Дитя Песков

— Твои шаги вновь тревожат пески этого мира… Где-то над мерцающим горизонтом, в тихом колебании воздуха, сыпались звезды, сплетаясь и рассеиваясь прежде, чем коснуться земли. Он остановился, поспешно пряча в песках ступни и свою тень. Глаза его, напоминившие о первых сполохах теплой зари перед рождением солнца, коснулись рассыпанного по ее волосам серебра, тонкой спины, хрупкой, как тоскливая скрипка, и мягкого поката плеч в одиноком и печальном дыхании юных лун. — Я боялась, что ты не придешь. Ты не принес его? — рука медленно провела линию на песке, продолжая узоры со стен. — Сердце бога. Камень, скованный волей. Призрачный выдох, тихий и короткий, мягко спустился с губ, сливаясь с прохладой воздуха. — Почему ты решила, что я послушаюсь твоего совета? — хриплое тепло голоса разлилось меж каменных стен, скользнув дрожью в трещины. Она не обернулась, но чуть склонила голову. Почти невесомо шелохнулась гладь распущенных длинных волос, объяв дымкой под мягкими и тихими тканями платьев плечи — ускользающие блеклые нити. — Но ведь ты не принес его, верно? Она знала. И все же, ведя за собой это знание, позволила длинной и размеренно долгой тишине отмерить расстояние меж двумя миражами, прячущимися за длани дюн в неуверенном шаге. Наконец он выдохнул. Короткое отрицание головы и оброненный в пески взгляд. — Хорошо, — сказала она, почти шепотом. — Я рада, что ты держишь слово. Ветер вновь прошелся по их силуэтам, разливаясь серебрянной тоскливой дрожью. — Но почему мне не стоит? И почему ты просишь меня о таком... — орошенные тысячей зорей глаза смотрели куда-то за стены, за ее едва уловимую тень. — Тогда ты так и не ответила мне. Пальцы ее дрогнули, повторяя изгибы воздуха призрачно. Она поднялась. Скользнули тихо длинные рукава к омытой тенями груди песка, молочной дымкой вздрогнув в прохладне ветра. Ладонь ее коснулась стен, псалмы, оплаканной вздохами лунной пустоты, изящно скользнув по распростертым в узорах звездам. Внимая пульсу своего бога. Она слегка наклонила голову, точно прислушиваясь к звуку, что шептал мягкий песок. Ответ последовал спустя целую вечность. — Пророчество было начертано задолго до нашего первого вздоха, — печально заструился ее голос. — Но в мертвом сердце Глаза не видят будущего, лишь плату и жестокую волю. Она повернулась, свет на мгновение замер, но, будто опечаленный, решил отступить. Белая лента, закрывавшая ее глаза, поймала слабую вспышку, как невинный снег, впервые укушенный тенью. — И я верю им. Больше, чем словам предков. Луна скользнула по ее силуэту. В узорах, послушных ее рукам, словно проснулись звезды — такие же тихие, но чуть более пронзительные от ее печали. Его взгляд скользил по этим линиям, прежде чем раствориться. Он долго молчал, рассеянно проводя по шероховатости стен. — Но о какой плате ты говоришь? — шаг оказался ближе, чем того требовала тишина. Дыхание, столь неуместно горячее, требовательное, взволновало серебряный холод пустыни. — Ведь, если мне не изменяет память… Она вздохнула, вновь опускаясь на колени. Касание ладони мягко прошлось по песку, оставляя след подле полупрозрачных тканей. — Сядь, — усталая улыбка закралась в краешки тихих губ и разлилась нежностью. — Позволь посмотреть твою ногу. Свет далеких звезд лег на ее плечи, и он опустился рядом, смиренно протягивая обожженную ранением ногу под тонкость ее пальцев. Холод свежих вод окутал жар кожи, и мягкие белые ленты обвились вокруг пореза, пряча его в безмятежность, скрывая и утешая боль. Напоследок ее ладонь, словно заботливая ночь, которую он более не узнает, легла на его ало нахмуренные брови. Повеял серебряный смех, подобный эхо далекого северного ветра — нежного, но холодного, не сулящего возвращения к теплу. — Так-то лучше, — она улыбнулась, слегка склонив голову. Губы дрогнули, и в уголках осела простуженная тоска. — И все же… Ткань ее платья речной пеной мягко скользнула вниз, пока она поднималась, точно прозрачный мираж пустыни, ускользающий от взора. Она вскинула голову к небу, даря лицо полупрозрачным поцелуям первых звезд. — Прошу, доверься мне и выполни мою просьбу. Когда ты получишь от меня все, что мог бы, ты поймешь, что не найдешь здесь силы или спасения мира, — метнулась рука к узорам на стенах, туда, где солнце и луна сплетались в распахнутых светом очах. Задержка дыхания на краткую долю, разделенная с ветром, и она обернулась, через плечо шепотом стекая в рукав. — И обещай мне. Обещай вновь… что не пойдешь за моим следом, слышишь? И никогда не вернешь его в пески. Из тени ее лица, прячущегося за тканями, прозрачно яркими, как лучи света, вырвался выдох. — Пожалуйста. Он смотрел на нее. Образ, молчаливый и одинокий, в ручьях иллюзорных холодных вод, столь чуждых знойным пескам, влажно осел на сетчатке. Его пальцы осторожно коснулись лент, все еще прохладных на предплечье, словно прощальный жест. И в тишине пустыни, где даже шепот ветра звучал как печаль, он склонил голову. — Обещаю. Ночь обернулась тонкой пеленой из черного шелка, ветром коснувшись будто сломанной арфы, где струны ее надорвались меж усталостью вековых дюн. Звук шагов был утрачен, затерянный в песках, став под кротким взглядом мягче темноты, отступая от прикосновения, путаясь меж все воскрещающимися и умирающими вновь луной и солнцем. Краткий вздох в шорохе далеких звезд. «И, закрыв глаза, я руками ощупал ее кровь».

***

Полуденное солнце, многоглазое око бога, сжигающее тень. Обрубивший тишину шаг со стороны входа и ступня, вбившаяся в каменный пол. Кэйа медленно поднял взгляд. Повязки не было, и глаза, полные разности — тепла и льда, веры и равнодушия, —сощурились. Минута тишины, грузом вечности придавившая вниз. — Пришел закончить начатое? — не вопрос, а тоскливая насмешка над собственным сердцем, вдруг ставшим мягким, как перезрелые плоды сагуаро, при виде алых глаз. Пещера, омытая кровью небес, нависла сводами над силуэтами, разделив их шаг рваной трещиной. На опущенных плечах наброшенные небрежно индиговые мятые ткани, полами перепачканные в песках и пыли, касание затылка до холодного камня в раскинутых длинных сапфировых прядях — Кэйа сидел в дальнем углу, прижимаясь спиной к стене, смотря в искусанный солнцем глаза. Дилюк нахмурил брови, бегло пройдясь взглядом по чужой руке, от локтя до плеча перевязанной бинтом, пропустившим в двух местах темно-багровые пятна сквозь потускневшую свою поверхность. Тут же одернул себя, ощутив укол в груди, стараясь придать голосу холод. — Я убил бы тебя тогда, — тревожная выжидающая пауза сковала его горло. Он отвернулся на миг в сторону, хаотично глазами выцепляя трещины в каменных стенах. — Если бы действительно хотел. Кэйа усмехнулся, бросая короткий взгляд в ответ. — И нет предела милости огня... От хрупкого искривления чужих губ кожа в уголках рта вдруг откликнулась жаром, словно кто-то с нажимом провел по ссадине, и отбросила глухой шум куда-то в грудь. Дилюк замер на миг, сжимая ладони. Вспышками прорезал зной пустыни виски от памяти касания в блеске холодной стали. «Передо мной, возможно, убийца моего отца, воспитанный пустыней, не знающий жалости, а о чем я только думаю?» Он прокашлялся в кулак, отводя взор. На несколько мгновений молчание натянулось незримой струной — сдавленная немая неловкость и груда вопросов, никак не прорывавшаяся через створки губ. Дилюк надеялся, что Кэйа разрушит тишину первым, но вместо слов была лишь спокойная хрустально-синяя радужка глаз, тоскливо и задумчиво отведенных в сторону, и едва уловимый шорох пальцев, перебиравших медленно карминовую ленту. Дилюк ступил чуть ближе, скрывая ало пламенеющие пряди в тусклых тенях сводов, касаясь тихо шагами пола, припорошенного песком, где чуть больше месяца назад их пальцы, в касаниях тонких и неясных, рисовали узоры. Колено опустилось к земле, и он сел напротив, сохраняя расстояние для напряжения и тягостного волнения меж. Взгляд вновь скользнул к руке Кэйи, бегло и коротко оценивая: аккуратно сдавившие мышцы бинты, аромат трав, забравшийся в грань обоняния, багровые расплывшиеся следы — почти у самого плеча и два шага вниз, в расстояние одного касание ладони. Тихий выдох и прикрытие винных глаз, отразивших золото песков. — Ты единственный, кто помог мне в пустыне, — начал Дилюк шатко. — И единственный, кому я рискнул верить. Он говорил медленно, вплетая сбивчивые мысли в слова. Они казались ему неуклюжими, плоскими, особенно в этих каменных стенах, особенно под прожигающим взором песков за его спиной, столь жадно помнивших удары клинков, разрывавших яростно воздух лишь день назад. Дилюк не знал, как выразить все иначе, какие фразы срывать с губ, чтобы высказать и передать скопившееся. На долгие мгновения он замолчал, прислушиваясь к себе, к тому клубку, что запутался в нем, и сдавил виски, и после, выдохнув резко, продолжил вновь, позволив себе не думать. — Кажется, мне стоит доверять тебе и твоим словам больше, чем чьим-либо еще здесь. Я хотел бы услышать всю… правду от тебя. Звезды в глазах обожгли, как раскаленный песок. Кэйа выдохнул коротко. — Верить мне? — слова как ожог раненной мысли и короткий треск голоса во взлете бровей. — Ты слышал моего брата. Сомневаюсь, что это разумно. — И тем не менее, ты не раз доказывал обратное. — Неужели? — едва слышный вздох, угасающий в жарком воздухе. Горечь скользнула по краям усмешки, безнадежная и горькая, будто привкус сухой крови на губах, и Кэйа опустил руку к браслетам, сковавшим запястья обломком раскаленного солнцем металла. Отвел взгляд в никуда, в потерянные на линиии марева далеких барханов. — Может, проще убить меня? Это избавило бы тебя от тяжести. Ты так не считаешь? Рубиновый взгляд Дилюка, обычно равнодушный, на миг вспыхнул, заставляя воздух вибрировать под его тяжестью, и густая тень проскользнула в него, но тонкая линия губ не дрогнула. — Жертва, которая сейчас мне ничего не даст, — голос сорвался, сухой и ломкий, засквозивший тревожной нотой, и Дилюк в последний момент прикрыл это, выливая напряженный жар в свои слова: — Но от твоих слов, — пауза, как затянулись небо и солнце в борьбе за горячий горизонт, — может зависеть твоя жизнь. Он сделал шаг ближе, по камню, который, казалось, вдруг обжег подошвы, и зацепился глазами в выжженный синим взгляд. В движении его руки, легко скользнувшей мимо оружия вниз и опустившейся вдоль тела, сердце обожгло мыслью, раздирающей нутро: он знал, что не сможет исполнить свою угрозу. И даже тогда, в песках, вся его ярость, сейчас душившая странной виной, не смогла бы разрезать чужое горло в последнем отзвуке стали, пролив кровь. Это была ложь. Глухая, пугающая его самого ложь. Слова крепли лишь на волне отчаяния. Еще один шаг Дилюка, еще чуть ближе, и Кэйя, наконец, повернул голову — плавно, лениво, как песок, ссыпающийся с пальцев. Его взгляд — ледяной и острый, как блеск клинка под раскаленным солнцем — встретился с горящими глазами, и Дилюк сжал пальцы в кулак, скрывая мельчайшую дрожь. В сетчатке глаз вспыхнула память о касании рук и отзвуке чужих мечт и надежд, о звездах, спадавших на плечи под тихий шорох костра, укрывшего фразы, о заботливом и трепетном доверии в мимолетном взгляде и о вытащенных прямиком из сердца мыслях о прошлом и будущем, которыми делились они под низкими сводами камней. Заворошилась тревога, гладавшая виски и грудь, когда вспомнился клинок, пронзивший плоть там, в пустыне, дважды — случайно и намеренно. Скользнув взглядом по лицу Кэйи, он вдруг увидел, как восстали перед ним вызов, боль, незаживающая рана и что-то, без чего Дилюк сам не понимал, как жить дальше, если этого не станет. Мысль орошила холодом по спине, и он коротко выдохнул. — Вот как, — Кэйа усмехнулся, глухо и почти беззвучно. Голос — легкий и насмешливый, но в непостижимой трещине меж слов таилось нечто болезненное. Яд, стекающий под кожу, растворенный в тоне. — Что ж… хорошо. Хочешь услышать всю историю? Еще одну легенду, как тогда? Замерла пыль песка, дрогнув в воздухе на долгий миг дыхания. Их взгляды — разбитые звезды и потухшие костры — выжидающе касались друг друга, пространство меж ними вдруг ощутилось слишком давящим, близким, и лишь на долю мгновения, на краткость, успевшую вместить в себе только один смятый выдох, Дилюк не выдержал. В глубине глаз отразилась тень — страх перед тем, что правда окажется слишком тяжелой. Он не хотел, чтобы кровь отца действительно была на руках Кэйи. — Да, — коротко ответил Дилюк, увлажнив пересохшие губы. — Расскажи мне… как погиб мой отец. Дюны, встревоженные ветрами, в танце взвились за стенами пещеры. Краткий наклон головы, и ладонь оставила за собой тонкий след из песка, приглашая сесть ближе. Дилюк выдохнул, опуская колени подле, складывая руки в ткани туник. На миг он отвел взгляд: в тревоге, сковавшей грудь, в ворохе мыслей, столь противоречивых и режущих словно кинжалом, Кэйа, казалось, своим присутствием проникал глубже, ближе — в дыхание и в саму кровь. Тот же медленно потянулся к своим браслетам, невзначай, в обрамлении отражений света; судорожный жест, но до осязания полностью контролируемый. — Знаешь… ни один закон мира не постоянен так, как ошибка или случай, — проговорил Кэйа. — В этой спаленной богом пустыне я видел твоего отца трижды. И каждый из них не был намеренным. Злая шутка судьбы и ошибки, одна за другой, ведущие нас к неизбежному. Дилюк на миг задержал дыхание. Кэйа отвернулся к выходу, на северо-восток, где зевала дальняя пыльная буря. — Когда началась эта история, у Детей Песков было два осколка Сердца Инанны из трех. Таких же, как тот, что ты носил с собой.

