Долговременное бесчувствие

Возвращаться домой к Хлое – последнее, чего сейчас хотел Ким. Приглушенный свет фонарей освещал дорогу, заставляя погружаться глубоко в мысли, не замечая никого и ничего вокруг, поэтому ноги сами привели его к бару, где была назначена встреча. — Двойной виски — бросил Ле Тьен бармену, кинув на стойку купюру. Он пригубил дорогого алкоголя, в попытке проглотить застрявший в горле ком, но ощутил лишь жжение от спиртного, а не облегчение. За последнее время Хлоя открылась ему в новом свете и теперь, после падения розовых очков, Ким сомневался в собственных чувствах к невесте. Хлоя Буржуа всегда была эмоциональной, эксцентричной и местами эгоистичной натурой, но была ли она хорошим человеком? Теперь он не был уверен, что может положительно ответить на вопрос, хотя раньше бы без всяких сомнений доказывал, что девушка самая лучшая на всём свете. Сейчас же он начал в полной мере осознавать, что Хлоя избалованная расчетливая интриганка. Как он только не замечал этого? Почему любовь так ослепила его, исказив восприятие? Что теперь делать? Ким продолжал питать к Хлое тёплые чувства, но теперь это была просто привязанность, привычка, но не любовь. Человечность в нём кричала, требовала помешать плану и спасти маленькую девочку, которая ни в чём не виновата, которая ещё слишком мала, для того, чтобы познавать горечь жизни. Он не желал, чтобы этот светловолосый ангел оказался на его месте: не знать с детства родительской любви, расти никому не нужным, как отшельник. Став взрослым, ему пришлось заполнять внутреннюю пустоту. Он нуждался любви и цеплялся за каждого, кто дарил ему хоть каплю тепла, как утопающий за соломинку, отдавая взамен всего себя, полностью растворяясь в человеке. Хлоя первая проявила интерес к Киму, поэтому он быстро впустил её в сердце и раскрыл душу без лишних препятствий. Со временем Буржка наигралась и охладела, но механизм уже был запущен, и Кима тянуло к ней всё сильнее. Мэр Буржуа не позволил дочери вновь наломать дров, так как видел выгодную партию и выдвинул ультиматум, чтобы не допустить разрыв отношений. Ким сидел в углу полупустого бара, пальцы нервно постукивали по стеклу бокала. Виски уже был допит, а лёд растаял, разбавив напиток водой — точь-в-точь как его решимость помочь невесте, размытая за последнее время. Он стал тем взрослым, которого так ждал в детстве. Но вместо спасения — он готовился стать надзирателем, который закроет ребёнка в золотой клетке с матерью-чудовищем. На экране телевизора за стойкой мелькали новости: «Компания Agreste объявила о скором показе новой коллекции...» "Адриан. Опять Адриан", — подумал Ким с горечью. Его телефон завибрировал, оповещая о новом уведомлении. Сообщение: «Задерживаюсь. Скоро уже буду» Он глубоко вздохнул, откинув голову назад, невольно воспоминая разговор днём ранее.

