый изгиб рта и бесстыдный открытый взгляд, и двигался еще ближе, сталкивая уже и пальцы в бесконечности откровения. Он не был привычен этой легкости, миражу и оазису, столь неуместно обретшему воздух в пустыне, но вдруг, внезапно для себя и совершенно приятно для Кэйи, почувствовал, что здесь мог говорить, делать и понимать все так, как ему хочется, и от этого каждой секунды становилось мало. Когда треск ласковый костра в пропавших смятых закатных лучах перетекал в долгие разговоры о будущем, о землях, что лежали за гранью дюн и барханов, раздетые ветром глаза Кэйи были трепетными, солено-наивными, почти детскими, расстрелянные рассветами губы его приоткрывались для новых вопросов, и надрестнутые пальцы крутили в руках камешки, скользили по острым граням неосознанно, вовлеченно, и Дилюку это нравилось. Когда их плечи коротко сталкивались, а ладони чертили по песку линии в поисках пальцев — в откровенности и без обещания, — Кэйа говорил, что Дилюк пах перезрелой вишней, хоть и знал о ней лишь по описанию, и что его глаза с толикой непривычной нежности тоже на нее похожи, а после смотрел так, что под кожей расцветало нечто живое, родниками бился пульс, накатывало желание продлить себе жизнь, лишь бы сталкиваться с этим взглядом дольше, чаще, протяжнее, и Дилюку это нравилось. Когда насмешливость голоса доводила до совершенно точно не наигранного, убежденного по глупости в самом себе раздражения и хотелось ответить нечто колкое и сухое, как закатившийся в обувь вездесущий песок, Кэйа лишь улыбался и двигался ближе, пальцами ловя дыхание на губах и проходясь по ним осторожно, заправляя за ухо выбившуюся невольно прядь, смотрел пристально, пока не успокаивались сами собой хмурые алые брови, пока не разглаживалась складка меж ними, выметая из глаз недовольство до скрипа нежности, и Дилюку это нравилось. Нравилось до невесомости в висках. Не нравилось только лишь на исходе уставшего вечера закрывать глаза, покрытые янтарно-светлой крошкой, и терять под сомкнутыми веками грани чужой откуда-то взявшейся печальной улыбки, но все же чувствовать как спустя краткий миг слишком коротко-насмешливо грелись в изгибе шеи губы и после прятались бесследно в пропитанном звездами воздухе. Не нравилось видеть стиснутые зубы, за которые вцепились какие-то сложные, тяжелые слова, остававшиеся непременно безмолвными и растворявшиеся, когда взгляд становился чуть более пристальным, почти физически ощутимым, превращаясь в насмешку оскала и прищур хитрости спрятавших мысли глаз. Не нравилось чувствовать себя распахнутым больше, чем позволяла себе то душа Кэйи, желая излиться полноводно в касание теплых ладоней, но одергивавшая себя каждый раз, когда открывалась возможность, заставляя пульс вздрагивать, будто всхлипывая. И конечно, совершенно точно и бесспорно решительно, не нравилось, как бесстыдно открывался покат плеча под полупрозрачной индиговой тканью, когда туника под была отброшена в сторону, как шло движение ладоней солнца по зацелованной медом коже, отстукивая блики по танцу кадыка — три шажка вниз до солнечного сплетения и два в сторону по косточке, — лучом спускаясь к животу и прячась на изгибе талии за спину, соскальзывая по насмешливо выставленному бедру, на которое Кэйа вновь опустил свою ладонь, откинув в сторону острый скол локтя, сахаристым прищуром касаясь словно самого сердца, каждого его стука, и вальяжно наклоняясь ближе, заставляя на краткий миг несвойственного смущения отводить взгляд и все же вновь возвращать его, жалея о потерянных секундах, пока это лицо напротив, эти сапфировые длинные пряди, объявшие предплечья, были не в поле зрения. Или последнее все же нравилось? Понимать было сложно, и Дилюк лишь мотал головой, решая просто смотреть. Оперевшись плечом о теплый камень, медленно отрывать взгляд от горизонта, где горячее золото песка растекалось в беспредельные дали пустыни, и в тени собственной руки возвращать его к Кэйе — пламенные осколки полуденного солнца. — Я тут подумал, — сорвалось с губ необдуманно, пока скользнули глаза по спине Кэйи, прислонившегося к стене у входа, камнем обтачивавшего кинжал и что-то напевавшего под нос. Каждое движение ладони выпускало в разреженный воздух отзвуки серебряных звездных подвесок на рукояти. — Ты ведь так и не ответил. Кэйа вопросительно вскинул брови, отнимая пальцы от клинка, и слегка повернул голову в бок, даря взгляду периферийный отблеск глубоких синих глаз и мерцающий тихий мираж. — Не ответил на что? Дилюк задержал взгляд, тонким его росчерком пройдясь по чужим рукам, и выступил вперед из тени. Печать солнца легла на его лицо, где глаза неотрывно следили за скольжением и пересечением линий и созвездий на пеканной коже. — Твои узоры на теле, — короткий кивок головы в их сторону. — Ты говорил о них, но я так и не понял что они означают. — А так хотелось бы знать? — сахаристость улыбки в медленно-вязком тоне и наклон головы, скрывшей блеск звездных глаз. Он вдруг отложил кинжал в сторону, поворачиваясь полностью, сталкивая взгляды. Дилюк почувствовал, как сердце ускорило свой ритм, как пустыня медленно сжала его. Сглотнув, он словно поймал на языке сладость чужой ухмылки и, заметив как пристально теперь следил за его эмоциями Кэйа, выдохнул, уверенно поднимая голову выше. — Да. Кэйа усмехнулся и встал, тут же медленно двинувшись вперед, не сводя взгляда. Шагнул еще ближе, индиговая дрожь туник, спавшая вниз и задержавшаяся на бедре, очертила в движении оголенную грудь и зашуршала подле ног шлейфом. Серебряные нити, рисунком невидимого гравера, изящно расползались по смуглой поверхности мышц, заполняя выступы ключиц, изгибы тонких запястий, плавные долины плеч. — Что ж, тогда смотри, — тихий и протяжный шепот. Его пальцы сковали запястье Дилюка, поднося ладонь к изрезанной узорами коже. Серебро линий и кругов на контрасте с окрашенными пеканом телом сияло и переливалось, вытекало в лазурь и разбивалось на тысячи созвездий, оставленных ночной тишиной: легенды и мифы, написанные дрожащей рукой луны, словно кто-то до рассвета решился вкратце пересказать мир, целиком и без остатка вложив его в переплетение линий. Дилюк вздрогнул, кончиками пальцев прикоснувшись к коже. Кэйа наклонился ближе, чужую ладонь ведя вдоль своих рисунков и нитей. Дыхание обожгло лицо, давление вокруг запястья горело пламенем. — Каждый член племени рождается под определенным ночным небом. На основании положения звезд во время рождения старейшины определяли их «предначертанную связь со звездами» — именно это созвездие первое наносится на тело ребенка как его звездный оберег. Обхватив мягко руку чуть выше, Кэйа продвинул пальцы Дилюка к ключицам, заставляя обогнуть выпуклость кости и спуститься мимолетно к предплечьям, тут же прижимаясь сильнее. Лунные