***

— Джехт! Давай быстрее! Шорох беглых шагов в лоснящейся золотом полоске заката. Череда запутанных маленьких следов, поцелованная ветром. Смех, звонкий и искристый — серебро по раскатам теплых дюн. Джехт, едва поспевая за Кэйей, раскинула руки, будто хотела схватить ветер, и помчалась вниз по небольшому склону, шлепая ногами по горячему песку. Повязка, переливающаяся солнцем, задвинутая выше на сплетенные в упругие косички волосы, зашелестела в воздухе, ловя лучи и крупицы, забравшиеся тихо меж туник и кусающие осторожно кожу. — Куда ты меня ведешь на этот раз? — легкое раздражение на кончиках слов в попытке сдержать улыбку. Выдохнув, она драматично всплеснула руками. — Надеюсь, не опять в какую-то ухабистую дыру, как в прошлый раз! Я тогда три дня за тобой потом ходила с занозами от колючек! Ее пальцы пробежали по старым царапинам на бедре — воспоминание о последних «идеях» друга. Она недовольно закусила губу, и, отвлекшись, вдруг поскользнулась, теряя ступню в ладонях песка. Кэйа рассмеялся громче, раскатывая по воздуху голос. — Обещаю, тебе понравится, — протянутая вперед рука. Закатив глаза, Джехт показательно спрятала ладошки за спиной, в шорохе длинных вуалей, ловко забираясь вверх на горб очередной дюны. ... Глаза распахнулись, заставив поймать в груди восторженное дыхание. Глубокий разлом, спрятанный от мира под золотистой мантией. В нерушимой тишине ветер низко и протяжно застревал в ребрах скал, спускаясь вниз к резким изломам, на обветренные каменные стены, испещренные вдоль и поперек линиями, точками, символами, словившими шепот теней и прозорливый взгляд света. — Что это? — радужка заблестела, ловя в жидком кармине солнце. Джехт осторожно приблизилась к краю разлома, будто боясь потревожить сокрытое в тени. Кэйа гордо вытянулся, камушек, подобранный где-то среди песков, перекатывался в его ладони. Ногой он шаркнул по грани ущелья, крошечные хлопья песка осыпались вниз. — Это легенды моего племени. Здесь то, с чего все начиналось. Все, что было и будет когда-то сказано. — Вот здорово! — она присела на корточки и вытянула шею, внимательно рассматривая каждую линию. — Так это вроде… эти штуковины, которые старшие любят обсуждать? Настоящая книжка со сказками! — Это не сказки! — серебристый смех скатился с губ, и он сел рядом, погружая ладони в перекаты тепла песка. — Это все действительно было. Так родились звезды и появились первые люди пустыни, так мы научились чувствовать ветер и дюны, так началась жизнь. Ее глаза удивленно округлились. — Ого, ты все это знаешь? — Ну да, — Кэйа пожал плечами. — Мне рассказывала мама. Как наследник и последний Сын, я должен все это знать. Джехт фыркнула, словно стараясь не показать восхищения. Однако спустя пару секунд ее детская нетерпимость все же вырвалась в вопрос: — А ты что-нибудь сам пытался здесь прочесть? Что, например, означают вон те знаки, похожие на перевернутые кактусы? — Это не кактусы! — рассмеялся Кэйа и запустил в воздух камешек, наблюдая, как он падает куда-то в песчаную бездну разлома, прежде чем повернуться к Джехт. — Это слуги, что помогли Инанне поместить на небо звезды, а после подарить их людям. Он коротко прижал палец к щеке, показывая на глаз. В объятиях сапфировой радужки купалась и светилась остроконечная звезда. — Отец говорит, что здесь написано и обо мне, — взгляд вновь устремился вниз, в ущелье, бродя по символам и впитывая тихий шорох ветров. — О пророчестве, которое я должен исполнить, когда вырасту. Джехт на мгновение затихла. Ее маленькая ручка тревожно сжала горстку песка и тут же выпустила, глаза следили за крупицами, ускользавшими меж пальцев и спадавшими вниз к ущелью. — Ты не боишься? Он бросил на нее быстрый, снисходительный взгляд, будто она задала глупый вопрос. — Конечно же нет. Бояться в пустыне глупо, — он поднялся, расправляя плечи. — Вот только… Все случилось слишком быстро. Пальцы, вцепившиеся в плечо, утащившие его назад, сменившиеся хваткой вокруг груди — железные тиски, и мелькание холодного блеска кинжала в воздухе, обрекшее песок на молчание. Лезвие сверкнуло, давая о себе знать, но не коснулось кожи, лишь повисло подле в опущенной вниз руке. Жар пустыни осыпался холодом. — Кэйа! — Тише, я не причиню тебе вреда, мне лишь нужны ответы, — хриплый голос мужчины тихо откликнулся в ухе, но хватка вокруг тела стала сильнее. — Ты ведь тамарту, верно? Я видел твои глаза… Расскажи мне больше о легенде. Сердце Джехт застучало так, что казалось, будто эхо пустыни откликнулось в аорте и сдавило кровь. Она смотрела на Кэйю, в страхе прижимая ладошки ко рту, — на его лицо, не дрогнувшее ни на миг, в глаза, столь чистые и сияющие мгновение назад и покрывшиеся сейчас острым холодом, лишенным жалости небес. — Легенд? Зачем тебе легенды? — произнес Кэйа спокойно и размеренно, не пытаясь дернуться или вырваться. Джехт почувствовала, как ноги перестают слушаться. Ее голос, всегда ясный и смелый, дрогнул теперь, как сорванный ветром лист: — Отпустите его... Пожалуйста... Пожалуйста, отпустите Кэйю! Мужчина лишь коротко взглянул на нее сквозь покрывающий обветренное лицо кусок ткани и вернул внимание тяжелых алых глаз к мальчику, зажатому в его руке. Лезвие сверкнуло вновь, чуть надавив на чужое бедро, — так, чтобы холод края стали был ощутим, но не ранил. — Я спросил тебя спокойно, — голос понизился, становясь тише. Он едва заметно подался вперед, нависая. — Просто расскажи мне все. Кэйа медленно поднял глаза, стараясь ледяным взглядом встретиться с чужим лицом. Правая рука, до этого напряженно замершей у стеганного пояса, медленно и бесшумно заскользила вниз. Четкий выверенный выдох. — Эти сказания не для чужих ушей, — слова сталью опали в песчаные знойные бури и окрашенные кровью неба пески. — Мне нечего рассказывать, накру, а тебе лучше меня отпустить. Отстраненность и дерзость фраз заставили Джехт ахнуть. Она подалась на мгновение вперед, упирая колени и ладони в жаркие дюны, впивая крупицы в нежную кожу и забивая их меж пальцев, слезы застыли в уголках ее глаз яростно. — Кэйа, прошу, не надо, он же тебя убьет! — вскрикнула она, пытаясь взглядом передать ему весь свой страх, всю свою мольбу. — Расскажи ему все! Но Кэйа не ответил. Кинжал выскользнул из его рукава бесшумно, как хвост змеи, прячась рукоятью под тканью одежд. — Ты требуешь слишком много, но я слышал, что пустыня не любит жадных, — голос резанул тишину, как кромка сломанного стекла. Едва заметная ледяная усмешка мелькнула на обветренных губах, на миг уступая блеск оружия жесткой сцепке пыльного неба и знойного солнца, что еще медлило, лениво разминая погрузившийся в сухой жар пейзаж. Джехт ахнула еще громче, руки взметнулись к лицу, чтобы сдержать крик. Страх закрался в вены глубже. — Я уже достаточно услышал от многих подобные расплывчатые фразы, — спокойно ответил мужчина на выдохе. — Мальчик, послушай, я не несу тебе угрозу, но мне нужно знать. Где-то вдали обрывалось небо, сливаясь с песчаным дымом, и пустыня молчала, но внутри нее затаился холодный настороженный взгляд. Хватка маленькой руки на кинжале была едва заметной, почти неосязаемой, как попытка тени обмануть закат. — Эй, мальчик? Громким, резким движением короткий клинок вонзился в ногу мужчины. Тяжелый выдох, глухой, несущийся меж зубцов песчаной равнины, вырвался из горла, и ступня съехала дальше. Ослабла хватка, разжав пальцы на рукояти кинжала. Мгновение спустя Кэйа был свободен. Прыжок вбок, чистое движение, лишенное лишней безрассудности или хаоса, — и он оказался вне досягаемости. Фигура мужчины согнулась, кровь стекала каплями на песок, мешаясь с дюнами искореженного песка. — Бежим, — коротко бросил Кэйа, хватая Джехт за руку. В холодном взгляде мелькнул жалящий ветер пустыни, и их следы разворошили скаты барханов, скрываясь в ветре.

***

— Я сообщил об этой встрече своей матери. Хотел предупредить, что о нашем существовании знают. В отличие от отца, она никогда не считала меня слабым глупцом. Кэйа опустил взгляд, избегая прямого солнечного света, и чуть помедлил. Его пальцы нервно скользнули по браслетам, уже привычным движением трогая их, как если бы они были веревкой, удерживающей контроль. — Знаешь, когда я рассказал ей о своем первом видении, переданном мне через этот глаз… О том холоде, что случится после исполнения пророчества: будущем, полном пустоты и смерти, она узрела в этом единственную истину. Она… никогда не сомневалась и не докапывалась до глубоких причин, если ответ уже был известен. Взгляд Кэйи снова опустился, его дыхание стало неровным, тяжесть слов была ощутима в воздухе и дрожала тлеющей скорбью и запахом пепла на полураскрытых губах. — Верила мне больше, чем словам давно почивших предков. Он замолчал, позволяя словам затихнуть и упасть на каменный пол, потерявшись в занесенных ветрами песчинках. Пауза вылилась в выдох, и Дилюк, не зная, как примирить вдруг вспыхнувшую так явно тоску в гаснущих звездах напротив, качнул головой, двинувшись чуть ближе. Лица коснулась едва заметная тень. — Для чего нужны осколки Сердца? — попытался отвлечь от заскозившей боли он. Кэйа поднял глаза. За спокойствием синего взора теплилась горечь, словно солнце, разбившее плотное облако, и он медленно моргнул, вырываясь из мыслей. — Исходя из пророчества, — пролилось тихо, — племени нужно собрать три осколка Сердца Инанны. А я, выплатив… неизвестную преданиям жертву, должен соединить их. В день, в который тысячи лет назад богиня пала, когда песок пустыни окрасился багрянцем от ее крови, вернуть Детям Песков силу и спасти нас. Как избежать второго потопа, но созданного из песков и только для нас. Кэйа повернулся в сторону, взгляд потерся о горизонт. Барханы в прогале каменного свода сменялись миражами. — Но это еще не все. Кажется, я уже говорил тебе, что мой глаз — это сосуд божественности? — хруст льда среди шипящего зноя на фоне растущей тишины. — Соединение осколков передаст силу из глаза в Сердце. А затем… воскресит богиню. И я, и моя мать считали, что с этим придет наш конец. Последняя воля Инанны... так ли она хороша и добра, чтобы ее возрождать?

***

Грудь вжималась в песок, и руки с трудом удерживали дрожащий клочок холщовой сумки. Плотно сжатые губы, не отпуская ни звука, хранили в клетке ребер тревожное дыхание, делившее свой шаг с ночным шепотом ветра. Кэйа хмурился, вглядываясь в тень разлома. Целый месяц он замечал, как мать осторожными шагами каждую ночь покидала их племя и скрывалась вдали, за линией горизонта. Каждый день он до боли закрывал глаза, боясь, что она не вернется, но сегодня тишина стала для него невыносимой. Глаза смотрели едва ли не до боли: через песок и трепещущий воздух, скрываясь на краю обрыва, он видел ее. От ее голоса, от ее вздохов все звуки отскакивали к нему, будто бы она стояла совсем рядом. Еще ближе был мужчина — тот, кто долгие недели назад поймал их с Джехт. — Я рассказала тебе все, Крепус, — тихо и хрупко, подобно блеску луны на лезвии кинжала. Она не смотрела в лицо мужчины, взглядом тихо скользила по стенам, избегая поймать на радужке чужие черты. — Все, что хотел… все, что мог узнать. Ее пальцы тихо обошли запястье, словно последняя попытка удержать себя в границах этой минуты, прежде чем рухнут стены, замерли в хрупком движении. — Теперь твое время, — продолжила она, голос чуть дрогнул, и звезды с тускнеющего полотна неба, застывшие в бесконечности, стали немыми свидетелями сковавшей ее сердце тоски. — Исполни свою часть. Крепус ответил не сразу. Ветер медленно и хищно огибал его фигуру, поднимая в тонких вихрях песчинки, заполняя тишину холодным шепотом. Он смотрел на нее, пытаясь различить в ее облике твердость, но она уже будто исчезала — как мираж или тень. — Твой сын… он уже знает, что ты хочешь отдать его мне? — выдохнул он, слова обрушились жесткими камешками, разлетевшись в пустынном молчании. — Отправить со мной из пустыни? Взгляд Кэйи застыл в ужасе. Он прижался лбом к песку, закусив губу, лишь бы подавить резкий выдох. Сказанное резонировало, как удар в его крохотное сердце. «Что… что все это значит?» Звезды в глазах пали вновь, угасая, прежде чем коснуться земли. Его мать не шевельнулась, ни кивка, ни вздоха, лишь легкое приподнятие головы напоминало, что она — все еще здесь. — Я постараюсь сделать все, чтобы мальчику не грозила опасность, но ты должна понимать, какие тени за собой это потянет, — добавил Крепус тихо, его голос стал плотнее, будто слова обжигали его самого изнутри. — Твой сын… Раздался глубокий вдох — почти незаметный, но бездонный. Лицо матери наполовину утонуло в ночи, но глаза, беспокойные от света и тайной тоски, нашли его. — Ты заберешь отсюда его и осколок. Сейчас не время думать ни о ранах, ни обо мне. Кэйа... единственное, что ценно, — прошептала она, и в ее голосе смешались боль, вина и глухая решимость. — Пусть увидит живую воду. Ощутит прохладную траву. Даже если я больше не услышу, как он смеется, я должна знать… Она тяжело выдохнула, запрокинув голову к светилам ночного неба. — ...должна знать, что его жизнь не оборвется пустынным ветром. Крепус наконец шагнул ближе, твердостью каждого движения подтверждая неминуемость. Долгий взгляд его был печальным, как пески перед рассветом, когда холод еще не уступил теплу солнца, но уже предчувствовал свое исчезновение. — Я сделаю это, — сказал он просто, без торопливости и нетерпения. — Но ты ответь мне снова: ты уверена, что пророчество — ложь?... Кэйа, с трудом подавляя рев в горле, опустил голову ниже. Ему было больно слушать. Больно — не от одного, но сразу от тысячи непонятных слов. Мир, каким он знал его несколько часов назад, рассыпался, как песок в слабых пальцах. Женщина отвернулась, словно не желала слышать больше ничего. Казалось, голос ее дрожал так, будто она тоже ненавидела эти слова, но все же произносила их как неизбежность. — Я верю своему сыну. Но это неважно, — она прижала прохладную тонкость вуалей ближе к своему телу. — Правда или нет, он будет спасен.

