На конце иглы

      Проснулся я от собственного крика. Но судя по тому, что Тим даже не вздрогнул, кричал я только во сне.       Мне снились приближающиеся огни фар, и застывшее ледяной маской лицо Германа, автоматически прикрывающего собой моего брата, и собственный ужас от осознания, что сделать я уже ничего не могу.       Ночь за окном ещё не сменили рассветные сумерки, даже одинокая звезда была видна сквозь стекло, но заснуть я больше не смог.       Всего день назад я был относительно счастливым столичным жителем с устоявшимся бытом, любимыми людьми и даже каким-никаким увлечением в виде полупрофессиональных гонок на мотоциклах по бездорожью. А теперь на соседней кровати спит потомственный домовой, я ведьмак, а магической школой управляет Ягиня.       Ещё, по словам Тима, здесь водятся полозы, мавки, люди, кикиморы и прочее, прочее, прочее. Но все живут в мире и согласии. Такая милая сказочная утопия в рамках моего нового мира.       Только бывший владелец моей тушки разительно выбивался из общего благолепия, старательно возводя вокруг себя стену — если не ненависти, то неприязни точно. И за три года учёбы старательно в этом преуспел. А мне теперь с этим жить. И если с моим соседом всё более-менее гладко, то остальные однокашники могут и не понять очевидных перемен в поведении вчерашнего нарцисса Бажэна.       И на фоне всего этого возникает вопрос: может, Никитична и Тимофей ошибаются и на самом деле я не умер, а просто валяюсь в коме, а всё, что вокруг, — это болезненный бред? Может, именно поэтому я вчера так спокойно ко всему отнёсся?       Даже собственная новая внешность особого впечатления не произвела. А посмотреть, если честно, теперь есть на что. Раньше я был невысоким пареньком с чуть раскосыми глазами, почти чёрным цветом волос и совсем не спортивной, иногда сутулившейся фигурой. А теперь в наличии пепельно-русые, чуть вьющиеся волосы почти до плеч, неестественные фиалковые глаза, шесть кубиков пресса и, наверное, больше ста восьмидесяти сантиметров росту. Будь у меня раньше такой образ, отбоя от девчонок бы не было. Да и не только от них, наверное.       И если я в коме, очнусь ли я? А если очнусь, что изменится в моей жизни? Додумать мысль я не успел.       Невыносимый жар, будто огонь пронзает грудь насквозь, растёкся по телу. Дикая боль нарастала, становясь всепоглощающей. Густая, вязкая, как раскалённый металл, который не просто ранит, а вгрызается в тело, она не давала ни пошевелиться, ни позвать на помощь. Хотелось закричать, но дыхание сбилось и голос застрял где-то глубоко внутри, уступая место глухому стону и беззвучной судороге. Казалось, что сердце ещё бьётся только потому, что пытается вытолкнуть боль из тела, но безуспешно. Она пульсировала в груди, гудела, будто второе сердце.       — Женя, Женя, очнись! Что с тобой? — Тим потряс меня за плечи, вырывая из какого-то полузабытья. Когда он проснулся и как оказался возле меня, я не видел, накрываемый всё новыми волнами боли. — Что-то болит?       — Здесь, — я с трудом разлепил пересохшие губы.       — Что здесь? — не понял домовик.       — Здесь болит, — я приложил ладонь к груди.       Тим молча приподнял мои плечи, помогая сесть, и потянул вверх рубаху, осторожно высвободив мои руки из рукавов.       — Ох ты ж!       — Что там?       — Сиди. Я за бабулей быстро сбегаю.       Он растворился в одно мгновенье, будто его здесь никогда и не было. А я попытался рассмотреть, что его так встревожило, но получилось плохо. Хоть той пожирающей разум боли я больше не ощущал, но шевелиться было тяжело. Будто из меня за раз выкачали несколько жизней, как у персонажа какой-нибудь игры.       