отсветы, как рассыпанные бусины, запутывались в волосках на ее руках, замирали на изгибах лопаток, и, касаясь изгибов, образовывали причудливые рваные карты. Кожа пела — низким, раскатистым шепотом песка в голосовых связках ветра. — На плече — для защиты в пути, — ладонь скользнула ниже. — На запястьях — для легкости и внутреннего равновесия, — Кэйа задержал касание на коже, и Дилюк невольно двинул фалангой, обходя край переплетения. — Витиеватые спирали и линии, соединяющие круги, означают путь судьбы. Такие «цепи времени» есть и вдоль позвоночника. Они указывают на связь с предками. Серебряные узоры, по своему капризу и тайной прихоти, тянулись в неизведанные геометрии. Они взбирались, залезая в клетки изгибов ребер, описывая лунную эклиптику вокруг холма спины. Пальцы, очертив круг, столкнулись в центре переливающегося созвездия, и Дилюк потерял выдох, прижимаясь кожей ладони к распаленной груди. — Здесь рождаются звезды как обретение гармонии между душой и телом. Когда рождается звезда, тамарту поют своим детям, проливая древнее дыхание слов в линии. Легкие завитки, похожие на магнитные карты сказочной местности, серебряные кристаллы света затерявшиеся среди теней, извивались, устремленные к невидимым сверлам пространства, что прорезают плоть вновь и вновь. Дилюк не отрывал взгляда. — Членам племени, достигшим зрелости и успешно прошедшим первое большое испытание в пустыне, наносили символы песчаного ветра, — ладонь опустилась ниже, касаясь ребер, где изогнутые линии переходили в острые треугольники. — Такое украшение символизирует стойкость духа, способность противостоять трудностям пустыни. Ладони-лодочки скользили по изгибам и впадинам, участкам тихой тени, любили, затапливаясь в этом пространстве смуглой кожи, напитанной солнцем, теперь служившей созвездием для лунного света. Мягкий блеск огибал грани, трепетал в тихих руслах ключиц, струился и мерцал. Молочные росчерки играли в прятки с тенями, ползли змеиными письменами вниз по рукам, умирая в завещании тонких пальцев. — Здесь — маленькая звезда, дополняемая новыми линиями и точками в течение жизни. Эти рисунки олицетворяют родословную и подвиги предков, а также собственные заслуги. Пальцы Кэйи мягко скользнули меж пальцами Дилюка, смыкая ладони, кончиками с нажимом прогладили костяшки. — Серебро и лазурь переплетаются во взгляде богини и падают на нас, — он наклонился ближе, шепотом в ухо срывая вязкость слов, и тут же отстранился, продолжая пальцами водить тихо по граням чужой руки. Дилюк поднял взгляд, на мгновение теряясь в хитрости сапфировых звезд, смотрящих прямо на него. Вновь принял безучастный вид, возвращаясь к россыпи узоров и линий, но Кэйа склонил голову, словно читая абсолютно все мысли, сливая их тела, опуская горячий тон. — Кажется, солнце не пощадило тебя, милый друг, — едва сдерживаемая улыбка на кончиках губ. — Красный цвет и жар так тебе к лицу. Звонкий смех Кэйи. Дилюк резко вскинул глаза вверх и тут же отвел их в сторону, к пятнистой тени и горячим пескам, вздрогнув от звездных линий, холодных, острых, мерцавших в зените зрачка. Щеки опалило огнем. — Ты не мог бы хоть раз удержаться от колких замечаний? Кэйа усмехнулся. Его пальцы соскользнули вновь на запястье Дилюка чуть усилили хватку, опуская ладонь вдоль пересечений узоров на груди, и вся линия руки — от начала лучевой кости, через сгиб локтя и до предплечья — была покрыта светящимися переплетениями, сиявшими в падающем свете. — Разве это не мой долг? — начал он. — Скрестись, как бедный путник, к твоему алтарю, дабы утолить жажду до твоего взгляда и немного поиздеваться. В груди тянуло тяжелое, жаркое дыхание, и Дилюк задержал его, чувствуя, как горячий воздух обжег его легкие и кожу, как чужие глаза — сплетение луны и солнца в осколках тающего льда — смотрели на него, проходясь по линии скул, скользя по сжатым и смятым выдохам на полуоткрытых губах. Он не мог отвести взгляд от серебряных узоров, они были живыми, как сама пустыня — хрупкие, неуловимые, всепоглощающие. Кэйа усмехнулся, наклоняясь ближе. — Пески — коварная вещь, Дилюк, — шепот на грани слуха, горячий и сладкий мед. — Лишь один неверный шаг — и ты уже не сможешь выбраться. Мгновение затишья, и голос его вновь прошел в задержку дыхания меж их лицами: — Но тебе, наверное, не привыкать тонуть. Напряжения в воздухе стало так много, что Дилюк тяжело сглотнул, руки сжались в кулаки, оторвавшись на миг от чужой кожи. Возможно, он был сейчас не благоразумен, возможно слишком сильно пекло знойное солнце, и ему стоило выпить воды, остыть, но… К черту. В мгновение в жарком порыве разорвав остаток расстояния, Дилюк с силой толкнул Кэйю в грудь, своим телом вжимая в стену, и слепо, закрыв от предвкушения глаза, находя его губы. Шершавые, прохладные камни врезались в спину, резкий контраст с горячим ртом заставил ниже затянуть грудной выдох, и Кэйа ухмыльнулся в поцелуй, ловя дрожь жаркого воздуха во взмахе сцепленных вокруг чужой шеи рук. Дилюк тут же разъединил их, прижав смуглые запястья к стене над головой, разбив о камень звон серебра браслетов. Влажный, грубый, торопливый поцелуй. Выдох, переливающийся в дымной бархатистости, отправился глубоко в грудь, и Кэйа сильнее напряг тело, лишь бы не выдать слабость своих ног сразу. — Откуда столько ярости, Люк? — хриплый выдох, в усмешке разъединенные губы. Дилюк переложил чужие запястья в одну ладонь. От груди, где его узкие пальцы хаотично чертили невидимые изгибы, длинные движения вели вниз, по линиям ребер, пока, наконец, горячая ладонь с силой не схватила ткань на талии, бесцеремонно рванув ее вниз, едва обнажая острую линию бедра. Кэйа выдохнул с хрипловатым коротким стоном, дыхание гулко отразилось от стен, и, то ли это был лишь плод его воспаленного разума, но звук полностью утонул в шумном соприкосновении ртов. Дилюк прикусил его нижнюю губу, цепко, больно, и отпустил лишь для того, чтобы выдохнуть в горячее пространство между ними: — Не делай вид, будто не ты сам меня спровоцировал. — Конечно, — сквознуло протяжно, грудь поднялась в порывистом вдохе. Кэйа обвел языком свои губы, внимательно наблюдая, как алый взгляд задержался на этом движении, как рушились в его глубине все постулаты, хронологии, доводы и оставался лишь жар. — Чистая тактика. Рука Дилюка поднялась, грубо хватая за подбородок, пальцы обрамили острую челюсть, вынуждая смотреть прямо, в упор. Глаза горели раскаленным углем — оттенки красной магмы, жаждущей затянуть и спалить дотла. — Тактика? — переспросил он низко и хрипло, но в этом сквозило такое обещание, что на миг Кэйа всерьез задумался, не заигрался ли. Язык резко толкнулся в теплую глубь рта, обводя ряд зубов и срывая стон. Укус, еще один, зализанный поверх влажным касанием, и внезапная дрожь тела, соскользнувшая