***

— Она знала: один из осколков уже был у твоего отца. И она решила отдать второй. Слова Кэйи несли напряженное спокойствие грозовой тучи, что разрывается в молнии. Его глаза — такая же глубокая древняя синь, как исчезающие оазисы — смотрели вдаль, туда, где дюны становились безликими, бескрайними подобиями волн. — В таком случае все три осколка никогда бы не сошлись. И тогда, если бы пророчество оказалось ложью, племя избежало бы того будущего, что увидел я. А если все же правдой… На долгую секунду он замолчал, подбирая слова. Взгляд горел, как мираж, уходящий за горизонт. Тон стал грубее. — Тогда хотя бы я остался бы жив. Боги пустынь властны лишь над песками, их сила не уходит дальше этих дюн, так что вне пустыни пророчество и смерть меня бы не коснулись. Дилюк сидел, нахмурив брови, видя как словно сам воздух между ними становился плотным, не давая Кэйе свободно дышать. Взгляд был тяжелым, как пылающее солнце пустыни, жар которого безжалостно давил на плечи, оставляя следы. Кэйа провел пальцем по узорам, овившим его ключицы и шею. Времени, чтобы выдавить из себя слова, требовалось больше, чем он рассчитывал. Больше, чем могла терпеть вязкая тишина. Когда он заговорил, его голос был ровным. — Возможно, она сделала это потому, что хотела защитить меня до последнего. Быть тем, кто должен исполнить пророчество ценою некой неизвестной жертвы, — что может быть опаснее? Конечно, она переживала за меня. Его слова падали в воздух тенями к ногам, к рукам, тревожно и невольно перебиравшим серебро браслетов, скользили по напряженной линии острой челюсти — короткие, густые и резкие. Кэйа замер, будто ждал ответа, надеясь на передышку, на звук чужого голоса, что хоть на недолгий миг заполнил бы его тишину и голову, но услышал лишь тихое шуршание сухого песка. — А возможно, — продолжил все же он после паузы, — она понимала, что ни я, ни дар богов, воплотившийся в Глаз Макту, не стали бы лгать. И разве можно верить древним строкам больше, чем тому, что видишь и слышишь сам, здесь и сейчас? Кэйа запрокинул голову, упираясь взглядом в каменное молчание сводов. Короткий выдох заворошился в груди и тут же заторопился прикрыться усмешкой — печаль, тихая и усталая, угасшая еще до своего рождения. — В любом случае, она пыталась меня спасти. И потому решила отдать меня твоему отцу. Кэйа наклонился, пригоршней подняв песок и позволив ему струиться сквозь пальцы. Ветер быстро уносил отдельные крупицы. Дилюк наконец нарушил свое молчание: — Ее главной целью было уберечь тебя, и в этом план, кажется, был продуманным до совершенства. Безупречным. Кэйа коротко усмехнулся, но улыбка не добралась до взгляда, как лед светящегося сквозь пустынный зной. Он покачал головой, опуская руку, истертую давлением браслетов. — Безупречным? — глаза неторопливо очертили горизонт. — Как я говорил ранее, в отличие от дара Макту, глаза Шимту, которыми обладала и она… больше не видят будущее ясно. Со смертью богини их сила угасла. Моя мать не могла предусмотреть всего.

***

— Ты все же пришел. Голос звучал едва ли громче шелеста ветра. Она стояла, повернувшись спиной, ее фигура растворялась среди зыбких теней. Распущенные волосы терялись в темных складках длинной одежды, открывая лишь острые очертания плеч и горький наклон головы. Луна, поблескивая сверху, заливала долину хрупким, пронизывающим холодом света. — Как и обещал, — Крепус стоял в отдалении, его высокая фигура была тенью, принесенной далекими огнями миров за холмами. Голос прорезал тишину, но разлетелся мягко, не тревожа песков. Кэйа сидел рядом с ней, молчаливый. Взгляд его рвался вверх, мечтая поймать свет звезд, но спотыкался о глаза матери. — Я не пойду с ним. Крепус чуть двинулся ближе. Кэйа смотрел на него так же, как в детстве смотрят на первых врагов: стараясь быть равнодушным, но не успевая спрятать колючую тревогу. Мать тихо пошевелила пальцами, рука опустилась на плечо сына так, чтобы он почувствовал: это точка, и нет смысла спорить. — Кэйа, прошу, — слова прозвучали сухо, но ее голос предательски дрожал. Она не смотрела на мужчину, лишь сжимала в ладони что-то маленькое, спрятанное в складках залежавшейся ткани. — Ты и сам знаешь, что так будет правильно. Она опустила голову ниже. Теперь ее волосы почти касались лица мальчика, который, несмотря на всю свою вымученную храбрость, невольно обнял ее за локоть, прижимаясь крепче. Крепус молчал несколько долгих мгновений. В его глазах отражалось лишь полотно ночи — хладное, темное, насыщенное безмолвием. — Дай мне свою руку, — наконец сказал он, медленно приближаясь к Кэйе. Голос его стал низким, охрипшим, стараясь показаться еще теплее, чем прежде. — Ты знаешь, твоя мама любит тебя и не стала бы этого делать, если была бы другая возможность. — Я не глупый, — вдруг резко проговорил Кэйа. Он отстранился от руки, чуть приподняв голову. Глаза его, блестящие и углубившиеся в тени, смотрели неотрывно. — Но пустыня мой дом. Дыхание женщины оборвалось, и она чуть качнула головой, поднимая и тяня за собой вверх сына. Песок тоскливо объял их ступни, порывисто разметал ветер ткани одежд. — Возьми... — она вывела руку из складок, разворачивая ладонь так, чтобы лунный свет упал в осколок. Холодный, вязко алый, он закапал багровой дрожью в свете ночного неба, перепачкал тонкие пальцы. Камень отражал вены и, кажется, плыл в такт ее пульсу. Крепус медленно выдохнул. — Ты знаешь, для него это бремя, — сказал он, глядя на мальчика. — Это для всех бремя, — оборвала она, голос стал тверже, настойчивее, но рука все дрожала. — И ты понимаешь, почему я выбираю поступить так. — Выбирать — значит решать за другого. Все всегда так кончается? Его слова — острые грани неустанной правды — подплыли к ее сердцу куда ближе ее собственной воли. Она чуть вздрогнула и ступила ближе, толкая Кэйю в плечи, приглушая свое дыхание, чувствуя на губах вкус упавшего зыбкого света. — Крепус, хватит. Забери его как можно дальше. И Сердце. Мальчик молчал. Его взгляд уже не находил поддержки ни в матери, ни в стремительной глубине ночи выше. Крепус, не поднимая глаз, протянул руку к осколку. Мгновение разъединения пальцев Кэйи с локтем матери, и вдруг, коротко выдохнув, он бросился в сторону, выхватывая камень из ладоней мужчины, и быстро отступил к краю ущелья. Ветер резко рванул по острым, прорезающим ночное небо склонам утеса. Линия горизонта задрожала в миражном мареве, отливая на фигуры тень. — Кэйа… перестань, — слова матери тонкими кольцами растворялись на песке, словно ее ежесекундное дыхание впитывалось без следа. Она стояла напротив, маленькая и хрупкая в полумраке, почти сливаясь с замершей тишиной мира. Тень луны прошла по лицу Кэйи, когда он поднял камень к груди. Его глаза, в тех же очертаниях звезд, отлили твердость, боль и обиду, заворошившись в углах солеными каплями. Прерывистое дыхание в удержании взрыва слез пронзило воздух вокруг. — Я не пойду с ним! Как ты вообще можешь просить меня оставить тебя?! — его голос прозвенел обманчиво твердо, будто крошащееся лезвие. — Но если ты так боишься пророчества, я сам разорву его. По-своему. Не будет одного осколка, значит, легенда не исполнится, верно? Материнский вздох вдруг задрожал где-то в глубине — и эта едва слышная дрожь слилась со звуком рвущегося света. Кинжал в тонких руках мальчика разбил грани осколка. Холодный раскат ломки поднялся к небу, будто ночные звезды превратились в рушащиеся сверху стекла. Треск. Камень раскололся на мгновение раньше, чем миг мог бы вернуться назад. На лице Кэйи появилась лишь тень: не вина, а гордость. Вспышка света вырвалась, обжигая воздух, и рассыпалась мелкими линиями, потревоженные струны пустыни отозвались эхом. — Кэйа, нет! — голос сорвал чужую тишину. Она бросилась к нему, словно время все еще можно удержать. Но было поздно. Свет. Багровый, воплощенный в рвущих тьму лучах, вырвался из разлома камня. Потоки, извергаясь как лавина, обдали лицо мальчика и исчезли столь быстро, как появились. На секунду стало тихо. А потом Кэйа схватился за грудь, где вдруг будто разбилось сердце, сжал пальцы судорожно на своей одежде — худые руки дрожали. Лицо исказилось, горло задохнулось рыданиями боли, его бледные губы распахнулись в приглушенном крике. Кровь. Она вырвалась изо рта багровым всплеском на белоснежный песок. Ветер пронес ее след дальше. — Кэйа! Что ты наделал?! — мать обхватила его тонкие плечи, ловя в касании. Ладони перепачкались в алеющих брызгах у кромки рта, и она прижала Кэйю к своей груди трепетно. — Мальчик мой, нет… Веки дрогнули, глаза тускнели, безжизненно фокусируясь где-то меж песчинок. Взгляд на мгновение он задержал на матери. Губы, окровавленные, чуть шевельнулись. — Мама… Женщина, резким вдохом сжав дыхание в груди, склонилась. В сетях собственной тени ее дрожащие пальцы, едва касаясь его плеч, истончились нитями света, будто звезды вдруг отвернули свои лучи от бездонного неба, направляя их вниз. «Пусть в ладонях моих останутся кости пустыни, Моя воля — в твоих хрупких плечах…» Песок зашипел. Ее голос, хрупкий как тончайшая паутина, ворвался в воздух — песня, полная боли и любви, прорвалась сквозь разделяющую их пропасть. Свет хлынул, пробивая мрак, обернув тело Кэйи тонкими потоками тепла. Мягкие трепещущие нити впивались в кожу, проникая глубже. «Поменяй мою тень в растаявшем клине, Где слова утончили хрусталь в слепых зеркалах…» По белоснежной повязке на ее глазах пролилось пятно густой алой крови. Оно росло, медленно захватывая ткань, разрывая ее чистоту. Улыбки на ее устах не было, лишь глухая слеза отблеском света осталась в чертах, пока новый натиск воздуха не заставил вновь качнуться тень. «Позволь моей крови стать платой, С твоих глаз срывая вуаль…» — Стой! Хватит! — Крепус рванулся вперед с глухим криком. Шаги разорвали мерцание песка, женщина резко обернулась к нему, свет в ее ладонях дрогнул, вырвав полосы крови, разрезавшие хрупкое, искривленное рыданием лицо. Она оттолкнула его, движением грубым и резким. — Не смей! — голос, расколотый почти до крика, вырвался из боли, густой и вечной, не позволяющей приблизиться. Крепус отшатнулся. Она склонилась вновь, губы шептали вне себя, дрожа от кашля и крови, скопившейся в горле, дрогнувшая тень руки обняла плечи, слова срывались, замершие в ловушке между слезами. «Я глотаю песок в утрате, В свете звезд читая печаль…» Зеница времени — мгновение, тонущее в собственном бессилии. Ее ноги ослабли, дыхание стало тенью прежнего. Она упала на грудь своего сына, сглаживая жизнь последним теплом, ускользнувшим из ее распахнутых окровавленных уст в хриплом выдохе. Ладонь коснулась его щеки дрожью, прошлась к глазам, смахивая застывшие слезы. — Дыши, мальчик мой… мое вечное солнце и плоть… Обмякнув, пальцы упали вниз, как оборвавшиеся струны. Повязка на ее глазах превратилась в сплошное багровое пятно, алые капли просочились наружу, стирались в песок, смешиваясь с холодным отблеском ее безжизненной кожи. Цвет ангелов омрачился подаянием. Осколок камня дрогнул. Текучая трещина завибрировала острым краем, неспешно и почти невидимо сама заполнила себя, сглаживаясь. Мир на мгновение сжался, колеблясь между окончанием и первым, невидимым дыханием перемен. Слабый вдох вырвался из груди Кэйи — конвульсивный толчок, хриплое усилие — но тело осталось недвижимым. Дыхание его тепло коснулось тишины, как обещание, которому только дали жизнь. Крепус метнулся к женщине. В руке закипело отчаяние. Он видел ее хрупкое, изломанное тело на песке, упал на колени. Пальцы судорожно сомкнулись на плечах. Ее голова безвольно упала ему на грудь. Кровь, теплая и липкая, обрызгала ладони. Краткий вздох в шорохе далеких звезд. От ужаса глаза обожгло солью. На коже, куда упали ее руки, он почувствовал слабое жжение света, заставляющее сжимать грудь в выдохе. Сила и шепот, обернувшиеся багрянцем. Где-то вдалеке горизонта, размытое маревом, серебрилось дыхание луны. Вдоль линии трещин, разлившихся по земле, звучало лишь эхо. Голова соскользнула с его груди, повиснув под собственным весом. Крепус потянулся к повязке, пытаясь сдернуть ее, но движение замерло, не решившись. — О господи… Тяжелые шаги отдались над разломом. Шорох песка в тревожно затаившей дыхание пустыни. Крепус провел рукой по ее волосам в последний раз. Времени на скорбь не было. — Твой сын будет спасен. Я обещаю… Дрожащими руками подхватывая обмякшее тело Кэйи, почти пряча его в своих ладонях, он встал, небрежный мазок кровавого пота испачкал края плаща. Голос песков позади сменил ровное шипение на резкий металлический звук — будто что-то тяжелое ударило о камень. Шаги стали ближе, но тень спрятала его плечи, позволяя в судорожном беге скрыться.

