Тихонько держаться

      Комната совершенно темная. Ни один звук не нарушает тишину, кроме собственного дыхания Стайлза, приглушенного на фоне подушки. Лежа, накрытый горой из простыней и одеяла, он пытается не думать и просто... плыть, бездумно. Это не совсем легко, не с его обычно быстрой работой мозга и гиперактивными мыслями, однако его оголенные чувства не очень позволяют сфокусироваться на чем-либо. Как будто все усиленно до предела, давя на него из каждой стороны без момента передышки. Даже уют его постели не делает это никоим образом лучше — лишь чуточку более терпимым.       День до сих пор проходил ужасно. Он начался со странной головной боли — словно кто-то пырнул ножом прямиком в мозг через его левую глазницу. В то же время сознание просто продолжало становиться туманнее и туманнее, пока проходили часы, непривычная усталость утяжеляла каждое его движение. Когда слух начал раздражаться от каждого маленького звука, а глаза стали болеть от непрекращающегося напряжения, Стайлз наконец-то понял, что не сможет ничего сделать. И он пытался, просто обычные вещи, которыми бы занимался, чтобы расслабиться, если он неважно себя чувствовал или был утомленным — читать, смотреть забавные видео, играть в какие-то игры. Но простое действие того, чтобы просто смотреть, казалось, запускало что-то, что заставляло его чувствовать себя так ужасно.       И поэтому Стайлз отключил каждый источник света в комнате, опустил жалюзи — хотя на улице уже темнело, — надежно закрыл комнату и заполз в кровать, чтобы отгородиться от мира, как только может. И именно так он оказался здесь. Теперь, прижимая пару подушек к груди, Стайлз пытается просто... существовать. Найти немного комфорта, как может, в теплом месте его постели и не думать снова и снова по кругу, пока разум рассеивается, заторможенный от постоянной дымки. Единственное, за что он благодарен, тот факт, что головная боль не настолько ужасная — конечно она ощущается так, будто его мозг протыкают, в этом-то и дело. Боль не постоянная, она острая и неприятная, но хотя бы только периодическая. Он не может представить себе, чтобы головная боль типа мигрени добавилась к какой бы то ни было сенсорной перегрузке, которую он переживает. Не то чтобы он знал, как мигрень ощущается, однако он слышал рассказы — она точно казалась гораздо хуже, так что Стайлз лишь принимает то, что он может, и продолжает лежать в кровати в совершенной тьме, делая абсолютно ничего и надеясь, что сие, в конце концов, пройдет.       Ему хотелось бы чего-то, чтоб занять себя или тот маленький кусочек мозга, которому, похоже, не хватает какого-то рода деятельности, в то время как каждая другая часть Стайлза не может обработать или выдержать практически ничего. Но его сознание слишком заволочено туманом, и он чересчур изнурен, чтобы придумать что-нибудь, особенно во всем его нынешнем затруднительном положении. Одиночная мысль о дрочке прошла через разум, однако не показалось, что это стоило усилий. После он будет весь грязный, без энергии, чтобы выбраться из кровати и привести себя в порядок, поэтому он мгновенно отбросил эту идею.       Отдаленно Стайлз думает, сколько времени уже прошло. Наверняка не более чем несколько часов, хотя в абсолютной темноте трудно сказать. И хоть он совершенно презирал то, что все дни становились такими короткими, это оказалось замаскированным благословением сейчас. Может быть, надо надеяться, ему станет лучше до полуночи, и он сможет потратить парочку часов, чтобы почувствовать себя человеком, прежде чем вернуться обратно в кровать. Он задумывается о том, чтобы потянуться за телефоном, который он оставил на тумбочке, когда наилегчайший шорох привлекает его внимание.       Он достаточно тихий и мягкий, чтобы никак не раздражать его чувства, и вскоре матрас за спиной чуть продавливается от нового веса, что устраивается под одеялом.       Слава черту...       Стайлз тихо выдыхает, довольный, что мягкий шелест простыней не тревожит его, и когда наконец-то второе тело прижимается полностью к его спине, ему кажется, что он немного плачет.       