Когда Тим вернулся, тонкая дрожащая линия света показалась над горизонтом, словно робкое дыхание нового дня. Мягкое, чуть золотистое сияние с розоватым оттенком, как мазок художника, осторожно нанесённый на тёмно-синее полотно ночного неба.       Солнце, явив миру самый свой краешек, словно ещё не определилось, хочет ли полностью раскрыться, осторожно заглядывая в день, который только начинается.       Я никогда не был поэтом, но в этот момент мысли о чём-то несущественном помогали не скатиться в панику.       Домовик вернулся с Никитичной. И не только с ней. Я никак не ожидал увидеть за спиной невысокой старушки громадного детину с хорошо прокачанным мышечным рельефом, при этом осторожно державшего в своей лапище тонкие пальчики Ягини.       — Тим, это что? — нервно сглотнув, я кивнул на делегацию, окружившую меня.       — И тебе здравствуй, добрый молодец, — пророкотал амбал, присаживаясь перед моей кроватью на корточки и пристально вглядываясь туда, где должно находиться моё сердце. — Ну рассказывай.       — Что рассказать? — не понял я.       — Как хамилия, где живёшь, — поддразнил меня парень.       — А ты вообще кто? — спросил и краем глаза заметил, как Тим сделал такой знакомый жест, приложив ладонь к лицу.       — Гор, давай я сама, — Ягиня, отодвинув парня, присела на край моего ложа. — Значит, ни меня вчера, ни Горыныча сегодня ты не узнал, правильно?       Я с тревогой перевёл взгляд с Тима на Никитичну и назад, не зная, как правильно отвечать.       — Говори, не таись, — подбодрил меня домовик. — Сейчас это важно.       — Я не мог узнать, потому что и вас вчера, и его сегодня я первый раз вижу.       — Понятно, — кивнула женщина. — Расскажи мне, как твоя душа оказалась в теле этого… — она смерила меня нечитаемым взглядом, но потом, будто что-то для себя решив, продолжила: — Как твоя душа оказалась в нашем мире?       — Я думал, это вы мне можете рассказать. До вчерашнего дня я даже не предполагал, что такое вообще возможно.       — Такое — это какое?       — Не знал, что можно, умерев там, ожить здесь.       — Ну до сегодняшнего дня и я об этом не знала. А лет мне побольше, чем тебе.       — Это плохо?       — Если бы меня спросили вчера, сказала бы, что никак. А вот теперь смотрю на тебя и понимаю, что хорошего мало.       — А что со мной не так?       — С тобой ничего. А вот отметина у тебя на груди нехорошая.       — Какая отметина? — Тот, кого называли Горыныч, молча щёлкнул пальцами и протянул мне небольшое зеркальце. — Это что? — на моей груди, чуть выше сердца, темнела странная татуировка, которой там раньше точно не было.       Обсидианово-чёрное, будто выжженное, солнце выглядело так, словно его нанесли самой тьмой. Острые строгие лучи, расходящиеся от центра, захватывали пространство вокруг. Тонкие линии и узоры будто вибрировали, притягивая взгляд, словно гипнотический узор, от которого невозможно оторваться. Чёткие, идеально выверенные края напоминали о правильных геометрических фигурах, подчёркивая центр… Матово-чёрный круг, который поглощал свет, будто его поверхность не могла отразить ничего, кроме пустоты. Это было больше, чем просто татуировка, — она жила, пульсировала, едва уловимо дрожала в ритме моего дыхания. Ощущение, что это солнце смотрит на меня сквозь холодную зеркальную гладь, заставило вздрогнуть. В нём было что-то древнее, сакральное. Но самое странное — оно не выглядело чужеродным. Наоборот, казалось, что оно всегда должно было быть здесь, на моей груди, частью меня самого.       — Нравится? — неожиданно спросила Ягиня, вырывая меня из созерцания.       — Не знаю. А должно?       — Это ты мне скажи, дружок, — в её голосе зазвучали жёсткие нотки.       — Подожди, матушка, — наконец приблизилась ко мне и Никитична. — Не горячись. Он не Бажэн. В нём нет черноты. Эта красота ведь появилась у тебя недавно, так? — обратилась ко мне домовиха.       — Ещё вчера у меня этого точно не было, — подтвердил я.       — Не было. Я б заметил, — поддакнул и Тим.       — А знаешь, что это? — Горыныч снова оказался рядом и перехватил у меня зеркало.       — Откуда бы?       — Чёрное солнце соединяет свет и тьму, жизнь и смерть, начало и конец. Оно символизирует тайное знание, которое можно постичь, только пройдя через испытания, — Горыныч чуть прикрыл глаза, будто роясь в глубинах памяти. — В своих самых первых проявлениях это был не просто магический знак, это было олицетворением разрушения, разрушительного колдовства, которое в своё время унесло множество жизней. В старину, когда ещё существовали тайные колдовские культы и войны уничтожали расы и города, этот символ был частью обрядов, которые позволяли поклоняться силам, скрытым от человеческого глаза. Чёрное солнце олицетворяло магию, что нарушала гармонию мира, магию, которая требовала жертв. Те, кто владел этим знаком, шли по пути, где свет и тьма переплетались в неразделимый узор, и зачастую этот путь вёл к гибели. За этим знаком стояли такие силы, которые могли поглотить жизнь, стереть её, оставив за собой только пустоту. Последний, у кого я видел такой узор, в своём стремлении править миром пытался убить даже собственного брата и сестру. Не говоря уже о бесчисленных жизнях тех, в ком не было его крови.       — И что с ним стало?       — Не знаю. Его брат не любит вспоминать те времена. А мы не настаиваем, раз угрозы для живущих больше нет.       — А если я не хочу править миром?       — На это как раз и вся надежда. Но почему солнце выбрало тебя своим хранителем, нам ещё предстоит разобраться, — устало произнесла, вставая, Ягиня. — Тим сказал, тебе было очень больно?       — Очень, — подтвердил я. — Такой боли я не испытывал никогда в своей жизни. Это будет повторяться?       — Не должно. Тебе, в принципе, не должно было быть больно. Те, кто принимал тьму как часть себя, сливались с этим тёмным светилом с радостью и удовольствием. И то, что ты испытал, может говорить о том, что не тебе дóлжно владеть ей, но ты появился в определённом месте, в определённое время, поэтому и получил то, что получил.       — И что делать?       — Пока ничего. Пока просто жить и пытаться приручить то, что ты получил. И я сейчас не об этом говорю, — её острый ноготь упёрся мне в грудь. — Как, наверное, тебе уже говорила моя верная помощница, учись, мальчик. Учись жить здесь и сейчас, учись владеть магией, которой раньше не имел, учись дружить и заботиться о тех, кто рядом. Возможно, ты кому-то нужен и дорог именно здесь. Мы пойдём, а вы быстро собирайтесь и марш ума-разума набираться. Скоро уж завтрак к концу подойдёт и занятия начнутся. Тем более тебе со всеми по-новому знакомиться придётся.       — А можно? — я переглянулся с Тимом и вновь посмотрел на Ягиню.       — Нужно, — её лицо вдруг осветилось доброй улыбкой, делая эту миловидную женщину нереально красивой. — Как тебя хоть зовут?       — Евгений, но дома все звали Женей.       — Я — Забава Брониславовна, — она протянула мне маленькую ладошку, которую я пожал на автомате. — Это мой муж — Гордей. С Никитичной и Тимофеем ты знаком. Добро пожаловать, Женя. Надеюсь, твоя жизнь здесь сложится лучше, чем та, откуда ты пришёл, — она потрепала меня по волосам и двинулась к выходу.       — Забава, может, всё-таки вызвать его? Вряд ли кто-то знает об этом солнышке больше, чем он.       — Ты же знаешь, что это бесполезно. Он уже много лет не выходит из своего замка.       Я прислушивался к удаляющимся голосам Ягини и Горыныча и не мог понять, о ком они говорят.       — Женька, хватит валяться! — Тим дёрнул с меня одеяло. — У тебя уже ничего не болит, поэтому вставай.       — Может, я не пойду никуда? Мне на сегодня потрясений хватит. Как-то не очень хочется ещё и с озлобленными студиозусами встречаться.       — Ты не улитка. Всю жизнь в домике не просидишь. Вставай давай.       В столовую мы спустились, когда там уже почти никого не было. Лишь за угловым столиком сидели парень и девушка, чем-то неуловимо похожие друг на друга.       — Тимоша, иди к нам, — парень поднял руку, привлекая внимание домовика.       — Пойдём, — потянул тот меня за рукав.       — Может, не надо? Судя по твоим рассказам о личности приснопамятного Бажэна, вряд ли они обрадуются моему обществу.       — Разберёмся, — Тим клещами вцепился в мою руку и снова потянул меня к друзьям.       — Тимофей, я не понял, — на меня в упор смотрели глаза цвета ртути с абсолютно вертикальным узким зрачком. Глаза змеи — окошки в древний холодный мир, в котором нет места эмоциям. Казалось, что эти глаза могут видеть всё — не только моё тело, но и мысли. Они холодные, бесстрастные, но в них скрыта древняя мудрость природы, терпеливая и жестокая. Это не взгляд хищника в привычном смысле — это взгляд существа, которое уже давно вышло за пределы понятий жизни и смерти.       — Нодар, прекрати! Не надо пугать Женю. Он пока ничем этого не заслужил.       — Как ты его назвал? — подала голос девушка, до этого не привлекавшая внимания.       — Нодар, Нани, знакомьтесь — это Женя, Евгений. Он только вчера здесь оказался и пока ничего и никого не знает. Женя, — это Нани и её брат Нодар. Они с нами на одном курсе.       — Тимка, ты что, головой повредился? Это же придурок Бажэн. Какой Женя?       — Был Бажэн, да весь вышел. Теперь я за него. Тим мне рассказал, что здесь мало кто испытывал нежные чувства к прошлому обладателю этой тушки. Но я не он. И надеюсь не повторять чужих ошибок.       — Ты что несёшь? Ты это вон ему можешь заливать. Тимофей у нас парень добрый, доверчивый, может, и скушает. Но я-то тебя как облупленного знаю. Ничего у тебя не выйдет, что бы ты там ни задумал. Ясно тебе? — парень, которого представили как Нодара, поднялся со своего места и навис не только над Тимом, но и надо мной. Мне на минуту показалось, что у него за спиной раскроется капюшон, как у кобры, а между губами метнётся раздвоенный язык.       — Успокойся, брат! Не просто так Тимоша его к нам привёл, верно?       — Его Ягиня с Горынычем проверяли. А они не я, их не обманешь, — с какой-то странной обидой проговорил Тим.       — А может, вы не будете говорить обо мне, будто меня здесь нет? Вы, кстати, кто? Тим — домовой. Я, по его словам, ведьмак. А вы? Судя по глазам, змеи, да?       — Сам ты змея! — обиделась девушка. — Мы — полозы.       — А в чём разница?       — Садись, — хлопнул меня неожиданно по плечу Нодар, продвигаясь к краю лавки и освобождая место. — Тимош, расскажешь ему о разнице, а то нам самим как-то нескромно будет.       — Расскажу, чего ж не рассказать, — домовой сноровисто расставлял по столу тарелки, пиалки, блюдца, возникающие в его руках прямо из воздуха. — Жень, ты ешь, а я пока всё тебе обскажу. Ну так вот, разница между змеёй и полозом настолько же велика, как между ночью и днём. Змея — она скользкая, ядовитая и хитрая. Её движение словно шёпот, её глаза полны коварства. Она живёт в тени, прячется, выжидает. В её взгляде всегда затаённый яд, в самом существе скрывается что-то обманчивое. Люди боятся её не просто из-за укуса, а из-за того, что она появляется внезапно. Полоз — другое дело. Он царь змеиного рода, хотя сам никогда и не унизится до общения с ними. Змеи шипят за его спиной, боятся подползти слишком близко, но когда он движется, даже они останавливаются, словно признают его власть. Он величав, гладок, но в нём нет той тьмы, что у змеи. Полоз — это хозяин земли, полей, каменных россыпей. Ему не нужно скрываться, он движется открыто, уверенно. Он дух самой природы, символ могущества, защитник границ. А ещё он магической силой обладает и облик человеческий принимать может.       — Ты хочешь сказать, что вот они — змеиные принц и принцесса? И у них есть хвост? — я ещё раз внимательно осмотрел парня и девушку. Ничего необычного. Простые студенты, точно такие же, каких я ежедневно встречал в своей московской жизни.       — Женька-а-а! — взвыл Тим. — Нельзя же быть таким простым, как валенок.       — А что? Положено падать ниц и бить челом при знакомстве? Так я не умею, если что. И, если честно, учиться такому не собираюсь.       — Тимош, вот теперь я тебе верю. Этот петрушка точно не Бажэн, — улыбнулся змеиный принц, каким-то нечитаемым взглядом посмотрев на домового.       — Слушайте, а чего вы сидите, как на именинах? — Нани вдруг хлопнула по столу ладонью, прерывая нашу пикировку. — Там скоро уже лекция начнётся. Быстро ешьте, и побежали.       После её слов я наконец-то обратил внимание на стол.       Передо мной на широкой тарелке высилась стопка пышных блинчиков. Они были такие тонкие, что почти светились, а по краю их украшала лёгкая корочка с оттенком карамели. Рядом стоял кувшинчик с мёдом, который, казалось, сам потёк, как только я его взял, оставляя за собой солнечные капли. Не успел я откусить это ажурное великолепие, как Тим подвинул ко мне тарелку с овсяной кашей, но не такой, какую нам часто варил Герман, врываясь по утрам в наш с Глебом дом. В этой каше скрывались золотистые кусочки яблок, пропитанные корицей, и яркие рубины граната, которые лопались, стоило их попробовать. Это была не просто каша — это было утро уютное и сладкое, спрятанное в глубокой миске. Но воспоминания о брате полоснули болью, заставив часто задышать.       — Тш-ш-ш! — Тим, словно догадавшись, успокаивающе погладил меня по плечу. — Жень, всё будет хорошо. Я в это верю. И ты поверь, — заговорил, склонившись через стол ко мне. — Поешь ещё, — подвинул ближе блюдо с тёплыми румяными пирожками с каким-то таинственным содержимым. И я на автомате надкусил один. Внутри оказался сливочный сыр с травами. Непривычное сочетание заставило с интересом вернуться к поглощению вкуснятины. Сам не заметил, как отхлебнул из стоявшей рядом кружки, и зажмурился от удовольствия. Чай с тонким ароматом каких-то трав, которых я даже не знал, тёплый, чуть терпкий, с лёгкой ноткой мёда и лимона окончательно примирил с действительностью. Ведь здесь всё было простым, но каким-то невероятно живым, будто каждая крошка была сделана с каплей волшебства, заботы и надежды.       В большое светлое помещение с длинными столами и лавками, стоящими в ряд друг за другом, мы ворвались, когда колокол, висевший во дворе на перекладине между двух столбов и оповещавший о начале занятий, прозвонил в третий раз.       — Заходи, заходи. Рядом со мной сядешь, — Нани подталкивала меня по проходу в сторону первого ряда.       — Может, я лучше рядом с Тимом?       — Не может. Он рядом с братом сидит. И Дар ему пересесть не даст. Списывать будет не у кого.       