Долговременное бесчувствие

Алья сжимала в кулаке флешку, ощущая её вес, многократно превосходящий физический. Это был не просто кусок пластика, это было оружие, способное остановить войну. — Что ты будешь делать теперь? — тихо спросила она Кима, который всё ещё сидел с ней. Тот отрешённо смотрел на свой новый, нетронутый бокал. — Не знаю. Вернусь к ней. Сыграю свою роль до конца. Если я исчезну, она заподозрит неладное и примет меры, возможно, даже более отчаянные. Она... как раненый зверь в ловушке и сейчас опаснее всего. — Ты прав, — Алья кивнула, её журналистский ум уже анализировал риски, — Нам нужно действовать быстро, пока она не поняла, что ты перешёл на другую сторону. Мы передадим это нашим адвокатам и подготовим встречный иск. А тебе... тебе нужно вести себя как обычно. Ничего не менять. Ким горько усмехнулся. — Вести себя как обычно? Легко сказать. Как я должен смотреть ей в глаза, зная, что за её спиной передал её смертный приговор? — Ради Эммы, — жёстко напомнила Алья, — Вспомни её лицо на той фотографии. Ты сейчас – её единственный шанс. Эти слова сработали. Плечи Кима расправились, в глазах появилась твёрдость, заместившая хаос и отчаяние. Он кивнул. — Хорошо. Я свяжусь с тобой, если что-то узнаю. Будь осторожна. Если она поймёт, что ты за всем стоишь... — Я знаю, — Алья сунула флешку во внутренний карман куртки, — у меня есть свой компьютерный гений для защиты. Она встала, оставила деньги на столе за выпивку и, бросив последний оценивающий взгляд на Кима, вышла из бара, растворившись в ночи. Ким ещё несколько минут сидел в одиночестве, пытаясь привести в порядок мысли и надеть обратно маску влюблённого и преданного жениха. Это была самая трудная роль в его жизни. В это время тиканье напольных часов в гостиной отбивало каждую секунду её растущего раздражения. Хлоя стояла у панорамного окна, стиснув в руке хрустальный бокал, давно забытый с вечера. В отражении в тёмном стекле виднелась её идеальная, холодная маска, но под ней клокотала буря. "Где он?" Мысль билась в висках, как навязчивый ритм. Ким всегда был пунктуален. Слишком пунктуален. Его предсказуемость была одним из тех качеств, что сначала раздражали, а потом стали удобными. "Задержался на встрече? Пробки? Нет... Он бы написал. Всегда пишет", — продолжала думать она, отхлебнув из бокала. Алкоголь не приносил ни тепла, ни успокоения, лишь обжигал горло, подпитывая внутренний огонь. Её пальцы сжали стекло так, что оно чуть не треснуло. "Он что-то скрывает. Я видела это в его глазах. Эта тень... Эта неуверенность", —мысль о том, что её последний оплот, её верный оруженосец, может дать трещину, была невыносима. Это было похоже на предательство собственной тени. Если он дрогнет, то под ногами рухнет последняя твёрдая почва. Ведь всё держалось на нём — на его деньгах, его связях, его слепой вере в неё. Взгляд упал на папку с документами, лежащую на столе. Новый иск. Ограничение прав для Адриана. Хороший ход, сильный. Но... медленный. Суды, бумаги, адвокаты. А времени, как назло, катастрофически мало. Нужно было что-то более быстрое. Что-то, что могло бы обрушить карточный домик её врагов одним точным ударом. И тут её озарило. Взгляд, скользящий по собственному отражению, будто поймал другую картинку. Воспоминание. У пруда. Маринетт Дюпен-Чен. Эти широкие, наивные, голубые глаза, наполненные сначала недоумением, а потом... да, потом в них вспыхнул огонёк. Огонёк ярости. Сдержанной, подавленной, но настоящей. Идея родилась мгновенно, как вспышка молнии за окном, осветившая на секунду её искажённое лицо. — Она... Она слабая, — прошептала себе Хлоя, и губы растянулись в безрадостной улыбке. Адриан закалён сталью разочарований. Его не возьмёшь на эмоции. Эта рыжая стервятница, Алья, слишком хитра и осторожна. А вот эта... эта нянька. Она вся — сплошное чувство. Она любит. Любит Адриана, любит Эмму. А там, где есть любовь, есть и самые уязвимые места. План начал вырисовываться в её сознании с кристальной, жестокой ясностью. Заставить её взорваться на публике. Создать неоспоримые доказательства её "нестабильности", "истеричности', "неспособности контролировать себя" — всех тех качеств, которые суд ненавидит видеть в