Прохладная кожа Пустого представляет категорически божественный контраст к теплу его кокона из одеяла, а шелковые спальные штаны довольно легко скользят по обнаженным ногам Стайлза. И как бы он ни обожал тот факт, что Пустой в основном предпочитает сбрасывать с себя всю одежду, он благодарен демону за то, что тот решил забыть об этом в этот раз — Стайлз определенно не чувствует себя способным для чего-либо. Сейчас, раздетый до одних боксеров, он может полностью оценить абсолютно успокаивающее достоинство, которое приносит присутствие Пустого, без беспокойства о том, что ситуация обострится, не тогда, когда демон мягко обнимает и прижимает его так идеально, что Стайлзу не хочется шевелиться ни на дюйм.       Долгий, жалкий скулеж вырывается из самой глубины грудной клетки Стайлза, как если бы он был заключен там с самого начала этого дня, но выходит таким тонким, что едва ли слышимый. Пустой слышит его, конечно же, утыкаясь в загривок Стайлза и притягивая его ближе сильной рукой вокруг талии. Теплое удовольствие просачивается в Стайлза в тот момент, хихиканье демона такое низкое, что это скорее вибрация, нежели звук. И оно ощущается неожиданно очаровательным у спины Стайлза. — Где ты был весь день... — ворчит Стайлз себе под нос, мямля в подушки так, что он практически удивлен, что Пустой вообще может понять его. — Лишь на расстоянии знака, лисенок, — слегка упрекает демон, губам вжавшись чуть ниже шеи Стайлза, между лопатками, а голос едва ли выше успокаивающего, похожего на шепот урчания.       Прилив нежности и признательности, что проходит через Стайлза, сложно описать, слегка жалящее под веками. Даже если он может услышать это легкое порицание в словах Пустого, знает, что демон, по крайней мере, немного огорчен, что Стайлз не сообщил ему ранее о том, как плохо проходит его день, это меркнет перед тем фактом, насколько внимателен Пустой, такой необычайно мягкий и нежный.       Однако Стайлз все еще не чувствует себя слишком хорошо и очень капризный, так что он ворчит несколько более внятных бормотаний недовольства, пока низкий, низкий рокочущий смех Пустого не вибрирует на фоне его кожи вновь. Ощущение всегда было приятным, но сейчас он совершенно не может насытиться им.       Пустой дотрагивается поцелуем туда, где покоится его рот, распределяя пальцы по животу Стайлза, когда его горячее дыхание скользит по спине Стайлза. — Тише, милый, я здесь теперь.       Стайлз совсем ничего не может поделать с хныканьем, что сбегает от него в этот момент. А ему вовсе не нужно становиться эмоциональным вдобавок ко всему. — Ты можешь, э, — возясь со словами, Стайлз пытается сильнее вжаться в Пустого, — сделать это снова?       Негромкое хмыканье согревает кожу на спине, и это тоже ощущается приятно, потом Пустой делает то низкое, низкое рычание опять — больше ощущение, чем звук, — и Стайлз выпускает долгий судорожный выдох. Он даже не возражает против той самодовольно-довольной улыбки, прижатой к его плечу. — Это? — Угу...       Стайлз мычит свое одобрение, расслабляясь в руках Пустого, пока все напряжение, которое до сих пор связывало мышцы, медленно высачивается. Блуждающая мысль приходит на ум — нечто насчет того, что кошачье мурлыкание помогает с усиливающейся болью, — но уносится прочь, когда пальцы демона умиротворяюще гладят его по бокам. Боже, как же это приятно. И хотя у него нет ни сил, ни воли шевельнуться, Стайлз собирается и неторопливо перемещается, категорически плавясь, когда Пустой лишь немного помогает ему повернуться с минимальным усилием.       Как только он может, Стайлз вписывается у Пустого под подбородком, упираясь лбом во впадинку горла Пустого, прямо меж ключицами, а его собственная рука окружает талию демона, чтобы прильнуть к Пустому так тесно, как только возможно. И Стайлз становится всецело податливым напротив Пустого, их ноги переплетены, держась друг за друга, а щека Пустого прижимается к его волосам.       Кожа демона уже немного нагрелась от их близости, но она по-прежнему достаточно прохладная, дабы сразу же приносить облегчение затуманенной голове Стайлза. И когда Пустой делает то похожее на мурлыкание рычание, чувство, кажется, проникает прямиком в тело Стайлза, расслабляя нечто плотное и ноющее из его груди.       Выпуская облегченный выдох, Стайлз лишь слегка вздрагивает от прикосновения поцелуя на своем виске. — Отдыхай, маленький лисенок, я никуда не уйду. Это пройдет.       Слова еле-еле слышные, жаркое дыхание шевелит волосы на макушке Стайлза, и ему приходится сморгнуть жгучую расплывчатость из-под век. Вместо попыток ответить, Стайлз просто сжимает свою хватку и жмется ближе.       Он совсем не против того, чтобы еще немного полежать в темноте.