***

— Кэйа... — медленный выдох, словно имя могло ранить воздух. Голос глухой, пропитанный хрипотцой от внутренней усталости. — Ты здесь… Зачем ты сбежал от меня? Кэйа не поднимал головы. Ему было холодно, но пальцы безвольно лежали на земле. Слезы тонкими дорожками стекали по грязным щекам. Чужие сапоги коснулись камней у края слуха сбоку. — Прости… Я не должен был этого допустить. Она была здесь, между камней, где руки, перепачканные песком, аккуратно сложили ее тело. Кровь еще мазала острые грани. Дочерь Песков была предана земле. «Ты больше не услышишь голос мамы». Кэйа позволил себе скрыть лицо в ладонях и зарыдать громче, не сдерживаясь. Его плечи подрагивали, всхлипывание пробивалось сквозь пальцы. «Она не объяснит снова звезды и не коснется волос своей рукой». Крепус присел рядом, опускаясь на колени. Песок заполз в складки его одежды, но он не обращал внимания. Глубоко вздохнув, коснулся чужого плеча. — Я должен был ее спасти... Кэйа резко выдохнул и рванулся к нему. Худенькие руки с неожиданной силой обвили шею Крепуса, будто в этом объятии он видел не только утешение, но и спасение от всего этого, от тьмы разлома и собственного сердца, растертого в пыль. Уткнулся лицом в плечо, слезы пропитали грубую ткань. Плач перерос в громкие, рваные всхлипы — те, от которых рвется дыхание. Крепус замер. Сердце на миг сбилось. — Черт... — прошептал он себе же, прикрывая глаза. Слишком хрупкий для мира, слишком маленький, чтобы пережить столько боли. В сознании вдруг вспыхнул образ: копна огненно-рыжих волос, распахнутые большие глаза. Дилюк, немногим старше Кэйи, сейчас тонувшего в разъедающей горло горечи, был далеко вне пустыни. Дыхание рухнуло вниз. Крепус медленно, почти неловко, поднял руки и обнял в ответ. Осторожное тепло, смешанное с растерянностью, и чувство горькой нежности. — Прости, — тихо повторил он, не зная, кому именно теперь адресованы эти слова — мальчику, себе или своему сыну, которого он не видел так давно. — Знаю, ты злишься на меня. Ты имеешь право. Я… Он замялся. Слова резали язык, как песчаные бури рвут кожу. — Я не могу вернуть ее, но, обещаю… я не оставлю тебя. Мужчина сжал его крепче и закрыл глаза, позволяя себе на мгновение забыть, кто они и где. Лишь он и этот маленький пустынник, потерявший свою звезду. Тишина нарушилась мгновенно, будто кто-то с силой разорвал ее ткань. Резкое движение, словно удар молнии, пролетело сквозь воздух. Крепус не успел понять, что произошло, как боль пронзила его плечо. Он резко зашипел, инстинктивно отстраняясь и теряя равновесие. Кэйа, еще мгновение назад цеплявшийся за него как за последнюю надежду, испуганно отшатнулся назад. Его глаза, покрасневшие от слез, широко распахнулись, застыв в ужасе. Хотел что-то крикнуть, но губы остались немыми. Мужчина, морщась от боли, на секунду успел опустить взгляд на свое плечо. В темноте блеснул тонкий кинжал, его лезвие наполовину утоплено в ткани. Он выругался про себя, попытался поднять глаза, но чужая рука резко схватила его за затылок, и сразу же лицо накрыла жесткая тряпка. Едкий, тяжелый запах трав обрушился в сознание. Он дернулся, из последних сил пытаясь вырваться, но тело резко ослабело. Мир вокруг зашатался, тьма сжимала его со всех сторон. Последнее, что он успел заметить перед полным провалом, — глаза Кэйи, покрытые пеленой слез. Обрывки мысли растворились в непроглядной тьме, поглотившей его окончательно. Звезды были безразличны.

***

— Осколки Сердца Инанны и жизнь обладателя Глаза Макту связаны. Божественность, рвущаяся к своему следующему сосуду, сплетает их тонкой нитью. Убив одно, ты калечишь другое, — Кэйа замолчал и резко поднял глаза. — И наоборот: заживляя трещины первого, собираешь осколки вновь. Голос дрогнул зыбким стоном песков под шагами. Незаметно для Дилюка, он завел руку назад, сжимая пальцы так сильно, что ногти вонзились в ладони — но позволил себе это. Чтобы ощутить хоть какую-то физическую боль. Чтобы не забывать, что он еще жив, даже если для него самого и после случившегося это уже не имело значения. — Я не знал об этом. Не хотел покидать пустыню. Не хотел оставлять мать. Глупец, — он попытался ухмыльнуться, но брови дрогнули, предательски показывая трещины в хрупкой броне. — Я надеялся, что смогу прервать пророчество иначе. Кэйа сглотнул, дыхание застряло в груди. — Но поплатился ее жизнью. Обжигающая пустота тишины. Дилюк смотрел молча, взглядом цепляясь за столь непривычно рассекшую тень глаз боль, на дрогнувшие уголки губ. Его рука, на мгновение потянувшись в сторону Кэйи, замерла на полпути. Лицо его было тенью, зыбкой и неровной. — Она… оживила тебя? — голос вырвался из горла осторожно и тихо. Кэйа выдавил что-то похожее на улыбку. Печальную, как мираж в горячем мареве — красивую, но слишком далекую и ложную. — Ну что ты, — горечь едва заметно перекатилась на языке. — Мы всего лишь люди. Куда нам до столь великой силы? Сомневаюсь, что это вообще кому-либо подвластно. А у нее… было мало времени. Лишь пока я мог дышать. Он помедлил, облизав пересохшие губы, слова резали горло. Пустыня протяжно выла где-то вдалеке. — Мы созданы Инанной, — дрогнул расколол в прорезе тяжести. — И несем в себе частицу ее жизни и звезд. Грубо говоря, каждый из нас — сосуд ее мудрости и души, сотканный из одной крови и песка. Мы все взаимозаменяемы, — он коротко пожал плечами, слабо усмехнувшись, и выдохнул, словно у сердца образовалась трещина, болезненная и глубокая. — Люди, пустыня, звезды. Все это просто... ладони, в которые богиня высыпала себя. А моя мать… — Кэйа позволил себе на миг прикрыть глаза, — она лишь залатала дыры в моем сосуде, пожертвовав своим. Дилюк не знал, где ему искать слова, чтобы что-то сказать в ответ. Привыкший стоять твердо перед любым обломком судьбы при виде столь отчаянно пытающегося удержать контроль Кэйей, неожиданно чуть дернул плечами, рушась в странной тоске по чужому сердцу, от чужой боли. — Кто нашел вас тогда? В ущелье? Когда ты… — слова потерялись в глотке и на выдохе: он не смог заставить себя закончить фразу. — Люди племени под началом Клотара, — тихо прошептал Кэйа, имя, казалось, обжигало язык. — Он старейшина племени Детей Песков. Потомок первого обладателя Глаза Макту, Тамарту и… мой отец. Дилюк хмурил брови, Кэйа перевел выдох. Пальцы непроизвольно обвились вокруг запястья подле серебра браслетов. — Ты знал, что Дети Песков обязаны пройти обряд при взрослении? — произнес он, и странное эхо, словно тихий гул песчаной бури, отразилось от стен. — Рожденные по линии старейшины должны доказать свое право на жизнь в бою. И от меня, как от последнего Сына Песков, ждали особенной битвы. Кэйа отвернулся, устремив взгляд вдаль, туда, где стены пещеры тонули в полутьме, словно растворяясь в зыбучей тени. Его лицо было неподвижным, но тонкие жилы напряжения пробивались под кожей. Алые глаза настороженно сузились. — Мне тогда как раз исполнилось двенадцать, — продолжил Кэйа после некоторой паузы, — осторожный, ломкий тон. — А твой отец, обвиненный в краже осколка Сердца, гибели моей матери и в попытке увести меня из племени, для Клотара показался отличным выбором. Последние слова повисли в воздухе — густой песчаный туман, затрудняющий дыхание. Дилюк вздрогнул. Резкий, почти болезненный вздох сорвался с его губ, и руки его сжались в кулаки, пальцы до побеления пронзили внутренние стороны ладоней. — Ты хочешь сказать… — пробормотал он, но голос его затих, когда навстречу ему поднялся взгляд Кэйи. Тяжелый, словно горячий песок, в который проваливаешься все глубже с каждым движением. Глаза, обычно сверкающие индиговой остротой, сейчас были блеклыми, как далекие звезды, потерянные в облаках песчаной бури. Он опасался говорить много и при этом не хотел умалчивать ни о чем, и потому пытался ограничиться лишь своим взглядом, ощущая в нем неясное отражение тревоги и вины, непрестанное отвердение мягкого «каждый здесь жертва» в окаменелое «так решила пустыня». Наконец его губы открылись. — Тогда я впервые испытал страх. Истинный и... первородный. Низко и хрипло, будто песок сбился в горле. Кэйа сделал глубокий вдох, но воздух сковал его, грудь поднялась тяжело. — Знаешь, наверное, самый ужасный момент познания — когда понимаешь, что ты и тот, кто стоит с кинжалом напротив… — голос едва заметно дрогнул, — треск стекла и надлом колкого льдя, и он небрежно пожал плечами. — Всего лишь люди. Руки нервно вздрогнули, подавленные жаром, прежде чем плавно опуститься на колени. Голос появился вновь — чуть тише, но едва уловимые звуки гулко отразились под сводами каменной пустоты. — Все, кто стоит, кто смотрит и ждет… Просто люди из плоти и крови. Даже отец, — он замедлил слова, и тишина легла меж ними тяжелой завесой. — И тогда ты понимаешь, что смерть — это не какое-то далекое божество, творящее правосудие на небе. Она здесь, среди нас. Она выбирает сейчас и будет выбирать завтра, каждый твой день, каждый твой вздох, вплоть до конечного и после. Всегда. И каждый его вздох звучал, будто последний.