человеке, претендующем на роль матери. Она лихорадочно стала обдумывать методы: Публичная провокация. Не тайная встреча, а нечто при свидетелях. Может, прямо в офисе «Agreste»? Или в том самом кафе, где они сидят. Нужно застать её врасплох, когда она будет с Эммой. Эмма — идеальный катализатор. Игра на самых больных струнах. Напомнить ей, что она никто. Чужая женщина, играющая в семью. Напомнить и постараться убедить, что Адриан её использует. Словно иглой, тыкать в старые раны — в неудачи в личной жизни, в её одиночество. Сказать что-то об Эмме. Что-то ужасное. Что она никогда не заменит ей настоящую мать. Что, когда Хлоя заберёт её, Эмма даже не вспомнит о Мари. Съёмка. Всё это должно быть заснято. Скрытой камерой, телефоном сообщника. Нужны крики, слёзы, может, даже попытка броситься в драку. Идеально, если Маринетт её ударит. Это будет джекпот. Хлоя медленно повернулась от окна, её глаза горели холодным, расчетливым огнём. Нервозность, вызванная отсутствием Кима, ушла, сменившись леденящей решимостью. Он стал переменной, которую она пока не могла контролировать. Но Маринетт... Маринетт была константой. Константой слабости. "Хорошо, Если ты не хочешь быть на моей стороне, Ким, мне придётся закончить эту войну без тебя", — подумала она, подходя к бару, чтобы налить себе ещё виски. Хлоя подняла бокал в тосте перед своим отражением. — За твои больные, сентиментальные нервы, Маринетт Дюпен-Чен. Надеюсь, они подведут тебя.. как следует. Слелав глоток, на её лице застыла маска спокойной, непоколебимой жестокости. План был созревшим яблоком, готовым упасть и разбиться о голову её врага. Оставалось лишь выбрать момент и сорвать его.

***

В это время в скромной, но уютной квартире Альи царила атмосфера, схожая со штабом перед решающим сражением. Воздух был густ от запаха кофе и напряжения. — Итак, он сдал её, — Адриан сжимал в руках флешку, будто это была граната с выдернутой чекой, его лицо было бледным, но взгляд оставался твёрдым, как сталь, — У нас есть всё. Переписка, переводы, аудио. — Это беспрецедентно, — Маринетт сидела, закутавшись в плед, на диване. Она выглядела измотанной, но в глазах горела та же решимость, что и у Адриана, — Ноо что мы будем с этим делать? Просто отнесём в суд? — Не просто, — Алья расхаживала по комнате, как тигр в клетке, а её рыжие волосы были растрёпаны, на лице — следы бессонной ночи, но ум работал с бешеной скоростью, — Мы передадим это нашим адвокатам утром. Они подготовят встречный иск с обвинениями в клевете, подлоге, шантаже и попытке подкупа. Но это займёт время. А пока... Она остановилась напротив Маринетт и присела на корточки, глядя ей прямо в глаза. — Пока Хлоя не сдаётся. У неё осталось одно оружие.. отчаяние. И она направит его на тебя, Мари. Маринетт вздрогнула. — На меня? Почему? — Потому что ты – сердце этой новой семьи, — тихо сказал Адриан, подходя к ней. Он сел рядом и взял её руку. Прикосновение было твёрдым и тёплым, якорем в бушующем море, — она знает, что ранить тебя — значит ранить нас всех. И знает, что ты... что ты чувствуешь всё слишком сильно. — Хлоя может провоцировать тебя, — продолжила Алья, — Публично. Будет оскорблять, лгать, может, даже затронет Эмму. Её цель – заставить тебя взорваться. Записать твою истерику и представить в суде как доказательство твоей невменяемости. Маринетт почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она вспомнила их встречу у пруда, тот едва сдерживаемый гнев, ту ярость, что поднималась в ней при виде этой женщины. — Я... я не знаю, смогу ли сдержаться, — честно призналась она, и голос дрогнул, — когда она говорит об Эмме... когда смотрит на меня с таким презрением... — Ты сможешь, — Адриан сжал руку сильнее, — Потому что теперь ты знаешь её план и будешь к этому готова. Её слова — это просто шум. Яд, который не должен достичь твоего сердца. Твоё молчание и спокойствие сейчас – это наше самое мощное оружие. — Он прав, — поддержала Алья, — Твоя лучшая реакция – отсутствие реакции. Холодная вежливость. Ты просто развернёшься и уйдёшь. Никаких споров, никаких оправданий. Лиши её зрителя, лиши её драмы. Без этого спектакль бессмыслен. Маринетт закрыла глаза, делая глубокий вдох. Она