***

Воздух в гостиной был густым, как сироп, и пахло дорогими духами и холодной сталью. Ким стоял у панорамного окна, сжимая в руке хрустальный бокал с недопитым виски. За его спиной Хлоя расхаживала по комнате, её каблуки отстукивали по паркету резкий, нервный ритм, словно отсчитывая последние секунды до взрыва. — Они думают, что могут меня переиграть? Эта рыжая шавка и тот компьютерный мудень? — её голос был шипящим шепотом, полным ядовитого презрения, — Они даже не представляют, на каком уровне я играю. Ким не поворачивался. Он смотрел на огни ночного города, но видел не их, а фотографию. Счастливое лицо Эммы, прижавшейся к Маринетт. Детские глаза, сияющие абсолютным доверием. Этот образ преследовал его, врезаясь в сознание острее любых слов Хлои. — Ким, ты меня слушаешь? — она резко остановилась позади него. Он медленно обернулся. Её лицо, обычно безупречное, было искажено холодной яростью. В её голубых глазах не было и тени той уязвимости, той раненой птицы, которую она ему когда-то показала. Теперь он видел лишь расчетливого хищника. — Я слушаю, — его собственный голос прозвучал глухо и отчужденно, — ты говоришь, словно генерал перед решающей битвой. — Потому что это она и есть! — она подошла к столу, с силой швырнула на него папку, — Завтра я подаю новый иск. Ограничение родительских прав для Адриана. По медицинским показаниям. Ледяная волна прокатилась по его спине, он поставил бокал, чувствуя, как пальцы немеют. — Каким показаниям? — спросил он, уже зная ответ. Хлоя улыбнулась. Это был не тот светлый, девичий смех, что пленил его когда-то, а холодный, тонкий изгиб губ, полный торжествующей жестокости. Она достала из папки листок и зачитала. — Депрессия. Нестабильное психическое состояние. Пагубное влияние на ребёнка, — Её пальцы с безупречным маникюром, погладили бумагу с почти любовной нежностью — всё официально. Всё... красиво. Он молча смотрел на неё, и впервые за все их отношения его охватил не страх потерять её, а страх перед ней. — Ты ведь сама её подделала? — тихо произнес он, не в силах отвести взгляд от этого листка, который мог сломать жизнь человеку. — Неважно, — она отбросила прядь идеальных волос за плечо, — важно, что суд примет её за чистую монету. А потом... — её взгляд стал отстраненным, мечтательным, и от этого стало еще страшнее, — Эмма будет только моей. Настоящей семьей. Без этого нытика Адриана и без этой... самозванки. Ким почувствовал, как его тошнит. Он вспомнил, как она рыдала у него на груди, рассказывая, как Адриан отгородил её от дочери, как Маринетт манипулирует ребёнком. Он верил ей… Боже, как он верил! Он видел себя её защитником, её рыцарем в сияющих доспехах. Но теперь он видел лишь пазл, который не сходился. Счастливая Эмма. Искаженное злобой лицо Хлои. Поддельная справка. — А если они узнают? — его голос сорвался, — если они докажут, что справка фальшивая? Хлоя рассмеялась. Звонко, как колокольчик, но звук этот был фальшивым, как её слёзы. — Кто им поверит? У них нет времени, нет ресурсов. У меня же... — она обвела рукой свою роскошную гостиную, — ...есть всё. Его взгляд упал на собственный телефон, лежащий на столе. Он инстинктивно прикрыл его ладонью. Этот жест не ускользнул от её внимания. Она замерла, ее глаза сузились. — Ты что-то скрываешь от меня, милый? — её голос стал сладким, как сироп, но в нем зазвучала стальная нить. — Нет, — он ответил слишком быстро, — Просто... устал. Она подошла к нему вплотную, заглянула в глаза. Её пальцы легли на его грудь, но это прикосновение было не ласковым, а оценивающим, проверяющим пульс. — Ты ведь на моей стороне, правда? После всего, что я пережила? Ты не предашь меня, как они? В её глазах он снова увидел ту самую уязвимость, но больше не верил в её искренность. Снова увидел искру той боли, что заставила его полюбить её. И его сердце сжалось в тисках мучительного противоречия. Он любил её. Он любил эту женщину, с её израненной душой и ядовитыми шипами. Мысль о том, чтобы причинить ей боль, была невыносима. Но мысль о том, что он помогает ей уничтожить невинных людей, была ещё ужаснее. Он считал своим долгом спасти безгрешную юную душу от рук этой женщины. — Я... на твоей стороне, — прошептал он, и слова обожгли ему горло, как пепел. И в этот миг он поймал себя на ужасной мысли: даже эта ложь, произнесенная её ради, принесла ему жгучее, мучительное облегчение. Его организм, приученный к её токсичным порциям внимания, вздохнул с благодарностью. Быть её соучастником было проще, чем стать никем в её глазах. Она улыбнулась, удовлетворившись, и