На конце иглы

      Лежать было неудобно. Да и как может быть удобно, если лежишь спиной на чём-то твёрдом и холодном, а руки и ноги свешиваются по бокам. При этом кто-то не больно, но очень настойчиво хлопает тебя по щекам.       — Эй, паря, ты живой?       — Да вроде дышит. Вот вечно у этих, из школы, всё не как у людей. То напьются и мышей гоняют. То печка самоходная из-под контроля выйдет. А нам следи, чтоб не задавила никого, и движение на тракте перекрывай. То у Ягини ступу стырят, а удержать-то не могут. А нам потом лови. Эй, малец, хватит вылёживаться. Там уже все с ног сбились, третий день тебя ищущи, — по щекам снова похлопали, заставив поднять руку и отмахнуться.       — Что ты меня по морде хлещешь, как девку? — Я сел и осмотрелся. Подо мной действительно был камень, а вокруг какой-то неизвестный лес, к кронам которого уже спустилось солнце, намекая, что день давно перевалил за середину. И пара небритых аборигенов рядом. Очень странных аборигенов. Очень похожих на тех самых бюргеров с рекламных проспектов Октоберфеста. Штаны до колен, цветные гольфы, башмаки, похоже что деревянные, подтяжки и весёлая шапочка с пером. Перо, кстати, длинное, красивое, явно не курице принадлежащее.       — Очухался? Вот и хорошо. А то там, в вашей школе, переполох — ученик пропал.       — Кто ученик? Я? — Вот кем-кем, а учеником я давно не был. Пару лет назад вуз закончил и работал в фирме брата. Да, должность пока не ахти, но Глеб сказал, что нужно всего добиться самому, а не пользоваться родственными связями. Вот и начал свой путь по карьерной лестнице с самых низов, говоря всем, что просто однофамилец босса. На последнем курсе подрабатывал курьером, потом перешёл в секретариат, а месяц назад был принят младшим юрисконсультом. Если так дело и дальше пойдёт, то через пару лет Глебу будет не стыдно сказать, что его брат работает в его компании.       Глеб! В мозгу словно петарду взорвали, запуская цепь ярких картинок. Вот мы плавно выруливаем с парковки у офиса, вот вклиниваемся в неспешный вечерний поток. Вот Глеб, задремав, съезжает по сиденью и опускает голову на плечо лучшему другу. Вот я сам шиплю на Германа, пытаясь убедить, что пора ему уже признаться в своих чувствах, а на языке крутится сокровенное, о чём догадался давно. Что и Глеб к Герману неравнодушен, только сказать боится. Герман. Всегда немногословный, красивый и элегантный, как рояль, смотрел на брата голодным взглядом столько, сколько я себя помнил, совсем не замечая, что я так же смотрю на него. Но это было не важно. Я всегда одинаково любил их обоих — и брата, и его друга, — оба они были дороги для меня. И если они будут счастливы, то и мне большего не надо. Но они хоть и взрослые, но ведут себя как школяры, тайно вздыхая друг о друге, но не говоря ни слова. Чтобы дружбу многолетнюю не порушить. Придурки. И снова вспышка воспоминаний. Вот оглядываюсь, почти перегнувшись через сиденье, чтобы ткнуть Германа пальцем в грудь. А дальше — свет фар, визг тормозов, перекошенное лицо Германа, скрежет металла и темнота. А теперь вот эти, что-то толкующие про какую-то школу. Как я сюда попал? Где Герман с Глебом?       — Ну не мы же. Ты что, мил человек, забыл, кто ты есть? Так мы напомним. Ты Пахомов Бажэн, ведьмак, ученик третьего курса Общей Магической Школы.       — И тебя, злыдня этакого, уже три дня всем городом ищут. А ты тут на камушке отлёживаешься.       — И ладно бы камушек приличный выбрал, а так, как нечисть какая, на капище решил возлечь.       — Ау! Дяденька! Вы совсем того, да? Я понимаю, у вас тут какие-то ролевые игры. Но меня в них не втягивайте. Спасибо за заботу. Но мне домой пора. Где ближайшее метро, не подскажете?       