представляла себе лицо Хлои, её ядовитые слова. И представляла, как просто... отворачивается. Как не даёт того, чего Буржуа хочет. Это казалось невероятно трудным, почти невозможным. Но ради Адриана... Ради Эммы... — Хорошо, — выдохнула она, открывая глаза, в них теперь была не неуверенность, а сосредоточенность бойца, — Я постараюсь. Я буду просто... уходить. — Мы все будем настороже, — сказал Адриан, — Я поговорю с охраной в офисе. Алья, ты сможешь отслеживать её перемещения? — Нино уже работает над этим, — кивнула Алья, — Если она назначит встречу или появится где-то рядом с тобой или Эммой, мы узнаем одними из первых. Они составили план: адвокаты готовят удар на юридическом фронте, Алья и Нино обеспечивают информационную разведку, а Адриан и Маринетт укрепляют оборону, особенно моральную. Они были командой. И впервые с начала этой войны у них было реальное преимущество.

***

Ким вернулся под утро. Он был бледен, под глазами залегли тёмные круги, одежда пропахла дымом и алкоголем. Мужчина надеялся, что Хлоя уже спит, но свет в гостиной говорил об обратном. Она сидела в своём кресле, всё в той же позе холодной статуи. Бокал был полон. — Наконец-то, — её голос прозвучал ровно, без нотки упрёка, что было хуже любого крика, — Я начала волноваться. — Извини, — его собственный голос прозвучал хрипло, — деловые встречи затянулись. Потом... засиделся в баре, чтобы прийти в себя. Он подошёл к бару, налил себе воды, чувствуя, как её взгляд сверлит спину. Каждый нерв в теле был натянут как струна. Он должен был играть свою роль. Роль уставшего, подавленного, но всё ещё её человека. — Какие-то неутешительные новости? — спросила она, и в голосе прозвучала лёгкая, почти насмешливая забота. Ким обернулся, опёрся о стойку бара. Он решил, что лучшая защита — это полуправда, прикрытая искренним, хоть и наполовину, отчаянием. — Новости о том, что я помогаю разрушать жизнь ребёнка, сложно назвать утешительными, Хлоя, — он провёл рукой по лицу, — Я... я просто сидел и думал. Обо всём этом. Это начинает казаться... неправильным. Она медленно поднялась с кресла и подошла к нему. Движения были плавными, как у змеи. — Неправильным? — она подняла бровь, — спасать свою дочь из лап невменяемого отца и его авантюристки-любовницы? Разве это не долг матери? — Ты знаешь, что я не об этом! — голос его дрогнул, и на этот раз это не было игрой. Это была настоящая боль. Боль от осознания, кому он всё это время служил. — Я видел их, Хлоя! Видел Эмму с этой... с Маринетт. Она счастлива! Она её обнимает, как мать! А мы... мы подделываем справки, подкупаем людей... Разве это путь? — наконец сорвался он. Хлоя замерла в сантиметре от него, прищурившись, пристально посмотрела на него. — Ты начал верить их сказкам, Ким? — шёпот был обжигающе холодным, — Ты поверил этой истеричке, которая втирается в доверие к богатому начальнику? Или, может, уже встретился с ней? С этой рыжей журналисткой? Сердце Кима ёкнуло. "Она подозревает. Она всегда подозревает", — подумал Ле Тьен, не дрогнул. — Нет. Я ни с кем не встречался. Просто... устал от грязи. Я люблю тебя, Хлоя. Но не уверен, что смогу вынести, то во что эта любовь превращает нас обоих. Он посмотрел на неё, и в его глазах стояла неподдельная мука. Мука человека, разрывающегося между слепой преданностью и пробудившейся совестью. И это, наконец, удовлетворило её. Его смятение, его боль — это было понятно. Это была эмоция, которую она могла распознать и использовать. Это не было холодным, расчетливым предательством. Выражение её лица смягчилось. Она положила ладонь ему на щёку. Прикосновение было холодным, обжигающее леденящим, будто принадлежало Снежной королеве. — Всё будет хорошо, милый, — прошептала она, — Скоро всё это закончится. У меня есть новый план. Быстрый и эффективный. И тебе не придётся пачкать руки. Просто будь рядом. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла. Лишь торжествующая жестокость. Ким понял, что его приняли обратно. Его "кризис совести'' был списан на слабость, а не на измену. И это было именно то, что ему было нужно. Ким кивнул, опустив глаза, чтобы скрыть вспыхнувшую в них ненависть к самому себе и к ней. — Хорошо, — прошептал он, — Я рядом.