с губ рваным выдохом. Хватка на запястьях стала жестче, до боли сжала кости, заставляя пальцы беспокойно беспомощно разжиматься и снова сжиматься. Тело, томно выгнутое, притиснулось так близко, что Кэйе показалось, будто каждый горячий вдох прожигал ему легкие. Жар стек по глотке, мешая ровно дышать. В то время как руки отдавили последнюю дрожь робости, смиренно в хватке пальцев вжимаясь в острые грани камня, лицо наклонилось ближе, сталкивая щеки и мягко потираясь о кожу. — А ты и не пытаешься быть нежным, — Кэйа повернул голову, почти касаясь губами мочки, и выдохнул в распаленный слух. — И даже не представляешь, как мне это нравится. Дилюк резко выдохнул, вздрогнув, и его колено резко раздвинуло чужие ноги, заставляя широко развести бедра, упираясь в пах, чувствуя, как осмелившая освободиться рука Кэйи зарылась в волосы на затылке. Он отстранился на мгновение, периферийно взгляд скользнул по горящим смуглым щекам и на долю секунды замер, позволяя себе смотреть. Растрепанная путаница сапфировых прядей, приоткрытые влажные губы, припухшие и алеющие от грубых укусов, расходящееся серебро линий по пеканно-медовой коже, — от солнечного сплетения, обвивая ключицы, ниже к груди, сворачиваясь в кольца созвездий у напряженных мышц живота. Абсолютно и до онемения колен порочный блеск глаз, вспыхнувших острой яркостью звезд в темнеющей, переливающейся возбуждением вязкой кобальтовой бездне. — Боги, какой ты красивый… Глубокий, густой смех, и Дилюк обрывочным движением развернул Кэйю спиной к себе, рывком потянул за волосы назад, открывая взору обнаженную тонкость шеи. Больно впились пальцы в дрожащие бедра, вминая их в возбужденный под одеждами член. Кэйа рвано выдохнул, упираясь грудью в каменные стены, позволяя Дилюку сдернуть ткань до колен, ниже, до щиколоток. Дыхание прошло по виску, россыпь касаний ладоней — по выгнутой пояснице. Пламя солнца теплело на коже, пока линия поцелуев медленно переместилась вниз к шее. Сердцебиение стучало бешено, губы Дилюка распустили болезненное, но сладкое пятно прямо под ухом, там, где пульс бился сильнее всего. Кэйя хрипло засмеялся, голос смешался с придушенным стоном: — Ох, Люк, неужто ты метишь меня, как собственность? Как примитивно. Но прежде чем он успел произнести что-то еще, пальцы Дилюка мазнули прохладой по внутренней стороне бедра, ловя струйки пота, и перебрались к губам, нажимая на нижнюю челюсть. Кэйа послушно открыл рот, обхватывая фаланги. Спинка языка напряглась и дрогнула, прижимая пальцы вверх, заставляя ногти царапать небо. Кончик влажно скользнул вдоль, проталкивая глубже к горлу. Густая слюна стекла по подбородку, Кэйа наклонил голову в сторону, выпуская из глотки скомканный стон, и тут же бросил свои насмешливо затуманенные глаза в чужие, распаленные желанием, с еще большей покорностью, сохраняя столкновение взглядов через плечо, скользя по коже горячим языком. Дилюк сбился с дыхания. Настоящий дьявол. Прижимаясь сильнее, второй ладонью двигаясь к вздрогнувшему от возбуждения члену Кэйи и тут же возвращаясь к бедрам, он хотел отнять руку от горячих чужих губ, но смуглые пальцы вдруг с силой сжали запястье, и язык, горячий и влажный, прошелся вдоль по линиям ладони. Кэйа зубами прикусил нежную кожу. В бесстыдном блеске его сапфировых глаз — запрокидывание головы и намеренный, безумно низкий рваный выдох, толчок бедер назад, резкое соприкосновение голой кожи ягодиц с возбужденным членом Дилюка через штаны, сорвавшее с губ судорожный стон. Рваное дыхание и мгновение прикрытия алых глаз, прежде чем прищурить их. Дилюк прижался резко, опуская губы к чужому уху. — Подлец, — хриплый шепот в раковину уха. Новый, медленный толчок — бедра Кэйи терлись о ткань, надавливая. — Мне больше понравилось, когда ты назвал меня «красивым». Усмешка до невозможности, до дрожи наглая. Дилюк хмыкнул, его зубы резко впились в надплечье, и пальцы, тонкую нить слюны проведя от полуоткрытого рта до кончиков, скользнули к ягодицам, проталкиваясь внутрь, глубже, заставив Кэйю подавиться словами и выгнуться. Ухмылка невольно разрезала тонкие губы Дилюка, спрятавшись в жаре смуглой кожи и дрожи плеч. Фаланги сжимались внутри, касанием проходясь по стенкам, погружаясь до костяшек. Ладонь Дилюка обхватила член Кэйи и быстро прошла вверх и вниз по возбужденной плоти. Тихий глухой стон вырвался из груди, падая в рваный выдох, и Кэйя с усилием прикусил губу. Дилюк надавил на влажную головку, пальцами второй руки продолжая растягивать, чувствуя, как напряглись чужие бедра, инстинктивно толкаясь вперед сильнее в ладонь. Голова откинулась назад, мокрые пряди волос прилипли ко лбу, и раскрасневшиеся щеки горели, пока из приоткрытого рта рвано выбивалось дыхание, подрагивая в горле, комкая жалобное низкое «Люк», — в коротком столкновении языка с небом, чтобы в конце споткнуться, взрывая глухой звук. Пальцы выскользнули из отверстия, спустили ткань штанов, влажно сжали бедра, и Дилюк потянул их на себя, надавливая ладонью меж лопаток, поднимая чужие ягодицы выше, заставляя Кэйю упереться щекой в холодную гладкость стены. Коснулся губами вдоль затылка, вороша волосы, скрадывая запах: смесь пряных масел и выжженного солнцем песка. Скользнул глазами вниз по выгнутой спине, позволяя себе перевести дыхание, на миг успокоиться от пылавшего в груди безумного жара. Кэйя не удержался от еще одной усмешки, прикрыв глаза. — Почему медлишь? — улыбка, ленивая, вытянула слова протяжно. — Налюбовался недостаточно? Сахарный насмешливый голос. Да будь ты проклят. Резко отведя назад чужое запястье и прижав его к обнаженной пояснице, Дилюк приставил член к влажному анусу, резко входя внутрь, выбивая из груди Кэйи воздух. Мгновение на привыкание, медленное движение вперед и назад, и новый жесткий толчок до столкновения бедер, до сжатия пальцев на бледности кожи, до громкого шипящего стона, потерявшегося в каменных стенах. Кэйа откинул голову, тут же сталкиваясь с давлением чужой ладони на шее, распахивая в рваном дыхании губы. Тянущая боль смешалась с наслаждением, паузы, что делал Дилюк, проверяя, стоит ли двигаться жестче, заставляли толкаться назад, насаживаться на член сильнее, постепенно привыкая, распаляясь в жаре на гранях шеи, в руках, что хаотично обхватывали талию и скользили по пояснице. Ноги свело судорогой. Дилюк впивался пальцами в бедра, медленно вынимая до самой головки и тотчас вставляя снова, сжимая зубы, прижимаясь грудью ближе к чужой спине, заставляя вжаться в стену. Возбужденный член Кэйи соприкоснулся с холодом камня, шершавая поверхность прошлась по разгоряченной плоти, и из губ вырвался громкий короткий стон на полу выдохе. Глубоко, плотно, узко. Он едва ли мог различить границу между раскаленным солнцем пустыни и своим собственным телом, что