отошла. — Я знала. Ты единственный, кому я могу доверять. Она что-то писала, а Ким стоял, как парализованный, разрываясь изнутри. — Ты уверена, что это сработает? — Ким сжимал в руках конверт с деньгами. — Конечно. Осталось только "убедить" пару сотрудников Agreste подтвердить, что Адриан невменяем. — Ты действительно думаешь, что суд отдаст Эмму тебе, если дискредитируешь Адриана? Хлоя резко встала, глаза сверкнули холодом. — Она моя дочь. И если ты не готов помочь — значит, ты мне не нужен. Кима закоротило слов, которые так легко сорвались с её губ, словно их отношения ничего не значили для неё. Он вышел от неё, обессиленный, с головой, раскалывающейся от хаоса. Сел в свою машину, но не завел мотор. Просто сидел, уставившись в темноту, пока дождь начинал стучать по крыше. В голове проносились обрывки. Её смех, когда она рассказывала, как унизила Маринетт у пруда. Её ледяной голос: "Они посмели бросить мне вызов". Её пальцы, ласкающие фальшивую справку. И снова — счастливые глаза Эммы. "Что, если она права? Что, если Адриан и правда манипулятор? Что, если Маринетт использует ребенка?" — он отчаянно пытался найти оправдание. Но тут же всплывала картина: Адриан в кафе, его лицо, искаженное не злобой, а настоящей, животной болью. Такую боль нельзя сымитировать. А Маринетт... в её глазах он видел не расчет, а ту же самую яростную, отчаянную любовь, что глодала и Хлою, но направленную в созидательное, а не разрушительное русло. Он достал телефон, пролистал галерею дрожащими пальцами и нашёл то самое фото, которое Хлоя показывала ему в кабинете отца. Эмма и Маринетт. Он увеличил его, вглядываясь в пиксели. Ребенок не мог так притворяться. Эта улыбка, это доверие, с которым она обнимала Маринетт... Это было по-настоящему. А потом он посмотрел на скриншоты, которые прислал ему его собственный, нанятый тайком, следователь. Хлоя на вечеринке в Милане в тот самый день, когда, по её словам, она была прикована к постели "тяжелой депрессией". Она смеялась, закинув голову, с бокалом шампанского в руке. Ложь. Все была ложь. Он сгрёб пальцами волосы, сжимая голову, пытаясь выдавить из себя решение. Он чувствовал себя в ловушке. С одной стороны — женщина, которую он любил, чья любовь была темной, всепоглощающей и, он это понимал, опасной. С другой — призрак его собственной совести и детская травма, голоса которых с каждым днем становились все громче. — Я не могу этого допустить, — прошептал он в тишину салона, — я не могу стать соучастником в этом... безумии. Но как остановить Хлою? Сказать ей правду в лицо? Она не примет это. Она обвинит его в предательстве, разорвёт его на части своей яростью. Он видел, на что она способна в гневе, но сегодня он увидел, что на самом деле не значит для её столько же, сколько она для него, а это ранило его сильнее, чем её гнев. Но... Предупредить Адриана? Анонимно? Но что это изменит? У них и так нет времени. Ким запустил двигатель, и рев мотора ненадолго заглушил голоса в его голове. Он ехал без цели, пока не оказался в том самом квартале, где жил Адриан. Припарковавшись вдали от подъезда, в тени, и просто смотрел на освещенные окна. Там, за одним из этих окон, спала маленькая девочка, не подозревающая, что её судьбу решают в битве, где он оказался странным, невольным участником. Там был мужчина, которого он считал монстром, но который, вероятно, был просто отцом, борющимся за своего ребёнка. Просидев так больше часа, наблюдая, как в одном из окон погас свет. И в этот момент его телефон вибрировал. Сообщение от Хлои: «Не забудь, завтра у моего адвоката. Привези все документы, что я тебе дала. Начинается главное действо. Я люблю тебя». Он смотрел на эти слова: «Я люблю тебя». Раньше они заставляли его сердце биться чаще. Теперь они вызывали лишь леденящий ужас. Он не ответил. Он просто положил телефон на пассажирское сиденье и снова посмотрел на тёмное окно. Ему предстояло сделать выбор: Остаться в теплой, ядовитой тьме с женщиной, которую он любил, или шагнуть в холодный, неопределённый свет, поступив так, как велит ему его разум и его заново открытая совесть. И он понимал, что какой бы выбор он ни сделал, часть его умрёт в эту ночь. Либо человек, которым он всегда хотел быть. Либо человек, которым он стал ради любви. "Она перешла черту", — наконец признался он себе и осознал, как должен поступить. "Я любил её. Но это уже не та Хлоя", — твердил его разум. Но была ли она когда-то другой? Или он, ослепленный жаждой быть нужным, с самого начала видел лишь мираж, созданный искусной манипуляторшей?