***

На следующий день Хлоя действовала с безжалостной эффективностью. План был прост и элегантен в своей подлости. Она знала расписание Эммы благодаря старой няне, которую удалось подкупить. Знала, что по средам, после садика, Маринетт забирает девочку и они вместе идут в кондитерскую недалеко от офиса «Agreste» — то самое кафе, где Хлоя встречалась с Мари, пытаясь посеять в ней сомнения касаемо Адриана. Идеальное место. Публичное, многолюдное, с камерами наблюдения, записи с которых можно будет легко заполучить через отца. И самое главное для Хлои – кафе рядом в компанией, где работает Мари, а значит есть шанс не только унизить Маринетт, но и разрушить её карьеру.. Она наняла двух человек. Один — оператор с мини-камерой, замаскированной под пуговицу на пиджаке. Второй — "свидетель", который должен был при необходимости выступить в суде и рассказать о "неадекватном, агрессивном поведении" Маринетт Дюпен-Чен. Остальное было делом техники. Хлоя продумала каждую фразу, каждый укол. Она должна была задеть всё: её профессионализм, её отношения с Адрианом, её материнские качества. Но главный удар будет нанесён по её связи с Эммой... — Напомнить, что она – всего лишь временная замена, которую выбросят, как только та выполнит свою функцию, скажи, что она смешна, — Шептала Хлоя сама себе перед зеркалом, репетируя, отрабатывая сочувственное, но язвительное выражение лица. Она наслаждалась этим процессом, как режиссёр, готовящий сцену жестокого унижения. Её не волновало, что это ложь. Правда была неважна. Важен был результат. Вечером она позвонила отцу, вновь прося о содействии. — Пап, мне понадобится запись с камер наружного наблюдения и из кафе, что недалеко от компании «Agreste» завтра, с четырёх до пяти. И приготовь своего лучшего адвоката по семейным делам. Завтра мы получим для него новый, очень наглядный и интересный материал. Она не стала вдаваться в детали. Ему и не нужно было знать. Он всегда закрывал глаза на её методы, пока они работали. Всё было готово. Ловушка расставлена. Тем временем предупреждение Альи сработало. Нино, отслеживая цифровые следы Хлои, заметил странную активность: оплату двум ничем не примечательным частным лицам и запрос в мэрию о доступе к архивам камер наблюдения в районе офиса «Agreste». — Она что-то затевает, — Алья немедленно связалась с Адрианом и Маринетт, — Завтра. Район вашего офиса. Будь настороже, Мари. Ни на секунду не отпускай Эмму от себя. И помни нашу договорённость. Маринетт в этот вечер была тихой и сосредоточенной. Она уложила Эмму спать, долго сидела у кровати, глядя на её спокойное лицо. Это зрелище придавало сил. Она не имела права подвести её. Не имела права позволить этой женщине разрушить это хрупкое счастье. — Всё будет хорошо, — тихо сказал Адриан, в этот момент они были не просто влюблёнными, а союзниками, готовыми к бою, — Мы пройдём через это. Вместе. — Вместе, — повторила Маринетт, и это слово стало её мантрой. Она не знала, что именно готовит Хлоя, но знала, что будет держать удар. Она представила себя скалой, о которую разобьются все ядовитые волны. Её спокойствие будет её щитом. А в своей роскошной квартире Хлоя Буржуа заканчивала последний бокал виски перед сном. На лице играла лёгкая, почти счастливая улыбка. Завтра она не просто нанесёт удар. Она устроит спектакль. И главная роль в нём была отведена Маринетт Дюпен-Чен. Роль обезумевшей, невменяемой неудачницы. Она почти слышала, как трещат кости её врагов. И для неё это был самый сладкий звук на свете...