плавилось льдом под прикосновениями. Губы Дилюка, требовательные, но бесконечно трепетные, словно пламя, выцеловывающее молитвы, чертили свой жгучий след от затылка до обратной стороны шеи вниз. Поцелуй в край челюсти и быстро, грубо, до звезд в глазах и жара, полощущего легкие. Чувствуя приближающуюся желанную разрядку, Кэйа выгнулся, роняя в воздух судорожный выдох. Ладонь невольно потянулась к члену, но чужие пальцы резко перехватили ее, вцепившись в запястье. Движение остановилось, Дилюк губами прижался к уху. — Тише, пока рано, — низкий шепот, зубы сомкнулись на мочке, коснулись серебра серьги, заставляя вздрогнуть. Желание пылало в потемневшем алом взгляде, дыхание срывалось в учащенном ритме сердца, но жажда стереть самодовольную хитрую усмешку с приподнятых уголков губ, сорвать с них жалобный стон была сильнее, и Дилюк медленно вышел из Кэйи, пальцами за волосы оттягивая голову назад, второй рукой сжимая дрожащие бедра. — Что такое, Люк? — Кэйа сглотнул, стиснув зубы: подавленный разочарованный выдох и спазм в серебрянном смешке на кончике слов. — Решил мне отомстить? Без ответа бледная ладонь скользнула к его горлу, обхватив, губы прошли дорожку по влажной от пота шее вниз, посасывая кожу под скулами. Пальцы Дилюка опустились к члену Кэйи, царапнули ногтем, и тот едва удержался, чтобы не зашипеть. Одно краткое движение по возбужденной плоти, искры в глазах, головка прижалась меж ягодиц и влажно потерлась с давлением об анус. Рука, обхватишая горло, сжала сильнее, потемнело томно и сладко в глазах от нехватки воздуха, и Дилюк зубами расплел новый багровый укус на шее, тут же проходясь по напряженным венам языком, срывая задушенный стон. О милостивый огонь. Чутко слушая тяжелое дыхание, делая паузы, почти невесомо, подушечками пальцев опускаясь вниз, Дилюк пускал караваны губ по коже, наслаждаясь тем, как вырывались из горла хрипы, как сгорало от напряжения чужое тело, и продолжал дразнить, не слишком сильно, но слишком медленно, оттягивая разрядку. Мучал головку, останавливался на долгий отсчет секунд и дергал кулаком по стволу, разливая острое наслаждение, простреливающее с каждым движением, но недостаточное, нехваточное, лишь сильнее распалявшее жар. Ловя знойный воздух ртом, втягивая тепло в себя, Кэйа чувствовал, как горячий язык скользил за ухом, как обветривали поцелуи-укусы плечи, как сжимали намеренно слабо пальцы его член. Все тело ходило ходуном, и если бы не Дилюк, Кэйа упал бы. Охваченная судорожным жаром кожа, казалось, стала более чувствительной, внутри демоны ластились, ворочались, изнывая от сахарной неги; им было до безумия, до покалывания в солнечном сплетении, до головокружения мало. Зубы впились в костяшки пальцев прижатой к губам руки. Кэйа трясся, вжимался, но Дилюк лишь отстранял ладонь снова и снова, едва уловимо проходился ногтями по коже, прикусывал, терся о влажный проход и отступал, слушая, как давятся в горле стоны. Собственный член дрожал от возбуждения, смазка капала на каменный пол, но Кэйа, податливый, отзывающийся судорожным выдохом на каждое касание, с раскрасневшимися полуоткрытыми губами и россыпью засосов на шее, послушно выгибал поясницу сильнее, хаотичным толчком пытался коснуться возбужденным органом ладони, и в голове Дилюка раздраженно вспыхивала мысль, что он не должен находить это настолько привлекательным, но… Черт возьми, Кэйа. Дилюк склонился ближе, ладонью вновь проходясь по члену, пальцы второй руки приставляя к задушенному почти в скулении влажному рту, надавливая подушечками на губы, проникая внутрь. Кэйа дрожал, не мог обхватить фаланги языком, не мог более насмешливо прикусывать бледную кожу, и из распахнутого горла выбился стон, слюной стекая по подбородку, когда большой палец резко надавил на головку, круговым движением смазывая влагу, коротким касанием ногтей разбившись вспышками в глазах, и тут же отстранившись. В промежности тянуло, анус горел, щекотал пот, стекая по вискам и внутренней стороне дрожащих бедер, прижатых к стене до боли. Кэйа стиснул ладони, будто это чем-то могло помочь. — О боги, Люк…— мольба шепотом почти на грани слуха, столь томно и непривычно тихая. — Пожалуйста, давай уже… Алый взгляд потемнел. На судорожном дыхании вцепившись пальцами в бедра, Дилюк резко вошел в ослабевшее возбуждении тело, ладонью сжимая чужой член. Пара грубых толчков, хриплые стоны: он выдавливал все до капли, давал насладиться до последних мурашек в резких проникновениях, в быстрых движениях ладони по плоти. Тело скрутило в сладких судорогах, сжались веки до красных точек, и горячая сперма разлилась на руке и внутри. Сердце едва могло успокоиться, в паху разлилось странное чувство между усталостью и онемением, расслабился стянутый напряжением живот. Белесые капли медленно стекали по ноге. Кэйа осел на пол, переводя дыхание и откидывая голову назад, на грудь опустившегося следом Дилюка. — Кажется, это мне надо брать у тебя тренировки, — слабая усмешка раскусила губы в повороте головы, и сапфировый взгляд столкнулся с еще пылающими глазами. Дилюк вывел руки вперед, скрестил их на тяжело вздымавшейся груди Кэйи, носом утыкаясь в макушку. — Надо признать, доводить ты действительно мастер, — усмешка, зарытая в растрепанные волосы, и мягкое движение щеки, но алый взгляд вдруг нахмурился, подмечая россыпи укусов и багровеющих пятен на смуглой коже. Не слишком ли грубо? Кэйа резко развернулся, толчком сваливая Дилюка на пол, заставляя спиной упереться в холодный каменный пол, и навис сверху, кобальтовую мягкость прядей разнося по ключицам. Дилюк недоуменно вскинул алые брови, невольно в районе обнаженной поясницы скрестились и надавили ладони, прижимая к себе. — Тебе было мало? Кэйа наклонился ниже, опаляя дыханием губы и в прикрытии дрожащих длинных ресниц соединяя их в поцелуе, аккуратно зарываясь рукой в пламенеющие гранями закатного горизонта волосы. — Твои ужаленные ветром щеки и горячая плоть… — шепнул он в мгновение перевода дыхания. — До затопления пустынь и раскола вечного солнца я целовал бы их. Дилюк тихо хмыкнул, мягким касанием пальцев заводя непослушные синие пряди назад за ухо. Сверкнула нежным и теплым огнем янтарная радужка. — Что сказали бы об этом звезды? — Я не слышу более их голоса, — улыбка окутала речь, и, соприкоснувшись с Дилюком носами коротко, Кэйа уткнулся дыханием в бледную шею, расслабленно опускаясь на грудь, где билось сердце, говорящее вздрогом о вечном и ни о чем. — Твои глаза горят куда ярче любой путеводной звезды. Опадало солнце перьями на следы дорожек обветренных губ по коже, сторожа сны усталых дланей песков, и в безмолвной тиши звучали ветра, хранившие сплетения пальцев и разбросанные костры спутанных прядей волос. Дрожало полуденное марево, дымное и влажное, языком облизывая щеки.