***

Солнце в безжалостном зените — кровавое золота клинка, пронзившее пыльное сердце неба. Дрожь воздуха в слезах жарких пустынных слез. Звон стали. Кольцо толпы, покрытое тенями, расступилось, обнажая круг белого песка, вздымавшегося дымом под босыми ногами. Нервно напряженную ладонь Кэйи обожгла горячая кожа рукояти клинка, нелепо большого в его еще детских пальцах. Блеск шершаво резал глаза хищным сиянием. Кипящий мед в воздухе — ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Мне жаль... Металл отражал солнце, падая сквозь кривые линии, растекаясь по песку к ногам Крепуса, стоявшего напротив. Пыльные алые пряди хаотично прижались к мокрым от пота и грязи щекам и лбу. Племя заговорило. Вибрация в воздухе как раскаты далекой грозы искусало тишину хищно. «Мое солнце и плоть, погибая, кусай кинжал, Призывай божий гнев, задыхаясь в песках и крóви». Сердце заколотилось сильнее, отбив ритм в сухой, будто набравшей песка, глотке. Буря достигла груди — мелкий и частый кратерный ритм стал единственным, что отдавалось поверх пения в биении напряженных вен. Мужчина напротив сделал шаг вперед. Песок под ногой зашипел, предвещая боль. Этот шаг сотряс все внутреннее равновесие Кэйи: он отшатнулся едва заметно, но в его движении уже не хватало уверенности. — У тебя нет выбора, Кэйа. Нападай. «Гулкий зной веки и грудь твои целовал, Чтоб под сталью клинков пустыни стали багровы». Кэйа сглотнул. Горло было жестким и сухим, будто он заглотил горсть сухих семян акации. Где-то на границе выступающей арены стоял отец. Глаза, точно два затмения луны, хмурые, пристально оценивающие каждую мелочь в каждом жесте сына. — Я не хочу… — шепот, едва слышно. Кинжал горячее раскаленного дыхания песка. Ядовитая его насмешка отблеском солнца жалила снова и снова. «Разжать бы пальцы». Он не мог. Не имел права. «Окропи жертвой смерти сон бога под истлевающим взглядом». Кэйа стиснул зубы. Они скрипели под напряжением, болели челюсти, острыми резкими краями впившиеся в воздух, но он поднял руку. Мышцы налиты свинцом, каждое движение сталкивалось со стеной внутри него самого. Вязкость воздуха резала взгляд в шипение соли. Он должен. Он знал это. Но сердце надрывно кричало против. — Атакуй, Кэйа. Медленно, на дрожащих ногах, Кэйа шагнул вперед. Еще шаг. Кинжал описал неуверенную дугу в воздухе. Солнце издевательски поймало лезвие, послав ослепительный сияющий луч в дрожащее касание пальцев, обогренных плевками неба. Боль от вида чужого спокойствия и смирения прорезало легкие сталью. Шаг вперед замер. Следы растаяли на горячем песке. Крепус был неподвижен. Не защищался, не поднимал своих рук. Приблизился, подставляя раскрытую грудь пустыне, Кэйе и пылающему солнцу. — Они смотрят на тебя. Кэйа сделал вторую попытку. Взгляд мазнул по багровевшему осколку в центре, меж их телами. Алый оттенок плавился под солнцем, языками зыбких острых бликов лаская надкушенный песок. Слишком близко. Слишком ярко. Глаз вдруг пронзило болью. Судорожный выдох из разряженных легких и дрожь лезвия, скольжение песка в задыхающемся стоне и крови, хлынувшей с радужки по щеке от близости Сердца. Клинок прошел вниз в замедленном касании песчаного облака, нога соскользнула, и, спотыкаясь об ударную волну, Кэйа рухнул. Колени сжались, горячий песок прилип к его коже, кровавыми мазками покрывая свежие царапины. Жжение ссадин. Надрывный кашель окропил обветренные сухие губы, и он сжался под натиском ветра, выбившего болью, режущей и разрывающей зрачок. Капли багряных слез упали в песчаную гладь, оставив на ней россыпь. Содранные сухие губы. Надлом. Силуэт Крепуса заслонил солнце, вынуждая его стать своим пустынным венцом, пылающей багровой короной. Движение — шаг в сторону ребенка, — шорох среди толпы. Шепот резал песню по кругу, растворившейся в раскаленном облаке дыхания пустыни. Клотар медленно закатил глаза — два вспыхнувших угля и промедленный вдох в тенях жестких и четких. Рука взвилась вверх, цепляясь за багровые плевки опаляющего жара полудня — отрывистый жест в сторону. Кариберт цыкнул. Взмах, шаг в круг песка и боя. «Урони жженное солнце, рассмешив пустынных лисиц». Пыль закружилась, Кариберт, приблизившись, резко выбил почву из-под ног Крепуса, и тот, потеряв равновесие, рухнул подле, впивая кровавое месиво разодранных коленей и туник в хищный оскал песка. Ладони упали в пятна выжженной земли, выдох смешался с солнцем, зноем, горечью. Пальцы Кариберта сжались на плече Кэйи — сталь, тысячи лет пламени песков в выдохе отчаяния на границе слуха, глухого и плотного, в вибрациях опаленного страхом воздуха, режущего звук. Тени пересеклись — горестные дюны под дланью ветра. — Отцу это не понравится. Горящее клеймо в шепоте. Кэйа дрожал, как палящее солнце взволнованно падает в мрак в миражах. Взгляд туманился, кожа пылала болью, сердце сдавливал шепот багровеющего осколка, ломая выдохи, смешивая их в окровавленный кашель. Беспомощный бунт искрами в глазах, но Кариберт обхватил руку Кэйи, что сжимала кинжал, и надавил. — Ты сделаешь это сейчас, пока солнце не осудило твою слабость. «Пусть каждый твой шаг для чужих станет ядом». Плач светила на лезвии, жаждущем крови. Резкий рывок в сторону — движением Кариберт направил руку Кэйи, сокращая расстояние между сталью и сердцем Крепуса. Последний поднял голову. В алых глазах, предчувствующих пелену и затухающий свет, отразилось дыхание тоски и смирения, впившееся в ужас в индиговом взгляде напротив. «Дилюк…» — Прости. Я не смог… Он улыбнулся тихо. Кинжал вошел глубоко, разрывая с протяжным и вязким звуком плоть. Безумная горячая вспышка крови хлынула наружу, смешиваясь с сухой, жадной и кишащей от зноя почвой. Из горла вырвался смятый хрип, окропив распахнутые губы и изодранные ткани одежд. Тело упало вниз, в ноги перед Кэйей, впивая выскользнувший из ладоней клинок пустынника сильнее в собственную истерзанную грудь. «Пусть ужас разъест дыхание жизни хищно из их глазниц». Все вокруг стихло. Выдох. Кровь на ладонях — алая, горячая, пылающая, как раскаленная соль. Вдох. Капли падали голодно, свиваясь дорожками по обветренной коже, очерчивали тонкие вены и дрожь. Выдох. Стягивались в мерцающие пятна на кончиках пальцев, тряслись, поддразнивая, срывались вместе с запутавшимся дыханием в пыль, рождая ржавый след. Кариберт выпрямился, выпуская уже бессильную руку брата. Она безвольно опустилась вдоль тела, упав в раскаленные золото-алые зерна. — Так надо, — брошенные фразы через плечо, резкие обломки, отлетали от горячего воздуха, обугливаясь, падали вниз. — Ты знаешь сам. Воздух вокруг обратился жутко густым, как горячее масло, пропитанное пылью и пеплом. Любое движение превращалось в борьбу, любое слово — в удар по голове. Кэйа молчал. Звук стал гулом — болезненным, рваным, раздирающим виски вакуумом. — Ты меня слышишь, Кэйа? — где-то за гранью сознания. Вопрос застрял в жарком ветре. Ссыхающийся звук — капли крови, падающие в долгую жаждущую пустыню. Кариберт опустился на колени рядом. Взгляд метнулся по обездвиженным плечам Кэйи, пальцы сжали их, разворачивая безвольное тело к себе. — Посмотри мне в глаза, — голос ударился в шепот, тонущий в раскаленном воздухе. Кэйа не шевелился. — Кэйа, смотри мне в глаза! — жгучая боль и надломленное отчаяние. — Ты не имеешь права на слабость. Не сейчас... Мальчик медленно поднял голову. Глаза, обычно яркие, как остатки утренней росы под песчаным солнцем, были пусты. Отражения знойного полдня скользили по их стеклянной поверхности, оставляя отпечаток мертвого тела подле. Кариберт шумно втянул воздух. Ледяная тишина вибрировала в груди, поглощая и звуки, и силу его собственных слов. Он сделал короткое движение — порывистое, почти надломленное. Прижал Кэйю к себе. Тело дрогнуло. Руки безвольно упали вниз, повисли чужими, обессиленными плетьми. Пальцы очертили рваную линию на песке, мешая след с кровью. — Прости, — выдох в замершее плечо. Солнце палило, выжигая все живое.

***

Когда рухнуло в пространство меж фразами последнее слово, Дилюк не почувствовал горя, лишь пустоту и ужас. И то ли так было от того, что за долгие годы печаль об отце успела из раны стать шрамом, то ли от странного облегчения, вдруг обволокшего сердце, но он воспринял это как ужасный порок. Руки сжались в кулаки. «Законы пустыни, где исход в любом случае смерть… Отец, что пытался его спасти...» — винные глаза задержались над нервным перебором серебра браслетов чужими пальцами и скользнул выше, к треснувшей вине и тревоге на лице, потерявшем ухмылку. — «У него не было выбора, но даже так он не смог…» Он прокашлялся, вскинул взгляд вверх, но Кэйа нарушил тишину первым, словно ее давящие пальцы обвились вокруг горла слишком сильно и если бы не слово — дышать более было бы невозможно. — Вот такая история, — короткая надломленная ухмылка, потерявшийся в тоскливом веянии пыли. Кэйа затянулся тяжелым, солоноватым выдохом и добавил, глядя куда-то в сторону: — Понравилась? Дилюк не двинулся. За его силуэтом, наполовину поглощенным мраком, обжигающе яркое солнце разливалось по скалам, играя с каждым изломом его одежды. — Ты пришел ко мне в первую ночь… из-за моего отца и его смерти? — в словах мелькнули осторожные, растерянные грани. Дилюк поднял взгляд и не сдержал следующего: — И спас тоже? Кэйа замер на мгновение, но лишь для того, чтобы тут же склонить голову чуть набок. Губы его стали мягче, но взгляд блестел, словно в нем отражалась вся бескрайняя пустыня — зыбкая, меняющаяся миражами. — Что ты, — обронил он небрежно, — я просто не мог отказать в помощи столь необычному страннику. Разумеется, — он сделал паузу, позволяя словам растечься меж каменных сводов, будто теплый песок, засыпающий трещины скал. Брови вдруг дрогнули. — Но, признаюсь честно, поначалу я и правда надеялся, что если я спасу тебя, то это избавит меня от… чувства вины. Словно по тревожному сигналу тишина начала заполнять пространство между ними, утяжеляясь, дробя дыхание на неровные вдохи и выдохи. Дилюк вскинул брови вверх, следя за движением тихих выдохов. — От чувства вины?.. — произнес он, смотря в ответ. «Его терзает то, что он совершил не своей рукой?» Кэйа резко выпрямился — движение, звенящий дух внутри расплылся по его жестам, заставляющим слова обжигать. Он слегка щурился, глядя вдаль, будто боялся встретиться взглядом с собственными мыслями. — А разве не очевидно? — тихо пробормотал он, словно говорил не с Дилюком, а с самим собой, — обманчивая мягкость режущего лезвия. — Если бы я только не рассказал бы все своей матери… Если бы только не пытался казаться сильнее и умнее, чем был… Если бы не сбежал. Если бы был решительнее, смелее, по крайней мере хоть где-то, хоть на мгновение… Он опустил взгляд и коротко вздохнул, будто собирал силу, чтобы не позволить голосу дрогнуть окончательно. — Твой отец и моя мать все еще были бы живы. В воздухе остался невыносимо густой осадок слов, словно незримая пыль, поднимающаяся после ошибок, которые уже невозможно исправить. — Он… искренне хотел помочь мне, — шепот на грани слуха. — Был добр и заботлив к мальчику, которого едва знал. И это привело его к гибели. И даже если бы Кариберт тогда не помог мне, решив быстрее закончить эту пытку, мне все равно бы пришлось убить Крепуса. Кэйа мотнул головой, сбрасывая лишние мысли, но его взгляд выдавал то, каким тяжелым для него оказался груз. Молчание было безжалостным, и не разрезали его даже крики горячего ветра, стонущего где-то за границей пещеры. Сквозь узкий проем песчаный воздух захлебывался. Солнечные лучи падали на песок внутри, разбиваясь на тысячи мельчайших крупиц, упрямо кружили в воздухе. Густой, невидимый жар зависал в пространстве тяжелым предчувствием. — Что ты собираешься делать дальше? — бросил Дилюк сдержанно глухо, но более не остро — приглушенно и сдержанно. — Пока не решил, — голос прозвучал чуть грубее из-за сухости воздуха. — Теперь, когда все три осколка есть у Детей Песков мне нужно исполнить пророчество. Кэйа сделал паузу, на мгновение прикрыл глаза и вновь продолжил, глядя куда-то в стену: — Но я не знаю, к какому исходу все это приведет. Да, и, честно говоря, — шумный выдох, нервное стягивание с запястья песчинок, намертво прилипших к коже, — не то чтобы мне это даже важно. Дилюк нахмурился. — Столько людей пострадало ради тебя, — поднятие взгляда следило за движением Кэйи, пока тот терялся в своих мыслях. — Столько надежд возложено… и ты все еще сомневаешься? Укор эхом расползся по стенам, неприятно резанув воздух. Усмешка тронула изогнутые губы. — Все не так просто, как ты думаешь, — отозвался Кэйа, проведя рукой по щеке. Он поднял взгляд на Дилюка через густую завесу золотистого света, колеблющегося между ними. — Считаешь, мне все же стоит вернуться к племени и исполнить их волю? Последнюю волю, если быть точным? И тебя не смущает... воскрешение богини? Голос стал тише — измученный рокот песка, пересыпающегося меж дюн. Пауза повисла в воздухе, будто даже само время в этот момент замедлилось, как замедляется знойный день перед наступлением холода. — Я не могу знать всего, но мне кажется, это лишь метафора. Ты и сам сказать, что воскрешение — вне сил простых людей. На твоем месте я бы поступил именно так, — Дилюк коротко пожал плечами, опуская голову. — Твои предки, твои люди — это семья. И если вера в тебя, в то, что ты спасешь всех, крепла столько тысячелетий, ты должен. Отсутствие действий может обернуться смертью, если пророчество правда, и в таком случае смерть моего отца и твоей матери будут напрасны. И не бросать же свое племя в пустыне, покидая их. Кэйа отвел взгляд. Ресницы прятали глаза — сплетение лун и солнца, — руки неподвижно замирали на коленях. — А та цена, которую ты должен выплатить в день совершения пророчества? — Дилюк наклонился ближе, голос его слегка смягчился, замечая чужую тревогу. — Ты уже знаешь, какой она будет? Кэйа медленно вдохнул, движением неуловимо волнуя воздух. Пустой взгляд прошелся по горизонту и спустился к ногам, приковывая глаза к следам на песчаном полу, ища меж их изгибов слова. — …Нет, — бросил он сухо, прокашлявшись. — Глаз пока не сказал мне о ней. Кэйа на мгновение сжал кулак, разжал его и взглянул на ладонь, раскрывая перед взглядом карминовую тень повязки, поймавшую лучи света. Песчинки мягко осыпались вниз. — Остается лишь ждать, когда придет время судного дня, чтобы исполнить пророчество, — наконец добавил он, глядя в сторону входа, где свет начал тише ложиться на камни, — И если мои люди достойны спасения... Тишина в пещере, казалось, затянулась, как все чаще затихающий ветер над барханами в полуденный зной. Солнце, пробивающееся узкими полосами в трещинах камня, ложилось бледным светом на их лица. Вглядываясь в тени, игравшие на полу, словно песчаные змеи, Дилюк вдруг скинул свою сумку на потрескавшийся камень и снял с плеч плащ. — В таком случае… — он бросил вещи в сторону, повернувшись к Кэйе. — Позволишь подождать с тобой? Кэйа склонился чуть вперед, так, будто разглядывал что-то невидимое в пыли, в паутине разлившихся теней и лучей. Легкая усмешка тронула уголки его губ, но самую малость, как зыбь на ровной песчаной поверхности. — Передумал меня убивать? «Я и не смог бы». — Много чести, — Дилюк закатил глаза, хоть в сердце легкости и близко не было, и опустился рядом, к самому основанию стены, — Ты не виноват в случившемся, — шелестнуло с его губ, пока глаза падали вперед, туда, где свет раскаленными пятнами целовал пол. Говорить все это казалось тяжелым трудом, словно таскать воду в пустыне от одного оазиса к другому. — Твои потери… — короткая пауза, будто он прикусил язык, чтобы подобрать правильное, осторожное слово, — не менее грубы и болезненны, чем мои. Кэйа молчал, не показывая дрожи, вдруг сковавшей грудь, как никто не показывает слабость на дюнных просторах. Мягкость и спокойствие чужого голоса отзывались болью и нежностью. Его ладонь чуть обеспокоенно переместилась ближе. Тишина меж ними натянулась, как мерцающий мираж вдали, готовый вот-вот исчезнуть. Кэйа усмехнулся коротко, все также сохраняя звенящую нить тишины. «Я даю тебе три луны». — Знаешь, у меня есть предложение для тебя, — вдруг заговорил Дилюк. Его лицо оставалось непроницаемым, фразы, когда их произнесли, бродили, как песок, который ищет, куда лечь. — После того, как все закончится… Хочешь отправиться со мной? В Германию? «Не успеешь — она погибнет». Короткая тень удивления промелькнула в глазах Кэйи, как резкая смена ветра. Он поднял взгляд, в котором теперь разгорелся слабый, насмешливый огонек, едва заметный, как бегущие куда-то в небе искры пустынного солнца. — Так ты хочешь долг перед отцом исполнить? Все-таки притащить тамарту к себе? — слова были колкие и сахаристно насмешливые, как обожженные угли, но поджигать собеседника они, по всей видимости, не стремились. Дилюк чуть вскинул голову и улыбнулся, затылком упираясь в каменный свод. — И да, и нет, — перевод взгляда на световые полосы, что тонули в пыли у их ног, и пожатие плечами. — Мой отец, твоя мать… Они хотели спасти тебя и дать лучшую жизнь. Ты был лишен этого. Думаю, было бы правильно, если бы ты все-таки выбрался отсюда. Но еще… Глаза и голос в слиянии искренности, напуганной и неуверенной, едва ли касающейся ожогами. Дилюк замер на миг, прежде чем продолжить: — Я и сам хотел бы этого. Хотел бы показать тебе горы, океаны, реки… и первый снег. У слов был особенный вес. Кэйа вдруг застыл. Затем, будто наткнувшись на что-то смешное, неожиданное и странное, рассмеялся, хрипло из пересохшего горла, но неумолимо тепло. — А мне бы пошел ваш строгий стиль, ты так не думаешь? Просто представь, — он прислонился к шероховатой стене, расслабленно откидываясь назад, — я в безупречно сшитом костюме. Пиджак сидит, как влитой, брюки идеально выглажены, галстук — в тон, а на ногах — сверкающие туфли. Кэйа с притворным изяществом провел рукой по воображаемому лацкану. Дилюк коротко хмыкнул, распахивая губы в едва заметной насмешке: — Сомневаюсь, что тебе понравилось бы в нем ходить. Кажется, ты привык к более… открытым и легким вещам. — О, я бы справился. Стиль требует жертв. Ты же не будешь отрицать, что я выглядел бы великолепно? Слова, произнесенные с уверенной легкостью, застыли в воздухе, прежде чем достигли Дилюка. На секунду он решил отмахнуться от них, но собственное воображение оказалось быстрее. В строгом костюме Кэйа выглядел бы совсем иначе. Его легкие, дерзкие манеры сменились бы чем-то утонченным, опасным, волнующим, пока изящные пальцы сковывали бы стекло высокого бокала, размеренно и медленно раскачивая меж его стенок вино. Ловя отблески свечей в высоких хрустальных люстрах, пиджак обтягивал бы фигуру, подчеркивая каждую линию, взгляду подставляя слегка расстегнутую белоснежную рубашку с вырезом, открывающим пекано-мускусную кожу — абсолютно бесстыдно, но до дрожи красиво. Галстук, обернутый вокруг шеи, спадал бы ниже к груди под хитрый и манящий взгляд индиговых глубоких глаз, проницательных и острых, как ночные звезды. Шаг между гостями, колкие, но брошенные изящно и случайно слова, вальяжное, но грациозное движение рук и головы. Смеяться Кэйа мог бы совсем по-другому — глубже, тише, завораживающе, с пьянящим осознанием того, в чьих ладонях контроль. Дилюк вздрогнул. Образ неожиданно застрял в его голове так резко, что он почувствовал, как щекам стало чуть жарче, чем от солнечных лучей. Ощущение того, что ему захотелось вдруг всерьез увидеть Кэйю подле себя, в окружении столь привычных его алому взгляду богатых особняков, долгих вечеров высшего общества, в касании полураскрытых в усмешке губ до края наполненного вином бокала, тревожило и раздражало — впервые за долгое время Дилюк поразился собственной слабости. Лицо оставалось почти бесстрастным, лишь взгляд слегка отвернулся к стенам пещеры, чтобы скрыть внутреннее волнение. Стараясь вернуть себе невозмутимость, он прокашлялся. — Возможно, тебе и правда пошло бы, — Дилюк посчитал, что отрицать было бы слишком глупо. Бросил быстрый холодный взгляд назад к замершим в смешке звездам на сапфировой радужке. — Но постоянно ходить в костюме и правда неудобно. Кэйа усмехнулся — губы изогнулись, как песчаная дюна перед ветром. Он поднял голову к свету, пробивающемуся сквозь неровные края входа, вздыхая. — Вечно ты обо всем так прагматично. Скука смертная, — пальцы стряхнули с плеча прилипшую золотую пыль. — А тебе и самому, уверен, подходит строгий костюм. Серый, может быть, с широким галстуком. Серьезный, холодный — как и ты. Слова легли на воздух пещеры, как мягкий шепот скатившихся издали миражей. Дилюк едва заметно поднял бровь, скрестил руки на груди и молчал, давая пустынной тишине заменить ответ. — Что ж, — наконец вымолвил он. — Отправишься со мной и, так и быть, увидишь меня в костюме. Его острый взгляд завуалировал все, что бурлило внутри. Кэйа снова усмехнулся, будто солнечный луч коснулся уголка его губ, индиговый блеск взгляда сахарной задумчивостью прошел по бледности лица. Вздохнув, он позволил своей голове опуститься на чужое плечо, неожиданным порывом нарушив устоявшуюся дистанцию. Дилюк вздрогнул, мелкое движение воздуха донесло до него тепло дыхания. — Ты просто удивителен, Люк, — обнажил голос Кэйа через короткий ухмыляющийся выдох. — Но знаешь… это и правда могло бы стать моей мечтой. Снаружи песок все так же пересыпался под неумолимой тяжестью зноя.