***

Воздух в кафе был густ от запаха свежей выпечки, ванили и кофе. За столиком у окна Маринетт пыталась сосредоточиться на круассане, но каждый скрип двери заставлял её вздрагивать. Эмма, увлеченно раскрашивала бумажную салфетку фломастером из детского набора, что-то бормотала про невкусную кашу в садике. "Дыши. Просто дыши", — мысленно твердила себе Мари. Предупреждение от Альи пришло полчаса назад: «Движение её машины зафиксировано в твоём районе. Будь готова» Готовность ощущалась как стальная пружина, сжатая где-то под рёбрами, готовая либо выстрелить, либо сломаться. И она появилась. Не с грохотом и скандалом, а как холодный сквозняк. Дверь мягко закрылась за её идеальной фигурой в тренчкоте цвета беж. Взгляд Хлои, безошибочный радар ненависти, скользнул по залу и намертво зацепился за их столик. На её лице не было злорадной улыбки — лишь отстранённая, академическая жестокость, как у хирурга, готовящегося к вскрытию. Маринетт почувствовала, как пальцы сами сжали бумажный стаканчик. Эмма, почуяв инстинктивную тревогу взрослого, притихла. Хлоя проследовала мимо, будто случайно, и опустилась на свободный стул за соседним столиком, спиной к большей части зала, но лицом — прямо к Маринетт. Между ними было меньше метра. — Какая идиллическая картина, — её голос прозвучал ровно, без повышения, отточенно-ясно, он был рассчитан на запись и на случайные уши за спиной, — Няня и ребёнок. Практически семья. Если не знать подлинную историю. Укол. Первый, точный. Маринетт сделала медленный глоток капучино, ощущая, как обжигающая жидкость стекает по горлу, пытаясь растопить лёд внутри. "Шум. Это просто фоновый шум", — всплыли в памяти слова Адриана. Она молча начала складывать салфетки, собирать фломастеры обратно в коробку. Движения старалась делать плавными, неторопливыми. — Ты даже не представляешь, как смешна в этой роли, Дюпен-Чен, — продолжила Хлоя, чуть приглушив голос, заставив окружающих инстинктивно прислушаться, — Адриан использует тебя как бесплатную сиделку и тёплую постель. А ты так стараешься, веришь в эту сказку... как та собака из басни, что принимала ласковые слова хозяина за любовь, пока он не выгнал её на мороз. В ушах зазвенело. Маринетт увидела, как бледные, с идеальным маникюром пальцы Хлои потянулись к сахарнице, будто эта встреча была всего лишь светской беседой. "Уходи. Просто встань и уйди. Сейчас", — приказывала себе Маринетт, а затем отодвинула стул и его ножки противно заскрежетали по полу. — Эмма, солнышко, собирайся. Пойдём. Девочка послушно потянулась за своим маленьким рюкзачком, но её большие, доверчивые глаза с вопросом перебегали с Мари на Хлою и обратно. Хлоя тоже поднялась. Одним движением она оказалась между их столиком и проходом, изящно блокируя путь. Её парфюм — тяжёлый, цветочный, подавляющий — накрыл Маринетт волной. — Уже? А я хотела поговорить с моей дочерью, — она сделала ударение на слове, и оно прозвучало как пощёчина, — Эмма, дорогая, мама соскучилась. Хочешь, я расскажу, как твоя "тётя Мари" выпрашивала у папы денег на это платье? — её взгляд, полный презрения, скользнул по простому ситцевому платью Маринетт, — Она ведь бедная. Ей нужно казаться лучше, чем она есть. И тут что-то внутри Маринетт — та самая пружина — не сломалась, но... Горячая волна ярости, поднявшаяся от этого удара по самому больному — по её чувствам к Адриану, по её скромности, по её чести — не вырвалась наружу криком. Она прошла через лёд страха и отчаяния и вышла с другой стороны. Чистой, немой, абсолютной решимостью. Маринетт выпрямилась. Она была ниже Хлои на полголовы, но в этот момент казалось, что это она смотрит сверху вниз. Её голос, когда она