***

Тихий шорох, пойманный слухом в повороте головы ко входу шатер, вскинутые глаза, устремленные перепуганной слабой надеждой на руку, осторожно раскрывшую ткань и впустившую внутрь лелеющий испещренные дорожками слез щеки. Джехт невольно двинулась в сторону, пустив вслед за своим движением скольжение веревки, и после, вдруг расслабившись, выдохнула, клубы дрожащей тишины у губ смешивая с едва слышимым словом: — Ты пришел… Кэйа быстро скользнул внутрь шатра, прижимая ко рту палец, намекая на то, что стоит быть потише, и остановился, взглядом проходясь по маленькой фигуре девушки, спрятанной ночью в свои ладони и перекрытой деревянной решеткой. По открытым коленям и локтям Джехт волнами расплывались ссадины, опускаясь к кистям и ступням, связанным веревкой, тянущейся к брусьям. Хмурость невольно проложила складку на переносице, заставив на мгновение плотнее сжать зубы, и Кэйа подошел ближе, несколько мгновений осторожно вглядываясь в янтарную вязкость усталых глаз напротив. — А ты во мне сомневалась? — он усмехнулся осторожно, вскинув брови, пытаясь держаться бодро и уверенно, что пустынная песня дюн среди ночных факелов за гранью шатра давила на грудь и держала в плену, щемила сердце. — Но я не надолго. Хотел увидеть тебя и отдать тебе это. Он опустился на колени рядом, раскрывая ладони. Меж пальцев, укушенная темнотой, скользнула карминовая повязка, поймав на солнечных узорах краткий лунный поцелуй, пробившийся сквозь ткани шатра. Джехт замерла на миг, но после осторожно протянула пальцы. Кэйа хмыкнул, быстро отодвигая свои руки, оставляя в замешательстве чужой внимательный взгляд, и вдруг улыбнулся, двигаясь ближе и завязывая ленту на тонкости чужой шеи. Короткий поцелуй в макушку, — Джехт выдохнула рвано, прикрывая глаза, пресекая движение своего тела, потянувшегося в чужие объятия, — и Кэйа отодвинулся, оставляя на голове девушки краткое касание ладони, взъерошевшее волосы. — Так гораздо лучше, не так ли? — он наклонился, индиговыми глазами с нежностью ловя опущенный взгляд, тихо и печально спрятанный за растрепанными прядями. — Впредь не теряй, ладно? Все же это мой тебе подарок. — Ты что, собираешься бежать? — вдруг выдохнула резко Джехт, и с заминкой вскинула голову, сталкивая отчаянно рвущуюся сквозь сколы радужки тревогу с безбрежностью спокойствия лжи напротив. Ее пальцы невольно сжали веревку, тянущуюся от связанных кистей, пустивших по коже саднящие алые следы. — И оставишь меня… здесь? — О, Джехт, как ты можешь такое думать? Рана в самое сердце! — намеренно насмешливо Кэйа прикрыл глаза, прикладывая к груди руку. Сквозь тонкие губы невольно прорезалась тоска, словно слова, брошенные так небрежно, давались тяжело, и горло сжималось от того, как хотелось ему вырвать из себя совершенно другое. Он вернул укушенную печалью улыбку. — Никуда я не убегаю. Я же обещал закончить дело. Но тебе придется еще немного подождать. Заметив, как опустились чужие плечи, как спряталось лицо за падением сиреневых растрепанных кос, Кэйа нахмурился и протянул ладонь к щеке Джехт, осторожно пальцев проводя по скуле и заправляя за ухо пряди, пытаясь прочитать все несорвавшиеся фразы в трепете янтарной радужки. — Эй, не беспокойся. Кариберт не допустит, чтобы с тобой что-то случилось, — он завел руку дальше, успокаивая пальцы нежно на задней стороне шеи. — Каким бы он ни казался сейчас, я знаю его. — Да, но твой отец… Кэйа помедлил, его взгляд лунным светом, скользнул по лицу Джехт. — Не переживай за это, — он произнес тихо, будто его голос уносило ветром в горизонт. — Совсем скоро все закончится. Джехт резко выдохнула, покачала головой и усмехнулась грустно, — в уголки ее рта закралось что-то невыразимое, и она поспешила это скрыть, сжав плотнее губы и отведя глаза к окутанной касаниями холодных ветров тканям, поймавшим в складки иссиня-черных нитей тени и далекие шорохи факелов. — И снова ты ничего не понимаешь, — соскользнуло тихо, и Джехт вновь опустила голову, перебирая меж пальцев изгибы и переплетения веревки. — Я переживаю не за себя, а за тебя. Что ты хочешь сделать? До пророчества остались считанные дни, а ты не с нами. Отведение взгляда в сторону, — краткая трещина в глубине радужки и в изломе не успевших схватить слова губ. — Мне просто нужно немного времени. — Ты уже взял себе столько времени, что посмотри, к чему это привело, — резкое поднятие рук и пристальный взгляд, смягчившийся тихим печальным вздохом. — Я верю тебе, правда, но это же не шутки. Так можно поступать, когда до судного дня еще долгие годы, но не теперь. Кэйа молчал долгие минуты, всматриваясь в дыхание, срывавшееся с губ Джехт, в дрожь ее сжатых пальцев, и протянул к ней ладонь, коротко касаясь щеки. — Все будет хорошо, я обещаю тебе. Не позволив успеть что-либо сказать в ответ, он поднялся, столь же быстро и осторожно раскрывая ткани и вырываясь к тиши пустынных дюн. Как только колыхнулся в последнем трепете вход шатра, он провел рукой по волосам, поднимая голову и сталкивая взгляд с чернотой ночного неба, и, после краткого мига на перевод дыхания, на убийство тревожных мыслей, забравшихся под кожу дрожью, отступил прочь, оставляя на своей спиной скрытую в своей клетке одинокую Джехт, уронившую лицо в ладони. — Уже уходишь? Голос тихим шепотом раскроил осторожно тишину. Шаг Кэйи заглох, он остановился, оборачиваясь через плечо, глазами находя покрытый тенью силуэт Кариберта, скрестившего на груди руки. — А что, успел соскучиться? — легкий выдох по ошибке сорвался с губ, и в их в уголках мелькнула улыбка, но голос зазвучал глуше сухих, опьяненных жаром ветвей. — Безмерно, — Кариберт чуть склонил голову, усмешкой отвечая на сахаристую рассыпчатость, и коротко взглядом окинул чужие плечи, прошлись тонким шагов по перекрывшим раненую кожу бинтам и вновь замерли на лице, ловя каждую дрожь черт. — Твоя рука выглядит