Пока мы шли к своим местам, за спиной слышалось явно неодобрительное перешёптывание. Но стоило только полозу оглянуться, как ропот стих.       — Эй, Дар, и что вам посулил этот выродок? — вдруг раздалось за спиной насмешливо. — Вот от тебя не ожидал, что ты перед ним пресмыкаться будешь. — Почти взвившийся над лавкой Нодар ничего не успел ни сказать, ни сделать. По проходу дробно застучали каблучки, и на небольшое возвышение, заменявшее здесь кафедру, поднялась невысокая красивая женщина с чёрными, как вороново крыло, волосами.       — Это же Морана. Откуда она здесь? Зачем? — снова послышались шепотки за спиной.       — Морана? — переспросил я у полозов, сидевших с двух сторон от меня. Больше, правда, ничего не успел, почувствовав, как по спине прокатился холодок.       Она смотрела прямо на меня. Смотрела так, как маньяк смотрит на свою будущую жертву. Примеряясь, прицеливаясь, изучая и приговаривая одновременно. Шестым чувством как-то сразу понял, что ничего хорошего от этой красавицы мне ждать не стоит. Она смотрела на меня, а я на неё — и кто победит в этой схватке взглядов, был ещё вопрос. Вот не люблю я, когда меня препарируют, тем более если я этого не заслужил.       — Добрый день, — произнесла тягучим бархатным голосом, наконец-то отпуская мой взгляд. — Моё имя многие из вас знают. Тем, кто видит меня впервые, сообщаю, что зовут меня Морена Рюриковна. И с этого семестра я буду преподавать вам «Циклы жизни и смерти: искусство завершения и возрождения».       — Так она Морена или Морана? — спросил шёпотом, склоняясь к уху Нани.       — А кто её знает. Кто как называет.       — А она кто?       — Молодой человек в первом ряду, у вас есть вопрос по существу моего предмета? — на меня вновь смотрели ледяным взглядом.       — Нет. Пока нет. Простите.       — Тогда попрошу вас впредь меня не перебивать, если не готовы дополнить то, что я говорю. — Моего ответа она ждать не стала, вновь отворачиваясь. — Я постараюсь научить вас понимать и принимать неизбежность конца, видеть в нём не трагедию, а необходимую часть природного баланса, — возможно, мне показалось, но на этих словах она вновь бросила на меня быстрый взгляд. — Всё в мире — от опадающего листа до угасающей звезды — проходит свой цикл, и из этого конца всегда рождается что-то новое. Я научу вас заклинанию трансформации, позволяющему завершать процессы и начинать новые. Расскажу, как избавляться от старого — энергии, вещей, воспоминаний, — чтобы освободить пространство для нового. Помогу справиться со страхами и понять, что даже смерть — это не конец, а лишь переход. Вы изучите ритуалы этого перехода, чтобы сопровождать духи, вещи или даже магические артефакты в их последнюю стадию. Но это будет потом. А сегодня мы посвятим нашу лекцию изучению истории разрушения и возрождения, символизму зимы, темноты и покоя, основам знаний об энергиях умирания и обновления. Поэтому приготовьте письменные принадлежности и готовьтесь писать много и быстро. Возможно, кому-то покажется, что история не нужна и можно эту информацию пропустить, но это очень большое заблуждение. Без знания основ невозможно понять суть процесса и освоить его магическую составляющую.       В аудитории раздалось шуршание, тихие разговоры, и перед моими новыми сокурсниками стали появляться листы бумаги и какие-то тонкие палочки, похожие на наши карандаши.       — Эй, — раздалось слева от меня, где сидели Тим с Нодаром. Домовой наклонился почти к самой парте, чтобы выглянуть из-за загородившего его от меня полоза, и протянул мне такие же, как у всех окружающих, бумагу и карандаш. — Вот, захватил для тебя.       — А для меня? — Нодар отчего-то бросил на меня недобрый взгляд.       — Глупый вопрос, — хихикнула его сестра, толкая меня локтем в бок. — Тимоша скорее про себя забудет, чем тебя оставит без возможности учиться.       Вдруг помещение погрузилось во мрак. Нет, темнота не была абсолютной, просто создалось впечатление, что внезапная туча проплыла по небу, закрывая солнце. И эта метаморфоза была настолько неожиданной, что вызвала среди студентов недоумение и глубокую тишину.       — Зима — это время покоя, — вновь заговорила та, что представилась Мореной, обводя зал взглядом. Вот интересно, её отец — тот самый Рюрик или просто совпадение? Развить мысль не успел, ловя холод взгляда. — Но покой этот обманчив. Под ледяной коркой реки, под толстым слоем снега земля готовится к новому дыханию. Зима не только замораживает, она оберегает. В темноте нет зла, как многие привыкли думать. Темнота — это отдых, пространство, где можно сбросить старую кожу и вернуться обновлённым. — Она сделала паузу, словно давая возможность её словам проникнуть глубже. — В природе нет ничего лишнего. Лист, опадающий с дерева, питает землю. Пожухлая трава превращается в укрытие для семян. Темнота — это пауза, но за ней всегда следует свет. И эта пауза так же важна, как и сами перемены. — Морана шагнула ближе к столу, на котором лежал засохший цветок, провела рукой над ним, и лепестки превратились в пепел. — Все энергии мира цикличны, — сказала она. — Энергия умирания — это не конец. Это лишь переход. Освобождение места для нового, более сильного, более жизнеспособного. — Она подняла ладонь, и из пепла вырос свежий бутон. — Мы боимся конца, потому что не видим его настоящей сути. Умирание — это обновление в своей самой чистой форме. Разрушение — это творение будущего. Веками люди пытались избежать зимы, как пытались избежать смерти, — продолжила она, вновь буравя меня взглядом. — Но чем больше они прятались, тем больше разрушали баланс. Всё, что существует, должно пройти через ночь, чтобы увидеть рассвет. — Она рассказывала о древних цивилизациях, которые исчезли из-за неспособности принять перемены. О народах, что почитали зиму как священное время для перерождения. О магии, которая таится в умирании, но служит только тем, кто не боится её сути. Рассказывала всем, но у меня было чувство, что всё это она говорит именно для меня. — Покой и тьма — не враги, — сказала она в завершение, её голос прозвучал мягче. — Они ваши союзники, если вы научитесь понимать их язык. Без разрушения нет созидания. Без зимы нет весны. И без конца нет начала. — Обводя взглядом аудиторию, она на несколько секунд всматривалась в лицо каждого, словно ожидая, что её слова отзовутся внутри каждого из них. — Домашнее задание, — добавила она, её губы едва заметно дрогнули в загадочной улыбке. — Найдите в своей жизни то, что должно завершиться, чтобы дать место новому. И будьте готовы отпустить. — После этих слов она развернулась на каблуках и покинула аудиторию не прощаясь.       — Жень, почему у меня такое чувство, что говорила она только с тобой? — спросил вдруг полоз.       — Да, да! И мне так показалось, — поддержала его сестра. А мы с Тимом переглянулись.       — Приходите к нам вечером, — сказал домовой, доставая новую стопку листов и распределяя её между мной и Нодаром. — Сейчас всё равно уже Горыныч придёт. А он за разговоры сам знаешь, как наказывает.       — Как? — с интересом спросил я. Ну ведь действительно интересно, какие наказания для студентов придумали здесь.       — У-у-у-у! — поморщилась Нани. — У этого солдафона метод дрессировки один, но очень действенный: упал-отжался. Поэтому на его лекциях лучше молчать.