заговорила, был тихим, низким, без единой дрожи. Он резал воздух точнее любого крика. — Отойди, Хлоя. Сейчас. В синих глазах, обычно таких открытых и мягких, не осталось ничего, кроме стального блеска. Это был взгляд не жертвы, а защитницы, дошедшей до края и увидевшей за ним только силу. Хлоя на мгновение отпрянула, микроскопическое замешательство мелькнуло в холодных глазах. Этот сценарий — холодная ярость вместо истерики — в её расчёты не входил. Оператор с камерой-пуговицей, притаившийся у стойки, бесполезно фиксировал не "невменяемую истеричку", а двух женщин, чья ненависть висела в воздухе плотной, осязаемой грозой. Но отступить — значило проиграть. И Хлоя, сжав зубы, сделала отчаянный, рискованный ход. Она шагнула вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию до нуля, вторгаясь в личное пространство Маринетт так, что та почувствовала её дыхание. — Или что? — прошипела Хлоя уже без всякой игры на публику. Голос стал грубым, полным неподдельной злобы, — Ты ударишь меня? Толкнёшь? Наконец-то. Покажи всем, какая ты на самом деле! Докажи, что ты – жалкая истеричка, не способная контролировать себя! Докажи, что ты не имеешь права даже близко подходить к моему ребёнку! Она наклонилась ещё ближе, её лицо исказила гримаса вызова. Всё было поставлено на эту карту — на физический контакт, на запись драки, на срыв. Маринетт замерла. Весь мир сузился до этого лица, до этих губ, изрыгающих яд. Вся боль, весь страх, вся любовь к Эмме и Адриану сконцентрировались в одной точке. Руки сами сжались в кулаки у бедер. Каждая клетка тела кричала, чтобы она оттолкнула эту женщину, стерла с её лица эту мерзкую ухмылку. Она сделала глубокий, дрожащий вдох. И... Разжала пальцы. Не глядя на Хлою, она опустилась на одно колено перед испуганной Эммой, которая уже готова была заплакать. Маринетт взяла маленькое личико в ладони, заслонив собой от вида матери, и посмотрела девочке прямо в глаза. — Всё хорошо, милая. Всё хорошо. Мы просто уходим, — её голос, обращённый к ребёнку, снова стал тёплым и мягким, словно не было ни капли напряжения. Она взяла Эмму на руки, прижала к себе, чувствуя, как то маленькое тельце доверчиво обвилось вокруг её шеи. Затем, не удостоив Хлою больше ни взглядом, ни словом, Маринетт обошла её, как обходят грязную лужу на тротуаре, и твёрдыми шагами направилась к выходу. Хлоя осталась стоять посреди зала. Её идеально выстроенный спектакль завершился в полной тишине. Не было криков, слёз, оправданий. Было только ледяное, презрительное молчание и уходящая спина. В глазах случайных свидетелей читалось не осуждение к Маринетт, а неловкость и недоумение, обращённые к ней, Хлое, которая выглядела теперь не жертвой, а агрессором, напавшим на женщину с ребёнком на руках. Опершись о столик, Хлоя смотрела, как дверь закрывается за ними. На лице её не было торжества. Была лишь пустота стремительно остывающей ярости и осознание горького провала. И тогда в этой пустоте возникла новая мысль. Острая, ясная и беспощадная. Если нельзя сломать сердце — нужно сжечь всё, что его окружает. Репутацию. Карьеру. Доброе имя. По кирпичику. По документу. По подписи. Её губы тронула чуть заметная, ледяная тень улыбки. Пусть они празднуют сегодняшнюю мелкую победу. Завтра для них начнётся совсем другая игра. И правила напишет она. Камера зафиксировала не триумф, а её собственное поражение. Но где-то в мраке её сознания уже щёлкнул первый затвор — затвор фальшивой реальности, которую она собиралась вставить в папку судьи. Война не закончилась. Она только что перешла в новую, ещё более опасную фазу. Хотя где-то в кармане соперников лежала флешка — бомба, заготовленная против неё самой...