лучше. Те травы помогли? Кэйа напряг пальцы, будто хотел вновь прочувствовать каждый нерв в своей ладони. — Как и прежде, — он глянул на брата через плечо, на радужке заворошилось что-то неуловимое — словно марево над песком, вобравшее в себя тени и свет. — И все же, я не останусь здесь сегодня. К чему тратить последние дни здесь? Кариберт сделал шаг, окунув в песчаные длани тонкие ступни, его взгляд смягчился, поймав на ресницах касание пальцев простуженного и пронзенного светом ветра. Индиговая легкость ткани последовала за поднятием укрытой в темные перчатки ладони. — Что ж, ты прав. Ночь сегодня слишком ясная, чтобы прятаться в шатрах, — он поднял голову, всматриваясь в холодный скол полумесяца, застывший молчаливо и потеряно над разделенными полосами тени силуэтами. Радужка отразила перламутровый облик, столкнула глаза пристально и до боли понимающе с полуоборотом чужой спины. — И я рад, что у тебя есть место, где провести ее спокойно. Он сделал паузу, словам упасть меж и быть потопленными в глубокой и вязкой тишине. На горизонте ночное небо сплелось с пустыней дрожащим и размытым объятием. Кэйа, последний мазок взгляда подарив падению звезд, наконец обернулся, выдыхая тихо: что-то держало его ноги прикованными к пескам, прося несколько мгновений молчания меж натянутых черных тканей и погасших пепельно костров. — Джехт, кажется, неплохо держится, — он качнул головой в сторону шатра, следя за скользнувшей к его подолу плотной израненной ветром тени. Кариберт улыбнулся, кивая. — О, поверь, за нее можешь не переживать, — он подошел ближе, провожая глаза брата к россыпи звездной пыли на чернеющих смольно в ночи тканях. — Когда ее забирали, она успела порезать двоих. Один раз у нее почти получилось сбежать и отправиться на поиски тебя. Поэтому отец и заставил связать ее. Кэйа тихо и коротко рассмеялся, рассыпая крупицы звука под ноги, рукой проводя по сапфировым прядям. Индиговый взгляд насмешливо переметнулся от входа к лицу брата, заскользив по чужой осторожной улыбке и разлившись лунным сахарным светом. — Невероятно, целое племя, умеющее сражаться почти с рождения, едва смогло справиться с одной девчонкой, — он наклонил голову в бок, орошая усмешкой приоткрытые губы и позволяя прядям волос скользнуть ниже, объяв плечо и шорохом поцеловав бинты. — Плохо недооценивать противника. Кариберт улыбнулся еще шире, прикрывая глаза. — Это все твое влияние, брат, — тихий и глубокий голос соскользнул с языка, и он облокотился плечом к каменной статуе, сталкивая вздох тканей с шероховатой ее поверхностью. — Когда ты привел ее, никто и подумать не мог, что она вырастет такой боевой. Но Джехт неотступно следовала за тобой повсюду. Неудивительно, что она переняла все у тебя. — Что ж, в свое время и я сам учился у лучших, — Кэйа кивнул, бросая взгляд в сторону брата. — Вам все же стоит ее отпустить. Кариберт вздохнул. — Отец думает, что заточение Джехт заставит тебя следовать плану, — тень проскользнула по чертам лица, забравшись в уголок глаз, и он пристально посмотрел в ответ. — Но кажется, ты и сам понимаешь его вес, иначе давно освободил бы ее и скрылся. Кэйа хмыкнул коротко, но что-то в беспокойном выражении лица дало слабину, замерло тихим утренним рассветом на поверхности безбрежных вод. Губы дрогнули, роняя невыраженное немо, и он промолчал. Кариберт нахмурился, подходя ближе, тревожный отблеск лунного света ловя на радужке чужих печально-индиговых глаз. — Ты готов к пророчеству? Кэйа перевел взгляд в сторону, словно пытаясь вырваться из цепких лап пустыни, но звезды на горизонте не согрели его сердце. Хотелось отшутиться вновь, но что-то в голосовых связках не позволило отпустить искусанные насмешкой буквы, что-то держало за щеки, не позволяя им расступиться в улыбке. Он выдохнул судорожно, в голове промелькнул ворох мыслей, и ни за одну не получалось ухватиться без подлой и отчаянной, фантомной боли, вертикальной чертой прорезавшей грудь от солнечного сплетения и к животу. — Ты знаешь, как я к нему отношусь, — произнес он, как казалось, своей тени на бескрайнем песке. — Мы ошибаемся. — Я понимаю, это трудно, но все ведь было решено многие столетия назад, — Кариберт попытался нащупать дорожку, взглядом отмеряя границу тяжести на чужих плечах. — Да, твои глаза видят другое, но не нам подвергать сомнению слова предков и вершить судьбу. — А разве не этим мы и занимаемся? — Кэйа резко вскинул голову, в дрожи свелись и напряглись брови, родив складку над переносицей, столь режущую, разбивающую спокойствие его лица. — К тому же… при таких обстоятельствах… ион… В голосе предательски скользнула горечь. Отведение взгляда в сторону, нервный шаг пальцев по краю индиговых туник вниз до бедра, поджатые губы, вытянувшиеся в тонкую линию и сломавшие перечеркнувшую их печатью вертикальную серебряную полосу. Кариберт нахмурился, неосознанно делая шаг вперед и чувствуя, как закрадывается в беспокойный бег чужих рук ужас. — Тебе страшно? На миг глаза Кэйи, словно омытые лунным светом, вспыхнули рассветной звездой, словно в далеком осознании, в чувстве вины и саднящей раны, и из створок рта прорвалось задушенное дыхание. Он сжался, стиснул зубы, надеясь успокоить тронувший горло надрыв, но звезды в глазах напротив уже успели рассыпаться смятением. Кариберт замер, долгое растерянное мгновение смотря на брата, дрожащего, ловящего на опущенных судорожных плечах лунный тоскливый свет. Рука невольно потянулась вперед и резко прижала Кэйю к груди, пряча лицо в тени склоненной головы. Ладонь в перчатке зарылась в длинный шелк индиговых прядей на затылке. — Все хорошо, я рядом. Скомканная усмешка разрезала лицо, и Кэйа хотел рассмеяться, но хрип и рыдания сдавили голос, заставив глубже спрятать глаза и дрожащие губы в тканях чужой одежды. От залившихся в ушную раковину слов солью закололо у век и полились слезы. — Я рядом.