***

Безучастно пустынное утро вмешалось в долгий протяжный выдох, и Ану, потянувшись, опустил руки, встречая тревожный взгляд с зачинавшейся на линии горизонта кровью грядущего долгого дня. Наблюдавшие из-под полуоткрытых век за умирающей ночью острые глаза, едва склоненная голова и невольное покусывание уставших от ветров и жажды губ вливали в его лицо напряжение мысли: сколько рассветов и закатов придется еще встретить средь песков без надежды на то, что в горящей настойчивости сердца юного наследника уляжется и дотлеет тяга к поиску ответов и безрадостной истины? Мышцы болели и усталость разливалась по телу притяжением к земле: последние недели он спал беспокойно, сжимая в руке проясняющую разум и охлаждающую голову сталь клинка, часами убеждая себя не открывать глаза и не прислушиваться к бесконечному шороху дюн, игравшему нервами. Ану уговаривал Дилюка долгие часы на протяжении целого месяца покинуть пустыню и забыть обо всем, в страхе по утрам проверяя, не забрали ли знойные пасти вновь кого-то из людей каравана, но все было тщетно. Соглашаясь на помощь за немалую сумму денег, он, конечно, намеренно хищно ронял на губы улыбку и прищуривал острый взгляд, рассказывая пугающие истории о суровости пустыни, о бесчестной гибелью среди безмолвных ее барханов, что поднять цену повыше, но не рассчитывал, что действительно столкнется со смертью и серьезной опасностью здесь. Иначе явно просил бы больше, сто раз подумав перед этим, не послать ли вместо себя кого-то другого. — Караван-баши, когда мы выдвигаемся дальше? — голос со стороны прервал перекатывание серебряного кольца меж неспокойных пальцев, и Ану поднял голову, смотря в ответ на одного из своих людей, на треть скрывшего изъеденное жаром лицо куфией, и выставил вперед раскрытую ладонь. Караванщик, на миг приподняв в вопросе брови, проследил за чужим взглядом, и передал бурдюк. — Все уже готовы. Воды осталось мало, стоит идти быстрее. Ану прикрыл глаза, пряча от жара колючую тревожную радужку, делая глоток, облизнул сухие губы в попытке ненадолго избавиться от жжения треснутой кожи и саднящих ранок и кивнул. — Скоро отправимся, Сари. Проверь сумки, — сказал он, возвращая бурдюк, и окинул взглядом тихую прожженную лучами их скромность пристанища, мысленно отмечая каждого, кто попадал в поле зрения, и вдруг нахмурился. Зрачок забегал быстрее, цепляясь за орошенные маревом силуэты. — Где Рагнвиндр? Сари коротко обернулся назад, открывая скрытое ранее в тени лицо к знойному солнцу, и развел в стороны руки, пустив вслед дыхание воздуха и шорох объявших ладонь тканей. — Не знаю, караван-баши, — протянул он меланхолично, проследив долгим взглядом за медлительностью движений каравана, и вновь посмотрел на Ану. — Не видел его с самого утра. Может, еще спит? — Не похоже на него, — пальцы сжали и потерли подбородок, сжимая в складки сухую морщинистую кожу, и Ану повернулся к шатру неподалеку. Помедлив мгновение, неспешно шагнул в его сторону, ладонь бросив напоследок в воздух. — Я проверю его. Ждите. Сари поклонился коротко, скрылся среди толпы, верблюдов и сумок. Ану подошел ближе, осторожно раскрывая ткани входа и вглядываясь в приглушенный свет, объявший пустые скованные тишиной стены. — Мастер Дилюк? Эхо голоса разбилось и упало под ноги. Шатер задержал в своем треугольном теле выдох и ответил багряным молчаньем. Ану покрутил головой, вглядываясь в тени, упавшие от складок плотной запыленной ткани, будто не веря и пытаясь себя убедить в том, что Рагнвиндр не пропал вновь, но пустота, окутанная в укусы солнечных лучей, говорила об обратном. Хмурость бровей прочертила переносицу и заострила черты лица, наполнив взгляд напряжением. Ладонь, испуганно инстинктивно, скользнула к кинжалу на поясе, но спустя мгновение, когда Ану продвинулся дальше внутрь шатра, пальцы разжали рукоять, опускаясь вдоль тела. На небольшой подушке, утонувшей в расправленных и разложенных с удивительной для этих мест аккуратностью тканях подстилки, лежал вероятно вырванный из блокнота лист бумаги, покрытый старыми узорами и спокойной каллиграфией. Чернила еще недавно блестели свежо, но солнце уже успело лишить их привилегии влажности. Ану шагнул ближе, присаживаясь на корточки и наклоняясь к странице, глазами пробегаясь по кратким ровным строкам: «Я нашел все, что было мне нужно. Ваша работа в пустыне закончена, Ану. Возвращайтесь домой без меня. Дилюк Рагнвиндр». Негромкий, как еще не пробужденное ветром утро, выдох сорвавшийся с губ заставил опустить плечи и прочитать слова, завершающиеся подписью, вновь. Ану вновь нахмурился на миг, но после тихо хмыкнул, возведя взгляд к пересеченному тканями потолку шатра, ловя на радужке пропитавший их солнечных отблеск, норовящий заглянуть в его голову сквозь плотную завесу. — Ну что ж, — проговорил он себе, тишину обнимая своим голосом. Лист шуршал под невольно сильным сжатием его пальцев. — За недоделанную работу получить столь круглую сумму — редкая удача. Вот и незачем было жаловаться. Губы растянулись в усмешке, и он поднялся, отряхнул колени от впившихся песчинок и вышел из шатра, развив на прощание покинутую одинокую ткань. Караван с удивлением окинул его улыбку, переводя взгляд на лист, поймавший на гранях рассвет и принесенный им жар, но Ану лишь молча прикрыл глаза, перехватывая лицом сухой порыв ветра, тонкими пальцами бросивший к щекам песчинки и угловатое спокойствие. Бумага тихо рванулась в его руке, жадно ловя на себя аромат дюн, и в этот момент Ану все окончательно показалось простым и, наконец, радостным. — Собирайте вещи, — заговорил он, качнув головой в сторону громоздящихся сумок. Голос прозвучал ровно, и в морщинки-лучики легла мечтательная тень. — Мы идем домой. Караванщики зашевелились, удивленно переглянувшись, но не решившись задать вопрос. Сари помедлил, нахмурившись, пару раз подозрительно покосился на исписанный тонким почерком лист, который ветер едва не вырывал из рук Ану, но тот уже не смотрел на своих людей — да и на бумагу не смотрел, — он удалялся к верблюдам, ощущая, как дрожь пустыни перекатывается под его ногами.