Мужики переглянулись, а потом один цапнул меня за руку. И хватка у него была мёртвая.       — Что стоишь, Митрич? Видишь, не в себе малец. Видно, всё-таки не прошло даром капище. Вызывай Ягиню, пусть она со своим подопечным разбирается.       Второй мужик посмотрел на меня подозрительно и сжал в ладони какой-то камень, до этого висевший на шее на простом кожаном шнурке. Камень был обыкновенный, серый да гладкий. Но после того, как мужик его сжал, небо вдруг потемнело, деревья вокруг зашелестели под порывами налетевшего ветра, а над головой раздался какой-то свист. Посмотреть вверх я не успел.       — Ох, до чего ж быстра ты, Забава Брониславовна, — первый мужик сделал шаг вперёд и помог выпрыгнуть из спикировавшей на поляну ступы красивой женщине лет тридцати пяти. Пока она от своего летательного аппарата приближалась ко мне, я на неё почти не смотрел. Во все глаза разглядывая её средство передвижения.       — Спасибо, Зорислав. Нашли?       — Нашли. Он?       — Он, — прошипела женщина, подходя ко мне почти вплотную. Её рыжие волосы, собранные в тугую косу, были перекинуты через плечо, и в них будто запутался солнечный зайчик, так они переливались и сияли. Изумрудные глаза зло сверкали. А на бледных щеках проступил румянец. Одета она была в белую блузку с воротником стойкой и высокими манжетами и длинную тёмную юбку. Никаких украшений, кроме серебряного кольца на безымянном пальце, на ней не было. Да и не нужны они ей. Такую красоту украшать — только портить. — Что ж ты творишь, Пахомов? Знаю, что тебе у нас не нравится, но потерпеть-то всего полгода осталось, а потом иди куда хочешь. Диплом в карман положишь — и сам себе хозяин.       — Вы меня с кем-то путаете, уважаемая. — Всё происходящее походило на бред сумасшедшего. Видимо, здорово я башкой в аварии треснулся, раз такое мерещится. Это же надо — ступа, спускающаяся с неба, глаза сверкающие — привидится же.       — Тебя спутаешь, как же. Только ты один в нашей школе смог настроить против себя и учеников, и преподавателей в первый месяц своего в ней пребывания. И вот уже два года не даёшь никому изменить своё мнение, — женщина посмотрела на меня нехорошим взглядом и развернулась к аборигенам. — Митрич, вы где встретили это чудо?       — Так тут, Забавушка, и встретили. Вон на камушке поганом возлежал, аки принцесса. Но, знаешь, матушка, по-моему, малец твой того.       — Чего того? Ты можешь толком объяснить?       — Головой повредился, вот чего. Нас не признаёт, тебя тоже и про метру́ какую-то спрашивает. Так что забирай-ка ты его поскорее. Пока чудить не начал.       — Но-но! Не надо меня никуда забирать. Мне домой пора, — попытался я возразить, но кто бы меня слушал. Эта Забава, чтоб её, Брониславовна, крепко перехватив меня за руку, сделала шаг к центру поляны. И вокруг нас тут же скрутилась тёмная воронка, очень напоминающая смерч, который я однажды видел в какой-то телепередаче. Ноги мои оторвались от земли, а в голове пронеслись все известные ругательства и сами собой придумались новые. Захотелось заорать и выдернуть руку. Но инстинкт самосохранения оказался сильнее паники. И я перестал трепыхаться, покорно дожидаясь финала этого своеобразного путешествия, который не заставил себя ждать.       Уже через пару минут мы приземлились в просторном дворе, обнесённом частоколом из широких неотёсанных брёвен. А рядом с неба тихо опустилась на землю та самая ступа.       — Эй, кто-нибудь, — гаркнула эта ведьма, так и не выпустив мою руку. А в том, что Забава — ведьма, я теперь даже не сомневался.       — Что угодно, матушка? — Я вздрогнул, услышав за спиной почтительный старческий голос. Оглянулся и наткнулся взглядом на невысокую старушку. Вид бабка имела колоритный. Одни валенки, расшитые какими-то чудными узорами, чего стоили. А ещё на ней была длинная пёстрая юбка, заканчивающаяся как раз у этих самых валенок, и странный пиджак, перетянутый широким поясом, который, как я помнил из детства, назывался кушаком, с бантом на боку. В руках этот раритет держал ухват, будто только что в печку котелок сунула и просто не успела его отставить, так на зов главной спешила.       — Никитична, проводи-ка этого.       — Кудась?       — Пока в его комнату. А если не одумается, то придётся запереть в холодную и вызвать душеправа. А то кто знает, может, правда, дрянь какая в Бажэнушку нашего вселилась.       Я прикусил язык в последний момент. Хотя очень хотелось сказать, что сама она дрянь, а я никакой не Бажэн. Женька меня зовут. Евгений. Лебедев Евгений Петрович, двадцати трёх лет от роду, коренной москвич. Но всё происходящее походило на фантастический сон, и проснуться никак не получалось. Поэтому лучше пока помолчать. Кто знает, что ещё может привидеться.       — Ну, пойдём, соколик. — И меня несильно подтолкнули ухватом в спину, уверенно направляя ко входу в огромный трёхэтажный терем. Именно терем, как из старых, ещё советских фильмов. Не хватало только Змея Горыныча, на бреющем полёте пролетающего над головой, или зелёной руки, высунувшейся из колодца с пронёсшимся по округе: «Должок». То ли сказал я это вслух, то ли думал слишком громко, то ли знала она что-то, но моя конвоирша, понизив голос, вдруг заговорила, продолжая уже не так активно подталкивать меня к крыльцу: — Летать Горыныч не умеет. Байки всё это. А ты, соколик, меньше говори, больше слушай да на ус мотай. Назад хода тебе нет. Как уж так получилось, не скажу, но теперь ты Бажэн Пахомов, и до скончания лет жить тебе с этим именем и силой ведьмовскою. Не знаю, из какого мира ты к нам попал и что в нём есть, но, скорее всего, он совсем не похож на наш. Наш мир волшебный, и нет в нём того, к чему в своём ты привык. Зато есть магия. Не много, но есть. И те, кто ей владеет, могут многое. Школа наша необычная. И люди, и нелюди в ней мирно сосуществуют уже не первое столетие. Только предшественник твой никак вписываться в сложившиеся устои не хотел. Всё норовил доказать, что он лучше и умнее всех. Всё мнил себя принцем потерянным и ждал, что батюшка-царь объявится и заберёт дорогое дитятко. И дружбу ни с кем не водил, потому как не ровня мы ему. В общем, дрянь человек был. Всё подвиг хотел совершить и себя во всей красе показать. Ничем не брезговал. За что, похоже, и поплатился. Так вот, ты с него пример не бери. Ежели душу твою в наш мир втянуло, значит, в твоём ты умер. Поэтому придётся начинать жизнь заново. Учись, парень. Да жизнью дорожи, коль судьба тебе второй шанс дала. Школа у нас небольшая. Все вместе учатся — и люди, и нелюди. Есть пара особенных предметов, для каждой расы свои, но это ты потом разберёшься. Ну так вот, учебные помещения у нас на первом этаже, как и столовая с библиотекой. На втором женские спаленки, а на третьем парни живут. Все вместе, кстати, и ученики, и преподаватели. Так что хошь не хошь, а режим соблюдать должон. Иначе ночевать тебе в холодной. Она, кстати, в подвале, как и зельеварная. — Мы давно подошли к крыльцу, но бабулька всё говорила и говорила, а меня будто пришибло. Ни идти, ни говорить сил не осталось. — Живёшь ты в комнате с Тимофеем. Парень он добрый, отходчивый. Так что, если скажешься больным и посетуешь на то, что память потерял на том капище окаянном, он тебе всё покажет и расскажет.       — Мы с ним друзья?       — Не было у тебя друзей, говорю же. Просто натура у Тимоши незлобивая, да и суть его в том, чтобы помогать людям. А теперь иди, соколик. Третий этаж, вторая дверь слева твоя.       — Спасибо, бабушка! А можно я к вам приду, если вдруг сам в чём-то разобраться не смогу?       — Приходи, коль понадоблюсь. Никитична я. На кухне обитаю, если никаких поручений у Ягини для меня нет. Но, думаю, Тимоша тебя быстро в курс дела введёт. Только ты его больше не обижай. Не по-людски это — нечисть обижать.       Я только молча кивнул и поднялся по ступенькам, провожаемый чужим изучающим взглядом.       Почему-то этой старушке я поверил сразу. Теперь даже в мыслях не получалось бабкой или старухой её назвать. И в то, что умер я в Москве, и в то, что в тело чужое вселился. Не могу сказать, что обрадовался я призрачному шансу новой жизни, но уцепился за мысль, что я ведьмак, а значит, магия во мне есть. И значит, мизерный шанс если не вернуться, то хотя бы узнать, как там Глеб с Германом, тоже имеется. Поэтому, как и советовала Никитична, учиться точно придётся.       Дойдя до третьего этажа, я так никого больше и не встретил. И хотя на первом был слышен многоголосый шум, вот так, без подготовки, я не готов был влиться в чужую студенческую жизнь.       Дверь комнаты, в которой мне предстояло жить, оказалась не заперта, и даже защёлки внутри не было. Неужели здесь все настолько друг другу доверяют? Надо будет узнать об этом подробнее.       Дверь открывалась строго посредине, как бы деля комнату на две половины, в каждой из которых были шкаф да кровать.       У самого окна стоял большой стол, тоже разделённый на две половины странной металлической рейкой, проходящей посредине. Вплотную к столу были придвинуты два табурета, справа и слева от которых располагалось по небольшой тумбочке. Одна половина стола сияла чистотой и порядком, как и вся примыкавшая к ней часть комнаты, а вот вторая была захламлена всякими свитками, колбами и тетрадями. Тут и там валялись обрывки бумажек с какими-то записями.       Комната была большой и светлой, и хоть солнце уже почти село, в ней до сих пор не появились угрюмые вечерние тени. Однако это не помешало мне начать зевать. Я собирался дождаться того самого Тимофея, скромно приютившись на одном из стульев, чтобы понять, которая из двух частей моя, но глаза слипались. И, присев на кровать с весёлым лоскутным покрывалом и такой же подушкой, сам не заметил, как, сняв обувь, прилёг на краешек и закрыл глаза.       — Эй! Эй! Просыпайся!       — Глеб, отвали, — я попытался перевернуться на другой бок.       — Ну чего ты тут разлёгся? — меня кто-то тряс за плечо. А я, начиная выходить из дрёмы, вспоминал, что мне снилось. Уже собравшись рассмеяться и рассказать брату про волшебный мир, вдруг понял, что голос, причитавший над головой, был совершенно не знаком. Резко сел, чуть не двинув склонившегося надо мной взлохмаченного парня головой в челюсть.       — Ты кто?       — Ты совсем ополоумел, да? Тимофей я.       — А я Женька. Приятно познакомиться, — сказал, вставая и протягивая руку. Только увидев, как вытянулось чужое лицо и округлились глаза, я понял, что встрял по полной. Если сейчас этот Тимофей заорёт и позовёт на помощь, то неизвестно, как долго моя иномирная жизнь продлится. Кто знает, как у них тут к пришельцам относятся. Да ещё к таким, что чужое тело занимают. — Только не ори, — попросил, опуская руку и понижая голос.       — И не собирался, — сказал парень и сделал движения носом, будто принюхиваясь. Был он мне где-то по плечо, и при желании я бы мог быстро его скрутить, наверное. Но желания такого как раз и не было. Чуть длинноватые тёмные пряди топорщились на его голове в разные стороны, и сдерживал их только деревянный ободок. Одет он был в простые тёмные брюки, красную рубаху навыпуск, с высоким горлом и подпоясанную тёмным тонким ремешком. Пока я оценивал внешность соседа, он прошёл мимо меня из стороны в сторону, зачем-то заглянул за спину и оседлал табурет, уставившись на меня снизу вверх. — Ты точно не Бажэн, но и не Двоедушник. Ты кто?       — С чего ты взял, что не Бажэн? — я снова опустился на кровать.       — Если не считать того, что ты сам это сказал, — Тимофей улыбнулся и подмигнул, — то запах у тебя изменился. Ты больше не пахнешь злостью.       — А злость может пахнуть? — заинтересовался я.       — Всё пахнет. И все. Поэтому ты точно не Бажэн. Так кто же ты, мил человек?       — Лебедев Евгений Петрович, но можешь Женькой звать. А ты?       — Женька, значит? Ну что же, вполне себе от Бажэна получается. А я Тимофей.       — Что, вот так официально? Тебя как свои называют?       — Мама и бабушка Тимошей зовут, сестра Тишкой дразнит, местные Тимохой зовут. Так что выбирай, — улыбнулся мне парень и развёл руками.       — А можно я тебя Тимом звать буду? — Тимофей ненадолго задумался, почмокал губами, будто пробуя имя на вкус, и согласно кивнул. — Тим, а ты тоже ведьмак? Мне сказали, что я ведьмак. В душе не понимаю, что это значит, но, наверное, не просто так.       — То есть ты совсем из глухой деревни?       — Почему из деревни? Из города я.       — Тогда город твой крошечный, если в нём про ведьмаков не слышали.       — Город у нас большой. В нём несколько миллионов население. И про ведьмаков мы слышали, и про гномов, и про дементоров, только у нас это всё сказки. Нет их всех взаправду. А у вас, говорят, мир волшебный, только я про него ничегошеньки не знаю.       — Несколько миллионов — это, наверное, много… — Тим задумчиво поскрёб макушку, ещё больше взлохматив свои непослушные кудри. — Нет, я не ведьмак. Я домовой.       — Домовой? Разве домовые такие бывают? Как же ты с таким ростом за печку прячешься?       — А зачем мне за печку прятаться?       — Ну как же? Чтобы тебя хозяин дома не видел.       — Это у вас в сказках такую небывальщину про домовых рассказывают?       — Ну да. Домовой — дух-хранитель дома и семьи. Раньше считалось, что домовой живёт в каждом доме, заботится о жильцах и помогает в хозяйстве, если с ним правильно обращаться. Традиционно обитает в самых укромных уголках: за печкой или у камина, в чулане или на чердаке, под порогом или в подполье. Домового нужно уважать: обращаться к нему с ласковыми словами. Ему можно оставлять угощения в блюдечке на полу — молоко, хлеб, мёд или кашу.       На последних моих словах Тимка согнулся пополам и захохотал в голос. Смеялся долго, да так, что даже слёзы выступили.       — Это ж если я в щель пролезать буду и кашу из блюдца на полу харчить, как же я хозяевам помогу? — спросил, отсмеявшись. После встал, покрутился вокруг своей оси, чтобы я мог его лучше рассмотреть, и снова занял табурет. — Глупые у вас сказки. Невсамделишные. Домовой — он в доме первый помощник. Где тесто хозяйке помочь вымесить, где половики выбить, где лошадок обиходить. Весь дом на нём. Работа разная. Для того, чтоб хорошим домовым стать, учиться надобно. Вот потому меня бабуля в школу эту и определила. Как выучусь и работу найду, смогу своим умом жить. Может, даже женюсь.       — И что, уже есть кто на примете? — С Тимом было легко и спокойно. Так, будто я знал его всю жизнь. И совсем не страшно.       — Не скажу. Это ты сейчас злом не пахнешь, а опосля кто его знает, как всё повернётся, — домовой насупился, вскочил и начал перекладывать и так лежавшие ровной стопочкой книги на краю стола. — Ты, кстати, как к нам попал? И куда гада этого дел?       — Не знаю. Вот честно. Вот только что вёз брата домой с работы — и вот уже лежу на камне, а какие-то бородатые мужики меня по щекам хлещут, и лес вокруг. Никитична сказала, что если я тут оказался, то в своём мире умер.       — Ну если бабуля сказала, значит, так и есть. Она у Ягини уже лет двести служит, так что многому от неё научилась. А бородатые мужики — это, наверное, Митрич и Зорислав, стражники городские.       — Бабуля? — слова про стражников я пропустил мимо ушей, а вот родственные связи домового заинтересовали.       — Ну да. Никитична — домовая местная, ну и бабуля моя по совместительству. Она меня сюда и привела уму-разуму учиться.       — А Ягиня — это кто?       — Ягиня — это Ягиня. Забава Брониславовна. Она Школой этой заведует. Главней её здесь никого нет. Здесь даже Горыныч слова ей поперёк сказать не может, хоть и муж.       — Подожди, ты хочешь сказать, что баба эта в ступе древней, чем мамонты? А на вид ей лет тридцать пять от силы.       — Во-первых, не баба, а женщина, — Тимофей поучительно поднял палец. — А во-вторых, женщине столько лет, на сколько она выглядит.       — Ладно выглядит, но как она до сих пор не померла в столь преклонном возрасте?       — А от чего ей помирать? Войн у нас давно не было, мора какого тоже не случалось, вот и живём помаленьку. А у вас разве не так?       — Не так. У нас средняя продолжительность жизни лет семьдесят, от силы восемьдесят. И к этому возрасту человек стареет, дряхлеет, болеет. Так что для многих смерть — избавление, — поделился я, с недоверием глядя в честные глаза домового. — Тим, а тебе самому сколько лет?       — Мне? Мне всего восемьдесят намедни исполнилось. Молодой я ещё. Этому и то побольше было. Все девяносто стукнуло. А тебе? — Или я чего-то не понимаю, или летоисчисление в этом мире идёт как-то по-другому. Не может человек в восемьдесят выглядеть на восемнадцать. Или может? — Сколько тебе в твоём мире исполнилось?       — Двадцать три.       — Э, так ты совсем несмышлёныш, да?       — Да нет же. Говорят тебе, у нас долго не живут. Так что я в свои двадцать три вполне взрослая самодостаточная личность.       — Само что?       — Самодостаточная — сам себя содержать могу и ни от кого не завишу.       — Ты одинокий, что ли?       — Почему одинокий?       — Ну как же? Если ты ни от кого не зависишь, значит, нет у тебя никого. Я вот даже когда своим домом жить буду, всё равно мамулю с бабулей не брошу. У вас не так?       — Так, наверное. Только родители в Америку уехали, когда я совсем маленький был. Бабуля умерла. Только брат и остался. Глеб. Да ещё друг его Герман. Они мне и за мать, и за отца были. Но не хотел я им на шею садиться. Вот и старался быстрее самостоятельным стать. А теперь Глеб там один остался.       — Не грусти, Женька. Всё в мире закономерно. Так что если что-то убыло, то что-то обязательно добавится. Не будет твой Глеб один, не переживай, — Тим погладил меня по склонённой голове. И столько в этом жесте было доброты и заботы, что мне очень захотелось ему поверить. — Ладно, ночь на дворе. Пора спать ложиться. Завтра я тебе всё покажу и расскажу. Твоя кровать вон та, но ложиться на неё так сразу не советую. Сначала бельё давай перестели. Кто знает, может, бажэнией через тряпки заразиться возможно. Белья сменного у него не было. Но это не беда, я тебе пока своё дам, а потом справим тебе всё новое. — Тимофей занырнул в шкаф и вытащил из его недр такое же, как у него, лоскутное одеяло, но ярко-синего цвета с какими-то птицами волшебными, цветами и животными. Вслед за одеялом была извлечена в цвет ему подушка и синяя однотонная простынь.       