***

— Завтра мне нужно отправиться в племя. Голова на замершей на миг груди, и Дилюк шумно выдохнул, останавливая перебиравшую длинный шелк сапфировых прядей ладонь на затылке, едва бросив краткий взгляд вниз, к чужому лицу. Под опущенными ресницами глаз Кэйи было не видно, и он лишь, выдержав мгновение паузы, так и не наполнившейся ответом, вновь приоткрыл губы, чтобы тревожно на выдохе: — Может ты… — Я пойду с тобой, — перебившая мысль фраза. Дилюк вернул движение касаниям пальцев до индиговых еще теплых от солнечных поцелуев волос. — Мало ли, что может произойти во время пророчества. Усмешка в кожу чуть выше плеча, и Кэйа приподнял голову, пытаясь поймать взгляд, но сталкиваясь с вскинутым вверх подбородком и открытой шеей, тут же не упуская момент коснуться коротко губами напряжения вен. — Не боишься? — нос мягко прошелся вверх, и Кэйа выдохнул с сахарной усмешкой в ямочку под ухом. — Один среди чуждого тебе народа, уже столько раз скрестившего с тобой клинки? — Думаю, вы будете заняты более важными вещами, чем попыткой вступить со мной в бой, — Дилюк хмыкнул, поворачивая голову и прижимая обгоревшие щеки к чужому виску, совсем невольно и бесконтрольно тихо вдохом слизывая теплый запах песка и пряностей, — И разве я действительно буду один? Кэйа не ответил, и Дилюк кожей почувствовал, как пропала улыбка, покоившаяся прежде губами на его шее. Паузой зажалось сердце в самой середине мысли, и Кэйа вдруг перекатился на спину, ложась на чужую руку и упирая взгляд в потолок. — Собираешься лишить жизни моего брата? — упало почти наигранно ровно. — В месть за отца. Дилюк ответил не сразу, позволив себе время на перекат нужных слов на корне языка. — После того, как ты рассказал мне о его смерти и ее причинах, сомневаюсь, что в этом есть смысл. То, в какую ситуацию попал он и к чему она привела… это было неизбежно. И хотя причин для мести все еще предостаточно, — взгляд Дилюка коротко прошелся по перевязанной руке и, словно ужалившись собственной пристальности, отскочил в сторону, сталкиваясь со стеной. — Не думаю, что тебе понравилось бы видеть смерть брата. Долгая тишина в ответ и тихий выдох после — что-то забилось, сжалось и не высказалось. Сев, Кэйа потянулся к бурдюку, сделал небольшой глоток и передал воду Дилюку, теряя взгляд где-то вдали. Потерев запястья, он вдруг прижал затылок к стене, приоткрыл губы, чтобы выбросить слова, но замер ненадолго, прежде чем обнажить голос. — Знаешь, такая глупость: в детстве я боялся темноты, — тихий смешок и улыбка. — Понимаю, странно — бояться того, что неизбежно наступит. Возможно, все потому, что с самого детства меня учили полагаться на мои глаза, ведь они должны видеть истину, а когда вокруг мрак, они бесполезны. Или, может быть, все дело в том, что именно в темноте я чувствовал звезды, и их мерцание, их неумолимые голоса, шептавшие безустанно, пробуждали во мне незримый ужас. Дилюк отставил бурдюк в сторону, поднимаясь и садясь рядом, сталкивая плечи в надежде помочь говорить касанием. Во взгляде Кэйи заплескалось и разметалось что-то тоскливое, будто мучавшее его тогда и так и не отпустившее и по сей день. — Ночами, лишь бы не кричать, я стискивал зубы так, что, казалось, они вот-вот раскрошатся, как и моя голова, переполненная словами, мыслями, образами. Я жмурил глаза до искр, но свет звезд все равно продолжать жечь сетчатку. Мне казалось, что рассказать об этом — значит признаться в собственной слабости. Ведь я — последний Сын Песков, должен быть сильным, а не страдать от такой ерунды. Вот она, детская глупая гордость, — Кэйа усмехнулся, и краткая дрожь разрезала его губы, заставила невольно поежиться и продолжить лишь после долгой паузы. — Помню, как однажды едва не расцарапал себе лицо, надеясь выгнать голоса из головы прочь, но, осознав, как сложно это будет объяснить, попытался остановить себя, кусая запястья до крови. Ранки были совсем маленькие, но я прятал их под рукавами, и они ужасно саднили, пока терлись о ткань. Никак не могли зажить. Тогда я много занимался с кинжалами и часто неуклюже падал, еще совсем плохо владея телом, из-за чего песок попадал в укусы. Я хотел выкрасть немного воды, чтобы промыть их, но меня поймали, и ничего не вышло. Потом все стало хуже: воспалились и опухли запястья, сильно болели, отчего я едва мог держать клинок. Мои движения стали медленными и нечеткими. Отец был очень зол. Его терпение лопнуло, когда на занятиях вместо того, чтобы отразить удар и нанести ответный, я выронил оружие из рук и оступился, нарушив всю песню и танец. Он подошел ко мне, нанес пощечину и после бил меня ногой в живот и плечо долго, заставляя встать, но случайно наступил на мое запястье, и я скрючился от боли, невольно выронив слезы, что пробудило в нем еще больший гнев. Моя мать тогда остановила его, но лишь Кариберт заметил, что что-то было не так. Дилюк молча смотрел на знакомый профиль, и сердце сжималось от чего-то неясного, словно в предчувствии долгой грозы. Перед глазами всплывали образы, от очертаний которых саднило нещадно под ребрами, и в них не было ни тяжелой ноги отца, ни клинков, ни шатров, ни племени, а одни лишь хрупкие детские колени, с силой вжавшиеся от падения и удара в песок до мелких царапинок, и тонкие изрезанные, как осколочной крошкой, кровоточащие запястья с прилипшим к их ранам рукавам. Дилюк ничего не говорил, выдыхал тише, прислушиваясь к тому, как вздымалась чужая грудь все более вдумчиво и осторожно, собирая воздух в легкие, чтобы продолжить рассказ. Кэйа отклонил голову назад, сталкивая затылок со стеной. — Когда стих день, Кариберт проник в мой шатер и застал такую картину: я, едва сдерживающий рыдания и впивающий зубы в собственные колени, сидел в углу, ладонью одной руки сжимая запястье в попытке унять накрывшую жаром боль и одновременно молясь, чтобы ночь быстрее закончилась, — пальцы Кэйи скользнули вверх на колени и сомкнулись, все еще удерживая эту мысль о бессилии, все еще хватаясь за всплеск горечи и боли, залитой в голову тогда звездами, обнаженной нечаянно и нелепо. — Когда я увидел брата, мне стало еще страшнее. Мою слабость раскрыли, и что теперь обо мне будут думать? Какой из меня сын старейшины? Какая из меня надежда? Мне было стыдно, до дрожи, до ужаса противно от самого себя, жалкого и беспомощного. Я ненавидел свое отражение в его зрачках. Я думал, что брат будет меня презирать, — тихо вскинутые к граням потолка пещеры глаза, несущие в себе тоску, ресницами врезались в воздух, и Кэйа улыбнулся, мягко и осторожно, прикрывая взгляд. — Но он вдруг молча подошел ко мне и сел рядом, надавил ладонью на затылок, заставляя уткнуться в свое плечо, и, неловко поглаживая по волосам и поправляя на мне одеяла, прошептал: «Все хорошо. Я рядом». В порыве чувств я мог лишь тихо всхлипывать, чувствуя, как ткань его туник становилась влажной от моих слез. Кэйа замолчал, позволяя потерять фокус на лентах размытого света звезд, стекавших по глубине неба. Тепло углей потушенного костра казалось далекой блажью, потерянной средь холода возвышенных сводов луной, тяжестью легшей на каменные их плечи. Осыпанное воздушное веретено с кончиков едва улыбающихся губ и взгляд вдаль, будто отпущенный по ветру, зазневевшему и завывшему стенами. Дилюк помнил, как отец успокаивал его также в детстве, когда гроза, вечный детский