***

Прошли сутки. Разлившийся свет незаметным шагом принес пробуждение, и Дилюк медленно раскрыл ресницы, впуская расползающееся по стенам золотое утро на янтарную жидкость радужки глаз. Свет лился снаружи, проникая глубже тонкими прядями, на ощупь мягкими, как кашемировая нить, остуженными тенями каменных сводов, смирив разогревающе-щекочущий жар в неподвижности воздуха. Тело, шелковисто-податливое после сна, отозвалось в медленном расправлении плеч и размятии мышц, и Дилюк протянул руку в сторону, где, как ему помнилось, Кэйя должен был все еще спать, но нашел лишь гладкие пустые складки ткани, едва орошенные рождением света. Легкая черта вопроса и тревоги на лице — ровно столько, сколько нужно, чтобы подняться и в лассо слуха поймать отголосок шагов снаружи, глухой отскок от каменного свода. Осторожно двинувшись к выходу, Дилюк шагнул на залитый солнцем уступ, краями острых граней срывавшийся в бездонное и знойное дыхание песков, обрамленных безоблачного и бело-прозрачного от марева неба, схваченного в укусе распавшегося солнца. И замер. Взмах клинков, поймавших языки света, ослепив на долю краткой потерянной во вздохе секунды, и разрезанный ветер в переливе звона серебряных звезд. Шаг силуэта в сторону и назад, движение рук, ровное, выверенное дыхание. Кэйа танцевал. Вернее, как поправил себя Дилюк, не в силах скрыть смешавшиеся волнами в радужке удивление и неприкрытый восторг, плавно и изящно двигался, в ладонях держа кинжалы, разбрасывая отблески стали на перекаты напряженных мышц под дыханием индиговых легких тканей. Вплавленный в пески и ветра вдох и выдох, легкий толчок ноги в переносе тела и разворот, взвивший вверх длинный шелк рукавов, тут же спрятавших неумолимо блеснувший остро и колко кобальтовый взгляд, — вихри света вокруг раскинутых в стороны рук и кинжалов, что вычерчивали траектории летящих полумесяцев. Алый взгляд стал пронзительным и ловил невольно мельчайшие детали: клинок в ладони Кэйи чуть вибрировал от удара, дыхание разливалось ровными волнами, размеренно вздымая грудь, подчиняясь обманчивой вальяжности и хаотичности движения. На миг, лишь на миг, Дилюк забыл вдохнуть, глазами скользнув по непринужденной грации, плавно вытекающей из интуиции шага. В движениях Кэйи было настоящее презрение к закону гравитации, абсолютное, испепеляющее в своей легкости и заставляющее в жилах стыть кровь под отблеском развернутого кинжала. Под его кожей — теплый золотистый оттенок куркумы и патоки — мышцы перекатывались, напрягались и расслаблялись, когда снова и снова взмахивали вверх руки, обращая кинжалы в продолжение кистей. Острые и ясные, идеальные незримые линии резали тишину, и звук едва уловимого свиста перемещался и отзывался где-то на грани слуха, и Дилюку казалось, будто он слышит, как солнце с каждым движением оружия царапает горизонт. Совершенно случайно, без возможности остановить себя, он задержал взгляда на шее Кэйи и скользнул им вниз, где жилка у ключицы тонко пульсировала, и дальше — где четкий изгиб спины лоснился в точеных линиях и переплетались сухожилия на руках. Контраст время от времени обнажавшихся серебряных линий на смуглой коже, острые звезды в индиговых глазах, ловившие поцелуи света, индиговые пряди, растрепавшиеся у покатых плеч. Красивый. Клинки взлетели в финальном резком выбросе. Кэйя остановился, опуская руки. Пара секунд и вскинутый вверх взгляд — осколок льда и жаркий шепот опасно-острых звезд. «И ведь когда все закончится, я и правда могу забрать его с собой, видеть каждый божий день...» — неосознанно промелькнуло в мыслях за долю мгновения, как осознание ответного взгляда Кэйи ранило сознание. Щеки невольно налились румянцем, так удачно скрытым тенью от нависшего свода пещеры. «О чем я только думаю?» Мимолетный жар в дрогнувших ладонях под вопрошающие индиговые глаза, и Дилюк прокашлялся в кулак, пряча за пальцами полураскрытые губы. «Я совершенно точно сошел с ума». — Что делаешь? — голос прозвучал чуть грубее, чем он планировал, и от этого — пара разбивших ритм сердцебиений и попытка их спрятать за непринужденным скрещении на груди рук. — А разве не видно? — Кэйя вскинул бровь. В уголке рта затаилась знакомая насмешка. Грудь сдавило: некий случайный осадок от слишком тесной жары вокруг усмехающихся губ и пылающего после боя тела. Огненные волосы поймали свет, когда Дилюк, максимально непринужденно, шагнул ближе, и теперь разделяющее их пространство было достаточно коротким, чтобы была заметна еще одна деталь: пот на шее Кэйи, стекающий вниз почти ленивой линией, огибающий пульсирующую вену, замирал на долю мгновения где-то в изгибе ключицы и, прячась, вероятно шел дальше к солнечному сплетению. Пальцы сжались, на кончиках ощущая эфемерно этот же путь. — Что это за стиль? — одернув себя резко, Дилюк перевел взгляд на оружие в тонких пальцах. — Никогда не видел таких движений прежде. Кэйя склонил голову набок, замечая, как скользил чужой взгляд по каждому соприкосновению его рук с воздухом. Пальцы ловко провернули кинжал, и блеск лезвия поймал солнце, отбросив рваные искры на пыльный горизонт. — Танец Шерту и Муту, — мускусная мягкость голоса упала в слова Кэйи, и клинок нырнул под рукав у запястья, прячась, и через долю мгновения вновь появился в уже в другой ладони. — Слияние двух даров. Детей Песков учат этому с рождения. Кэйа шагнул вперед, песок под его ногами зашуршал, ловя очертания движения, ленивого, плавного. Лезвие мерцало в лучах, неустанно следуя за изгибами кисти, — облако жара над раскаленной землей, завораживающее и столь чуждое Дилюку. — Каждый вздох — это такт. Каждый взмах клинка следует шепоту дюн, — голос Кэйи стал тише, зазвучал плотнее среди клубящегося в воздухе тепла. — Ты знаешь, что во время битвы Дети Песков поют? Это наш способ заворожить смерть. Кинжал метнулся вверх, на полшага в воздух, на долю секунды расставаясь с кожей, и снова рукоятью влился в ладонь. Зыбкость на грани вскипающей пыли обнимала силуэт. Дилюк безмолвно смотрел, хмуря темные брови, вновь взглядом цепляясь за перекат индиговых струящихся тканей, скрывающих движение мышц. Разливающаяся грация жара. Кэйа склонил голову, продолжив: — Мы сшиваем судьбу с песками, и лезвие, поющее в нашей руке... — голос подрагивал, пальцы изогнулись, запястье медленно повернулось, — ...становится продолжением танца. Рука вспорхнула вновь, лезвие блеснуло и захлебнулось в звуке шага. Кэйа продолжил свой танец, двигаясь неизменно томно, плавно, скользяще, но теперь взгляд его не был прикован к пустоте, а с пронзанием воздуха и сужением пространства до слышимых выдохов был направлен точно в алые глаза напротив, испепеляющими острыми звездами в зрачках заставляя вздрагивать и сильнее стискивать зубы в попытке сдержать выдох. Дилюк прищурился, следя за Кэйей, не отводя взгляда, грудь предательски поднималась чаще, следуя за непроизвольными перекатами мыслей. Шум пустыни стал громче: шорох падающей пыли, жаркий ветер, стелящийся по разгоряченным барханам. Кэйа в резком повроте стал ближе. Мир сузился до звезд в его зрачках. На секунду все расплылось. Выдох на грани слуха. Шаг прервался. Кэйа остановился на расстоянии дыхания, задерживая свой кинжал у бедра Дилюка, опасно прижимая его к кости. Кончик острия приподнялся, ловя тепло тканей, оставляя легкую очерченную дорожку, но не касаясь плоти. — Не боишься? — Чего мне бояться? — в голосе проскользнула холодная отстраненность, но Кэйя уловил натяжение струн, доходящее до вибрации. Протяженная пауза тянулась раскаленной вязкостью, рождая диссонанс. Кэйя прищурил глаза и позволил себе едва читаемую усмешку в склонении головы. — Своего воображения, вероятно, — протяжно, не отводя взгляда. Его взгляд лениво задержался на ладонях Дилюка, сжатых в кулаки. — Представь только: песок, клинки, танец… Битва одновременно краше любой легенды и так пугающе реальна. Но для этого нужно чувствовать пустыню. Хочешь попробовать? Вопрос остался без ответа. Кэйа мягко отнял клинок от чужого бедра, движение металла осталось призраком, ощутимым сквозь тонкую ткань. Он коснулся гладкой рукояти, на мгновение сделав паузу, и сдвинул кинжал его в ножнах едва-едва, чтобы раздался короткий лязг. Звук полоснул пустоту и завибрировал в воздухе. — Этой дрожью говорит смерть, — мягкое дыхание сорвалось с губ, и Кэйа поднял глаза, прожигающие, как солнце жарким пустынным полуднем. Дилюк прищурил взгляд, огнем смотря в упор, невольно ноготем царапнул ладонь, выравнивая дрожь. Воздух стал тяжелым. Кэйа выдохнул. «Три луны». — Возьми кинжал в руки. Не в силах противиться, Дилюк, контролируя дыхание в груди, высвободил лезвие, предательски сверкающее раздраженным солнцем пустыни. Он осторожно выставил ногу вперед, чувствуя горячий песок, обхвативший ступни, обращая клинок в продолжение напряженного тела. Кэйа подошел ближе, поправил сгиб локтя и напряжение вскинутых плеч. — Всегда следи за окружением, — взгляд скользнул по линии подбородка, пальцы надавили, коснувшись нижней челюсти Дилюка, приподнимая. — Никогда не опускай голову и не закрывай глаза: секунда промедления может стоить тебе жизни. Клинок Кэйи снова вылетел из ножен, будто вздох, с металлическим акцентом, отозвавшемся где-то глубоко внутри. — Опирайся не только на зрение, оно бывает обманчиво, — наклон на мгновение ближе, шумный вздрог груди в мареве. — Слушай, как дышит твой противник, и подмечай, как рассекает воздух движение рук. Кэйа отступил на шаг назад, лениво и плавно. Отблеск глаз собрал в себе сияние полуденных песчинок, царапающих кожу незримым жаром. Руки взмыли, начертили в воздухе обманчиво легкие линии — танец, завораживающий и невозможный для осмысления. — Чувствуй, как шумит ветер во взмахах одежды. Скольжение ноги в сторону, и он отступил плавно, но быстро, оставляя призрачное касание легких тканей у рук Дилюка. На кончике слуха разлился шорох одежд, предсказывающий движение тела, и следом за ним потянулся клинок в воздух, пройдясь в кратком изяществе под дланью безоблачного белесого полотна неба. Мгновение долгого синего взгляда, отозвавшегося дрожью по коже, и Кэйа отступил в сторону — новый взлет тканей, вдруг ставших преступно медленными, томными, прячущими в своих ожогах фигуры. Резкий разворот. Кэйа шагнул за спину Дилюка, приближаясь опасно, губами срывая шепот в ухо. — Это поможет тебе предсказать следующий шаг. Вздрогнув вдруг напрягшимися мышцами плеч, Дилюк в повороте тела сталкнулся с ухмыляющимися глазами. Выдохнул, прикрывая глаза, отступая в сторону, на несколько шагов назад, и вскинул кинжал вверх. Звук металла разрезал пространство упрямо. — Стой. Замедлись, — прошептал Кэйа и вновь подошел так близко, что клинок Дилюка замер в миллиметре от его шеи, едва не потревожив острие кожей. Кадык дернулся в напряжении, и Дилюк взглядом ухватил тонкую каплю пота, скользнувшую вдоль, очертившую изгиб и спрятавшуюся под индиговой тканью. Замерли ладони. Жар в крови застыл на мгновение, объяв собой зной пустыни. Близость бедра Кэйи, поправившего толчком его ногу, ощутилась лихорадкой. — Ты совсем не слышишь свои движения. Расслабься, — тихо и низко прошептал Кэйа. Неторопливо тонкие пальцы скользнули по ладони на рукояти — касание чуть более долгое, чем было необходимо. — Ты слишком напряженный, но ведь бой — это только сила. Дилюк прикрыл глаза, переводя дыхание и глуша алый жар щек, и, открыв их вновь, постарался сфокусироваться на пейзаже позади. Но периферийно взгляд все же замечал, как размазывались сапфировые пряди на покатах плеч Кэйи, сводились к обрамлению остроты линий челюсти, как поднималась и опускалась чужая грудь, шумно и замедленно, как, зацепившись за воздух, колыхалась серьга, едва слышным осколком серебра сперва дрожа от височной кости и после падая длинным металлом нитей в наклоне головы, открывавшем языку солнца шею. Отражения этой картины лишь на краю зрения казалось мало. Дилюк, не совладав с собой, все же посмотрел прямо в индиговые глаза, тут же пожалев об этом: жар снова заколотился в груди. Медленный выдох с губ. Как, черт возьми, здесь расслабиться? Кэйа наклонился ближе. Горячий солоноватый воздух из легких коснулся кожи шепотом у края скулы. — Я хочу, чтобы ты танцевал. Их руки — теперь соединенные и напряженные — описали плавную дугу, поднимаясь и застывая. Дилюк услышал дрожь собственного дыхания, едва заметно двинул ладонью, пряча в воздухе обожженную кожу. Напряженный алый взгляд мазнул вверх, и тут же замер, зардевшись алым, упираясь в рафинированные темнеющие глаза Кэйи. Уголок губ вздрогнул. Жутко близко. Запредельно остро. — Неплохо, — голос глубже на грани столкновения выдохов. — Перейдем к практике? Солнечный свет разрезался на острые полосы через обрывки скальной тени, превращая воздух в бесформенное горячее стекло, через которое было трудно дышать. Дилюк двинул рукой медленно, задавая траекторию, словно вращал пылающее созвездие. Пламя взгляда сверкнуло, их плечи случайно соприкоснулись. Рвалось облако дыхания, сплетенное в жаре, кружа и трепеща в ритм. Улыбка в разрезе тонких губ, и клинок Кэйи со звоном встретил