Щёлкнув пальцами, домовой поднял с кровати, противоположной той, на которой я дремал до его прихода, какие-то грязно-серые тряпки, прямо в воздухе смотал их в маленький узелок и бросил в мусорную корзину, стоявшую у входа. Поводил ладонями над обычным полосатым матрасом, какие я видел только в детстве, когда один раз, ещё до отъезда родителей, попал в лагерь. Скоро от матраца начал подниматься парок, а в комнате запахло наглаженным бельём. Если бы сам не видел, сроду бы не поверил, что живой человек взмахом руки может заменить не то что утюг, а парогенератор.       Пока я хлопал глазами, Тим ловко застелил постельное бельё и снова полез в шкаф, вытаскивая из него какой-то светлый балахон, полотенце и что-то ещё. Всунул мне всё это в руки и подтолкнул к ранее не замеченной мной двери.       — Что? — не понял я.       — Иди грязь смой, и будем спать ложиться. Знаешь, как пользоваться умывальней? — Я неуверенно кивнул. — Хорошо. Но ежели что, зови меня.       Ванная, или, по-местному, умывальня, оказалась небольшой комнатой со стоявшим в углу тазом, над которым висела металлическая конструкция. Подойдя поближе, я понял, что странный предмет очень похож на деревенский рукомойник, какой когда-то был у бабули в доме.       Приготовившись поздороваться с холодной водой и предварительно покрывшись мурашками, поднёс руки и нажал на носик. К моему удивлению, по пальцам покатились тёплые струи, а из стены послышался характерный шум, будто сработал насос. Нажав на носик рукомойника ещё раз, убедился, что не ошибся и за стеной слышен шум воды в трубах. Умывшись, вышел к Тимофею, наскоро вытирая лицо и руки большим банным полотенцем, собираясь спросить, как они в туалет здесь ходят.       — А ну стоять! — домовой, уперев руки в бока, загородил мне проход. — Ты чего это? А ну марш мыться! Видано ли дело — три дня по лесам слонялся, на камнях валялся, а только морду умыл. — Видимо, догадавшись по моему лицу, что я совсем не понимаю, о чём он говорит. — Ты шторочку отдёрнуть не додумался, да?       — Какую шторочку?       — Так умывальня занавеской на две части поделена. В одной просто умыться и зубы почистить можно, а в другой нужду справить да вымыться в полный рост. Кстати, зубы, — Тимка вновь занырнул в шкаф и вытащил новую деревянную щётку с жёсткой чёрной щетиной и баночку с каким-то белым порошком. — Вот, возьми. Клыки почистишь. Чуть порошка щёткой возьмёшь и знай себе по зубам возюкай. Потом рот водой сполоснёшь.       — Спасибо, добрый человек, — я чуть не расхохотался, кланяясь Тимофею почти до земли.       Из умывальни я вышел почти через час. Сил не было вылезать из огромной деревянной бочки с водой, температура которой была совсем как я люблю. А когда, положив ладони на край, нажал какую-то выпуклость, почувствовав забурлившие с разных сторон пузырьки, захотелось остаться здесь навсегда.       Светлый балахон очень напоминал мою любимую растянутую футболку, в которой я обычно спал. А вторая вещь оказалась простыми трусами странного покроя. Ещё не привычные боксёры, но уже и не семейники. Но телу в них было легко и приятно.       — Тим, а почему ты дверь не запираешь? — почти провалившись в сон, ещё смог спросить я.       — А чего запирать? Заклинание чужого не пустит.       — Заклинание…