нелепый кошмар, рыдала над шпилями Берлина и стучалась в окно, искристый белый свет смешивая с зловещей тихостью теней на стенах слишком большой для юности его комнаты. Помнил, как отец целовал его в макушку, открывая страницы книги, как гладил по голове, чувствуя, как вздрагивает маленькое тело от каждого оглушающе громкого раската за стенами дома, и неизменно мягко улыбался, вселяя в крошечную душу надежду. Понимать взгляд Кэйи сейчас и прикрытие глаз было просто, — когда по юношеской глупости кажется, что к тебе враждебен весь мир, и незначительный тоненький жест кажется глотком воздуха в сжимающем до боли в висках вакууме. — Когда мои всхлипы стали тише, — продолжал Кэйа, — он аккуратно взял мою руку выше локтя, чтобы не ранить сильнее. Постарался осторожно отделить слипшуюся ткань от запястий, но почувствовав, как я вздрогнул, попросил меня подождать, и через время вернулся, чтобы тайком увести меня подальше от племени. К пещере, в которой сейчас сидим мы. Неосознанно они оба окинули взглядом израненные острыми гранями своды и трещины, тянувшиеся к потолку и смыкавшиеся в обрушенном нещадностью лет созвездии, но Дилюк отвел глаза к чужому лицу, все также печально не читаемому, приковавшему внимание к тихо осыпающейся время от времени крошке песка со стен. — Тогда, разведя костер, он наконец обработал мне раны. Промыл водой, украденной из шатра отца, приложил травы, перевязал тканью. И все время повторял:«Все хорошо. Я рядом», — Кэйа усмехнулся, выкашливая себя в простуженный холодом ночи воздух. — На утро брат сказал отцу, что я пока не могу заниматься, потому что у меня сильный жар, и он действительно у меня был, но еще две следующие недели Кариберт тайком грел мне лоб, поднося факела, чтобы создать видимость, будто я все еще болею. С тех пор долгие годы он не оставлял меня одного в темноте: прокрадывался в шатер, также прижимал мою голову к своему плечу, рассказывал о чем угодно, лишь бы отвлечь меня и дать мне заснуть. А иногда водил меня вновь в пещеру, где говорил о звездах, и они уже не казались мне такими зловещими. Его ловили много раз, много раз наказывали, и я переживал, просил брата не приходить ко мне больше, уверял, что справлюсь, но Кариберт был непреклонен и каждую ночь продолжал появляться на пороге моего шатра, каждую ночь вытирал слезы и все шептал и шептал свое избитое, ужасно банальное и глупое: «все хорошо, я рядом». Шея ветра заглядывала простуженной песком головой в глубь пещеры, касаясь сомкнутых молчаливых губ. Кэйа вновь отклонился назад, прокручивая меж обездвиженным языком память, и Дилюк уловил момент, что подумать о своем. Оба знали и ощущали где-то вдоль позвоночника, что такое воспоминания и как ловить их бессмысленно ртом вместе воздухом, пытаясь словами в пустоты вкладывать образ, но никогда не собирать его в той же полноте и цельности, что была когда-то давно. Оба понимали, как молчишь о дыхании и странно закравшейся в сердце тоске, к беззвучным внутренностям, когда вместо тишины в ответ на свои откровения получаешь вопрос. Оба боялись коснуться пальцами в нехватке тепла в моменты горечи, даже чувствуя, как велика потребность друг в друге в столь краткий миг слабости. — Поэтому ты приходишь в пещеру? — позволил себе обрушить паузу Дилюк. — Ваше тайное место с братом? Кэйа усмехнулся, выныривая из мыслей, и потянулся протяжно, разминая затекшие мышцы. — О, Люк, мне уже давно не так мало лет, чтобы выдумывать какое-то «тайное место». Да и сомневаюсь, что Кариберт вообще помнит о ней. Он не был здесь долгие годы, и никому так и не рассказал о ней, как и моем страхе темноты, — наигранно равнодушное пожатие плеч, и голова склонилась к чужой ключице, успокоившись. — Когда умерла мама, он изменился. Его связь с ней, его искренняя любовь… Все рухнуло в один миг, и для Кариберта это стало еще большим ужасом, чем для меня. Они были так похожи… — горечь на языке, отскупивающая дробь по не́бу. — Возможно, от нехватки тепла, он попытался найти близость в другом родителе. Вера брата в пророчество всегда была крепче моей, и влияние отца превратило надежду в непоколебимый для него факт. Он сказал мне однажды, что пророчество и его исполнение — единственное, что сделало бы смерть матери не напрасной. Думаю, Кариберту было больно осознавать, что она умерла из-за меня, и он пытался убедить себя в том, что так было нужно, что все было ради большой цели. Ради счастья и будущего нас всех, — шумный выдох. — Так мы и отдалились. — Похоже на то, что произошло между мной и моим отцом, — протянул Дилюк, небрежно пальцами заправив назад непослушные алые пряди. Несмотря на прошедшие годы, последнее слово все еще прокатывалось по спинке языка остро. — Его жажда до поиска ответов с каждым днем порождала всю большую пропасть между нами, и когда она достигла таких размеров, что я, даже пытаясь, больше не мог понять ни его убеждений, ни поступков, сначала на краткий миг, а после еще на пару стало казаться, будто мы чужие люди и совсем друг друга не знаем. Кэйа вдруг хмыкнул, пальцами взял чужой подбородок, поворачивая лицо к себе, и вскинув брови и слегка наклонив голову, на этот раз аккуратно заправил волосы, вновь выбившиеся от рваного движения ладони, за ухо. — Это все глупость, Люк. Твой отец всегда думал о тебе. И я уверен, что помог он мне лишь от того, что вспомнил о своем сыне, — он пожал плечами, все еще сохраняя краткость расстояния меж лицами, но отводя взгляд в сторону. — Наверное, в этом и суть семьи, о которой ты говорил, а я, кажется, и не понимал. Ведь и сейчас, несмотря на то, что мы с братом словно чужие друг другу теперь, он все равно продолжает прикрывать перед отцом меня и даже Джехт, зная, что для меня это будет важно. Рука Кэйи невольно скользнула под ткани туник, неосознанно кончиками пальцев выискивая тепло карминовой повязки с лучами расходящегося солнца. В памяти проигрались на повторе радостные карие глаза, но попробовав ухватиться за образ, Кэйа ощутил их на вкус обязательно горькими и сжал повязку сильнее, почувствовав укол вины в районе груди. Дилюк вскинул алые брови. — Джехт? — О, история долгая. Я и так рассказал многое, не стоит терять время еще и на нее, — Кэйа улыбнулся длинно, но печаль соскользнула с языка и окрасила радужку в глубинный далекий синий, и он поспешно отвел глаза, напоследок сжимая меж пальцев повязку и отнимая руку. — Увидишь ее завтра… надеюсь. — Завтра… — задумчиво сорвалось с языка, и Дилюк отвернул голову, пронзая напряженным взглядом ужаленный звездами небосклон. — До пророчества остались считанные часы. И ты все еще не знаешь, что тебе нужно сделать для его исполнения? — Нет, — слово коротко обрезало воздух, но, заметив неугасающий вопрос в алых глазах, Кэйа вдруг улыбнулся криво и в привычной вальяжной манере прикрыл глаза, махнув рукой в сторону. — О, не забивай свою голову чепухой. Оставь все вопросы солнцу. А пока светят звезды, — краткое движение вперед, и он наклонился ближе, заставляя кончики носов столкнуться в смазанном касании, и выдохнул в тревожно сжатые, но неумолимо сдающиеся под пристальным сахарным взглядом губы: — Молись, чтобы не закончилась ночь. Передача воздуха от губ к губам, и сердце опаленное билось, падая в задыхающуюся в волнении грудь. Спустя долгий выевший легкие ветер солнце быстрой судорогой раскололо небо.