чужое лезвие в отпоре. Прищур — будто обожгло роговицу солнце. Дилюк отпрыгнул назад и тут же сделал новый шаг вперед. Движение вышло резким, кинжал рассек воздух под резонансный хриплый вздох — плотность пространства меж взмахами можно было резать ножом. Новое столкновение лезвий, но, едва не соприкасаясь с телом Дилюка, Кэйя успел схватить его за запястье, удерживая ближе. Пальцы второй руки накрыли рукоять. — Ближе, — бросил он коротко, клинки разом разомкнулись. Быстрым движением он отступил назад. Наступающая на пятки дрожь. Дилюк резко сократил расстояние, оставляя разрыв шириною во взмах клинков. Пески захватили ступни, осели на разгоряченных плечах и пересохшей коже. Каменные своды отбросили длинные следы на две сплетенные тени. Шаг и удар. Кэйя нарушил ритм, невыносимым пламенем вплетая свое тело слишком близко. Рука провела по бедру Дилюка, мимолетным жестом показывая, как тот, двигаясь с натянутой ловкостью, неправильно отклонялся назад, открываясь хищной хватке лезвия. И его пальцев. — Думай, что это не враг перед тобой, а буря, — шепнул он, словно дымным оттенком глубокого ветра у раскаленного костра. Силуэт метнулся в сторону, задержкой руки на плече приглашая к новому взмаху клинка. Дилюк потерял ответ на дрожи дыхания, но последовал. От накала воздуха щеки жгло, память о касании горела обещанием. Хитрые взгляды и укусы усмешек по кусочкам сводили с ума. Ни выдохнуть, ни отступить. Шаг и касание. Клинки вновь встретились, но на этот раз слишком резко. Песок мягко хрустнул под тяжестью тел, впитывая, и кинжал Кэйи под ударом выскользнул, разрывая связь с хваткой пальцев и падая в сторону. Мгновения хватило, чтобы потерять равновесие. Ладони Дилюка в попытке остановить следующий свой удар дрогнули, нога оступилась о жар пустыни. Толчок — и Кэйя оказался сброшен вниз, в объятия шершавого и непокорного песка, с Дилюком, упавшем следом. Мир вокруг в парящей тишине застыл. В судорожном жаре пыль все еще кружилась в воздухе золотым облаком, преломляясь, оседая на вспыхнувшие пламенем волосы нависшего сверху Дилюка. Пальцы вонзились в песок близ плеч Кэйи. Ладонь второй руки опасно прижимала клинок к обнаженному горлу. Кэйя чувствовал его близость, но сильнее жег вес тела сверху — невыносимый, раздражающий жар, проникающий в каждую клеточку, не оставляя шанса подумать. Его дыхание, хоть и сбитое, звучало медленно, с подчеркнутой леностью. Он поднял индиговый взгляд вверх, и в переливе насмешливой, но дрогнувшей радужке пылинки оранжевого ореола солнца смешались с цветом кобальтовой глубины. Губы едва изогнулись, но смеха на их гранях не было. Дилюк сощурил глаза, наклоняясь. Огонь, скользнувший в кожу от соприкосновения с чужой грудью, взволнованно заворошился внутри. — Что делать дальше? — выдохнул он слишком низко, врезая взор в смешанный тенью и светом блик глаз. Кэйа вжал затылок в песок, приподнимая подбородок и обнажая вздрогнувший на выдохе кадык. Неразрывный контакт взглядов — тяжелый пламенеющий закат и рассыпанный на острие тлеющий лед. — Смотреть, как противник смиряется с поражением, — голос прозвучал хрипло и сухо, рука скользнула в сторону, невольно коснувшись ткани у воткнутых в землю чужих коленей, вдруг сдавивших его бедра. — И атаковать. На миг в сомнении дрогнула тонкость смуглых пальцев и после запуталась в пылающих прядях, сжимая дрожь и притягивая Дилюка ближе, крадя судорожный жар выдоха на полураскрытых губах, но не касаясь. Заалела растерянность в расплавленном янтаре радужки и утонула в смыкании век. Подушечки пальцев Дилюка коротким движением прошлись по грани лица, резко поднимая вверх чужой подбородок, и он рывком наклонился ниже, сокрушая пространство шириною в один вздох, с силой впивая в кожу губ поцелуй, смазывая сахар и пряность в остром провале ухмылки. Раскаленное дыхание смешалось, опьяненным пламенем языка прошлось по ряду зубов, пробуя на вкус тепло. — Интересное у тебя понимание, как нужно вести бой, — выдохнул Кэйа в секундном рассоединение выдохов. Сапфировые тени прядей, раскинутые вдоль слов на грани томного шепота. Тишина отведенного в скользнувшей настойчиво тяжелой мысли взгляда. Дилюк поморщился, неосознанно навалившись ближе, сильнее, все еще судорожно сжимая рукоять клинка, взорванного отражением разгоряченных щек и губ, нервно-опаленных, саднящих от грубого поцелуя. — Учусь у лучших. Выдох, и, сдавшись, хитрый индиговый взгляд фривольно скользнул по скулам. «И даже если так... я могу позволить себе слабость». Короткое касание пальцев до лезвия в отведении его в сторону. Кинжал полоснул по песку, зарывшись внутрь, и Кэйа резко вновь столкнул губы, потянул нижнюю до боли, кусая и тут же проходясь влагой поверху. Ладонь хаотично взъерошила алые пряди на макушке, с нажимом прошли подушечки по чувствительной донельзя шее, срывая томный выдох, опаливший углы растянутой усмешки. Неисчислимое множество горячего песка, пересыпаемого горизонтами ладоней, путалось меж прядей Кэйи, пока рука, забравшись под чужие одежды, оставляла царапины на бледной коже. Толчок в грудь, и в неразрыве касаний Дилюк оказался прижатым спиной к жару каменного свода, с Кэйей, севшим сверху, раскинувшим вокруг его бедер ноги и шелковую легкость сапфира тканей. Сухие насмешливые губы провели дорожку от вскинутого подбородка к судорожно дернувшемуся кадыку, вырывая из Дилюка шумный неровный выдох, заставляя прикусить саднящую кожу рта. — Тише. И эта приторность, этот медовый голос в застывшей тишине, эта глупая дрожь, и этот невозможный, невыносимый терпкий запах в тягучем жарком солнце хищной змеей заворошились где-то внизу, и Дилюк, подавшись вперед, схватив и потянув рывком вверх кобальтовые волосы, вновь впился в чужие губы. Кэйа примкнул к нему медленнее, вдумчивее, ощущая, как разгоралось приятной болью в затылке натяжение кожи, как чужие пальцы спускались к его выгнутой пояснице, заставляя вжаться сильнее в разгоряченное тело, как мурашки вольтами разбегались за ухом. Вырвав выдох, он поцеловал выше, облизнул мочку, смяв ее губами. Сердце Дилюка заколотилось прямо в кадык. Чертов пустынник. Дилюк, сорвавшись, резко ладонью надавил на чужую спину, прижимая к себе, сталкивая бедра в задушенном хрипе, разбившемся в померкшей усмешке. Его холодные бледные пальцы пробрались под вспыхнувшую жаром на солнце индиговую ткань туники. Зубы впились в шею, распуская алый укус возле трепетной дрожи вены, скользнули губы к солнечному сплетению, оставляя влажный смазанный след в ямке. В раковину слуха залился отчетливый судорожный выдох, сорванный с губ Кэйи, смуглые пальцы сжали складки одежды на плечах, и Дилюк кончиком языка обвел выпирающие ключицы, сжимая руки за напряженными мышцами спины, заставляя сесть ниже, развести шире ноги, почувствовать напряжение через ткань. Кровь прилила к паху, и Кэйа быстрым бегом спустил пальцы от ребра до середины бедер Дилюка. Сам скользнул следом, поднимая туники, тыкнулся губами в напряженный живот, влажно поцеловал под пупком, спуская язык вниз. Ладони опустились, не касаясь пылающей жаром, дрожащей кожи, провели вверх по возбужденному органу через шероховатую ткань, зацепившись ногтями. Щека едва уловимо потерлась. Намеренно медленно. Сквозь шорох одежд. На мгновение Кэйа оттянул ткань костяшками и резко отпустил, возвращая. Ниже опустилось его лицо, роняя жар с губ. От сухости в горле и горячего дыхания, Дилюка повело безумно. Толчок бедер вперед, сиплый стон, давление затылком в каменный свод, резко закушенные губы. Кэйа отстранился, плавно поднявшись выше, выдыхая сахар насмешки шепотом в ухо. — Какой нетерпеливый, — встреча затуманенных глаз, словно опасное лезвие к горлу. — Заткнись, — сорвалось на выдохе, жар выхватил алевшие скулы. Пальцы схватили подбородок Кэйи, резко потянули на себя, поднимая вверх, на миг касанием задержавшись у линии полуоткрытого рта, и Дилюк поддался вперед, кусая чужие губы. Потеря ритма дыхания, прятки обожженных касаниями ладоней, и рука Кэйи спустилась лениво и медленно прошлись большим пальцем по выпуклости, сорвав шипение сквозь стиснутые в миг зубы и наконец спуская ткань. Рывком он оторвался от поцелуя и скользнул вниз, подхватил головку вставшего члена губами. Медленно огладил языком уздечку, втягивая плоть в рот, вырвав из горла Дилюка задушенный стон. Усмехнулся. Провел по щелке уретры вверх-вниз, облизал головку по кругу, заставив дернуться, впиться ладонями в пески и от резко накатившего возбуждения толкнуться глубже в рот. Шорох тканей, взгляд вниз, — янтарь и пламя, соляная кислота, — святая инквизиция сгорающего. В ушах Дилюка зазвенело, и он почти не слышал жара ветров пустыни, в раскаленном взоре солнца гнавших песок, и влажных пошлых звуков, с которыми Кэйа втягивал головку, чтобы тут же, дразнясь, вытолкнуть языком к краю губ. Черт. В ленивой насмешке взметнулись сапфировые темно-томные глаза, и Кэйа подхватил член у основания, длинными пальцами сжимая плоть, не отрывая влажного языка. Саднящая нежность на грани резкости и жажды сводила с ума, ее было недостаточно; ворчал и пузырился голод, во взоре рябило от всполохов, и Дилюк, не в силах отвести взгляд, заводился даже от того, как трепетали сизые ресницы Кэйи, когда он пропускал член глубже, как неровно вздымалась его грудь и с полураскрытых уст срывался жар, влажным блеском слюны растекаясь по плоти. И Дилюк видел. Кэйю и самого бросало в дрожь от возбуждения. Дилюк резко сжал чужие волосы, напрягая бедра и толкаясь вперед. Слабая вибрация по коже — Кэйа застонал с членом во рту, плотнее обхватил губами, — срыв воздуха в горле. Дилюк дернулся, с тихим задушенным шипением врезаясь затылком в каменный свод. В голове пульсировало, сердце билось до нокаута о ребра, отброшенные в сторону клинки ловили в отражение солнце, пламя и клубы дыхания. Поднятие бедер и хватка в чужих волосах давлением толкнули член глубже вновь. Жар сводил с ума. Говоря о дьяволе. Кэйа бросил лениво снизу вверх потемневший взгляд и послушно начал сосать сильнее, выпуская медленно, катая головку на влажности языка. Царапиной пальцев прошел по коже, оставляя следы на тазовой кости, заставляя вновь и вновь кусать губы в попытке сдержать стон. Обхватил дрожащей от возбуждения ладонью член, провел тесно по приоткрытому рту, размазывая предэакулят, и вновь заглотил целиком. Дилюк опустил к нему взгляд. И тут же пожалел. Пресвятые боги пустыни. Раскрасневшиеся алые щеки, блеск темных глаз, собравших влагу у края длинных ресниц, бесстыдно багровеющий на шее укус в развратно оголившей ключицы тунике, растрепанные сапфировые пряди в хватке бледных пальцев Дилюка. Сквозяшее насмешкой повиновение. Черт возьми, это не должно быть так горячо. Он был готов кончить от одного только вида такого Кэйи. Рваный выдох. Размашистой дробью скользнул кончик языка, звучно перекатывая головку по внутренней горячей стороне щеки, упирая в небо, наслаждаясь, как мелко дрожит тело и как рвет воздух дыхание. В паху все пылало, член пульсировал, толкаясь глубже во влажный рот, в возбуждении невольно ладонь надавила на затылок сильнее. — Черт, Кэйа, я сейчас… Погоди… Быстро. Кэйа на миг выпустил член изо рта, дыхание обожгло кожу. Индиговые глаза окинули нагло раскраснейшиеся щеки Дилюка, и руки хаотично заскользили к сжатому до спазма животу, ногти прошли по бледности бедра, оставляя царапины. Он вновь опустил голову, и язык, влажный, капая слюной, обвел вены на члене, остановился на головке. Плоть резко вошла глубже в сдавленное горло, Кэйа ускорил движение. Шипение сорвалось с губ, и Дилюк судорожно выдохнул, откидывая голову. Хриплый низкий стон в поднесенное ко рту запястье. Подлец. Сжатие зубов и напряжение челюсти до сведения скул. — Кэйа, стой, я… Мгновение и горячая струя растеклась по горлу. Все еще плотно сжатый вокруг члена рот и дрожь, сковавшая ноги. Кэйа сглотнул. Большой палец медленным движением смазал белесую каплю на влажных расплывшихся в ухмылке губах. — Ну надо же. Он скользнул вверх. Насмешливый обжигающий шепот мазнул ухо Дилюка, не касаясь, лишь распаляя жаром, и спустился к разгоряченным щекам, потерявшись в растрепанных огненных прядях. — Неплохая выдалась тренировка, не правда ли? Язык коротко прошелся по мочке уха. Медленно моргнув, Дилюк повернул голову, но прежде, чем его пальцы успели схватить ткань чужой туники и притянуть к себе, Кэйа легким движением отстранился, отступил на шаг, заставляя ладонь столкнуться с пустотой. Серебряный смех разлился над дланями песков. — Тише, Дилюк, переведи дыхание. Ты весь горишь, — сахарная приторность, подставились оголенные ключицы под хищный язык солнца. — Кажется, остальные приемы придется отложить до следующего раза. Усмешка и влажный хитрый блеск звездных глаз. Наклон головы, и Кэйа пальцами медленно очертил багровеющий укус на своей обнаженной шее, заставив Дилюка потеряться в судорожном выдохе. В серебре нового смеха и взмахе тканей силуэт скрылся в тени пещеры. Сладкая и томная усталость разлилась по телу. Дилюк откинулся назад, ладонями смазывая рваное дыхание с полуоткрытых губ. Проклятый тамарту.