***

Тишину нарушил скрип отодвигаемого стула. Рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, мелькнули в периферийном зрении. Алья. В её руках — два бокала, золотистая жидкость в них колыхалась, словно повторяя внутреннюю дрожь Кима. Она молча поставила один бокал перед ним. Лёд мелодично звякнул о стекло. — Кажется, твой уже выдохся, — её голос был тихим, но в нём не было ни дружелюбия, ни вражды. Лишь усталая решимость. Ким не ответил. Он смотрел на новый бокал, видя в нём не утешение, а очередную границу, которую ему предстоит перейти. Алья не стала ждать. Она сделала небольшой глоток и выдохнула, глядя прямо перед собой, словно разглядывая ту же пустоту, что и он. — Я собиралась позвонить тебе сама, — начала она, не глядя на него, — У меня есть записи. Показания врача, которого она подкупила. Фальшивые справки. Но этого мало. Судьи любят неопровержимые доказательства. Им нужен свидетель из самого эпицентра. Ким медленно перевел на неё взгляд. Её лицо было напряжённым, в уголках губ залегла усталость. — И я — этот "свидетель из эпицентра"? — его собственный голос прозвучал хрипло и глухо. — Ты предлагаешь мне стать предателем? Алья наконец повернулась к нему. В её карих глазах не было осуждения. Была лишь холодная, отточенная ярость, направленная не на него, а на Хлою. — Я предлагаю тебе перестать быть соучастником. — Соучастником? — горько усмехнулся он, — Я был её главным оруженосцем. Её верным псом. — Я предлагаю тебе спасти ребёнка, Ким, — поправила она твёрдо. — Эмма – не трофей в её больной игре. Она – ребёнок, который нуждается в защите. От твоей невесты. Слова "твоей невесты" повисли в воздухе, словно укор. "Не от невесты. От человека, которым я стал ради неё и из-за неё", — с пронзительной ясностью осознал Ким. Ким закрыл глаза на секунду, чувствуя, как финальная плита в стене его сомнений занимает своё место. Он сунул руку в карман куртки и достал маленькую, холодную флешку. Положил её на липкую поверхность стола между ними, будто делая решающую ставку в покере. — Всё здесь, — его пальцы на мгновение задержались на металлическом корпусе, — переписка, отсканированные документы, финансовые переводы... и аудио. Её признания. Алья замерла. Её взгляд скользнул с его лица на флешку, и в её глазах мелькнуло нечто большее, чем удивление — внезапное, острое понимание. — Ты... записывал её? — её бровь поползла вверх, — Вот почему ты согласился на встречу. Не чтобы слушать мои предложения, а чтобы сделать своё. Горькая, кривая улыбка тронула губы Кима. — Чтобы защититься. Инстинкт самосохранения, который я в себе не подозревал. Думал, эти записи навсегда останутся моим постыдным секретом. Алья протянула руку. Её пальцы, уверенные и тёплые, закрыли флешку. В этом мимолётном прикосновении не было утешения, но была тяжесть общего бремени, которое они теперь несли вместе. — Спасибо, — выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучала не только решимость, но и капля человеческой благодарности. Ким ничего не ответил. Он откинулся на спинку стула, и только теперь осознал, что всё это время его грудную клетку сковывали невидимые стальные тиски. Теперь они ослабли, позволив ему сделать первый по-настоящему глубокий вдох за много недель. Облегчение, которое он почувствовал, было горьким и опустошающим, но это было облегчение. Путь назад был сожжён.

***

Хлоя сидит в полумраке в кабинете перед зеркалом, разглядывая своё отражение. — Всё идёт по плану, — шепчет себе. Но в глазах — пустота. За окном грохочет гром. "Где же этот идиот?", — мысленно выругалась она, постукивая идеально подпиленным ногтем по столешнице. Но под слоем раздражения копошилось нечто новое, холодное и неприятное — щемящее чувство утраты контроля. Ким всегда был предсказуем. Его любовь была константой. А сейчас эта константа дрогнула, и от этого всё её идеальное, выстроенное как замок из карт, мироздание, угрожающе накренилось. Что-то должно было случиться и она отчётливо это чувствовала. Однако Хлоя с содроганием понимала, что впервые за долгие годы не знала в чью пользу.