В тот самый миг мир перестает существовать. Стайлз лишь отдаленно замечает, как остальные пытаются пробиться к нему, сталкиваясь со щитом, который он только что закинул за спину, как они тревожно зовут его, но видит только урну с трискелионом, невинно стояющую на полке. Все тени тянутся к нему, пульсируя и приветствуя, являя за собой образ самодовольной улыбки и сверкающих темных глаз. — Наконец-то ты снова здесь, лисенок? О, я скучал по тебе.

— Подношение? — спрашивает Стайлз. — Интересный ход. Оно возвращает взгляд, слышит пропущенный удар сердца Стайлза, думает, пропустило ли удар свое собственное, здесь, со Стайлзом. Но не неожиданный. — Нет, — говорит Стайлз. — Не неожиданный.

— Нам стоит рассмотреть предложение Стайлза, — говорит Питер. Дерек открывает рот, чтобы возразить; Питер выставляет два пальца, говорит: — Дай мне сказать, Дерек. Губа Дерека кривится, но он закрывает рот, кивает, чтобы Питер продолжал. — Если Стайлз не проводит время с нами, то он проводит его только с Ним, — Питер говорит резко. — И как долго, по-твоему, Стайлз будет цепляться за нас, если мы не даем ему того, за что можно цепляться?

Стайлз сидит на диване, оцепенело, смотря на то, как был принят закон, смотря, как старые альфы трясут своими грязными руками, сжимая его собственные до белых костяшек и хруста. Желчь застряла в глотке, кислотная и жгучая, челюсти сжаты так сильно, что зубы болят, а кровь бежит так холодно, что обжигает вены изнутри. Но, кроме всего этого, Стайлз неподвижен. Омеги лишаются свободы прямо у него на глазах. И они ничего не могут сделать.

Нечто важное утаивается... намеренно. И он сделает что угодно, чтобы это осталось в тайне.