Борислав и чёрт

Луна была нынче большущая, полная. На такую глянешь — голова закружится и мысли всякие странные полезут. Уж как Борислав старался не глядеть, а всё равно голову задрал, смушковую шапку на затылке придерживая, да и ахнул. Какое небо вокруг луны молочное, как облака мимо летят-мчатся! — Как пить дать чертячья свадьба будет, — сказал Борислав и перекрестился на всякий случай. Вроде совсем немножко на луну поглядел, а в голове уже легко-легко, паморочно. Зачерпнул Борислав пригоршню снега, умылся — вроде очнулся. Головой покачал, пошёл дальше, валенками поскрипывая. Ежели б не Явдоха со своими именинами, в жизни бы не стал в такую луну через лес шлёндрать! Ну да ладно, время ещё раннее, авось да и успеет воротиться до свадьбы-то. Только подумал так Борислав — а сверху закричало, загикало. И не надо бы смотреть, но Борислав опомниться не успел, голову задрал, шапка в снег полетела. Что-то чёрное по небу помчалось, будто тряпки по ветру кто-то развеял. Мимо луны, обгоняя облака, вдаль, вдаль. Вдруг смотрит Борислав — оторвался один лоскут, вниз ухнул. Неужто черти чего обронили? Стихло всё, снова только луна да облака на небе. Перекрестился Борислав ещё разок, головой тряхнул: — Показалось, ей-богу, показалось! Но в церкву зайти надо. Вот я завтра же и зайду… Подобрал шапку и дальше пошёл, валенками по снегу скрипя. Полверсты до Явдохиного хутора оставалось, когда увидел Борислав что-то чудное. Что ли поросёнок в снегу околел? Лежит, бедняга, под молодой ёлочкой, тощенький такой, копытца раскинул, пятачок к небу задрал. Да откуда ж домашнему-то поросёнку розовенькому в лесу среди зимой взяться? А у диких кабанов дети в полосочку, это всяк знает. Может, волки утащили, но отчего же бросили? Подошёл Борислав поближе — и ахнул. Никакой это не поросёнок! Чертячий ребёнок, как есть чертячий! Копыта, хвост, нос пятачком, уши чутка свиные — а в остальном даже на человека похож. — Ишь ты, как же ты так чебурахнулся, — сказал Борислав и даже перекреститься забыл. Бедный чертенёнок! Убился, наверное. С опаской наклонился Борислав и тронул чертёнка за лапку. Интересно же, какова она на ощупь, эта нечисть! А то святого отца послушать — все эти бесы да дьяволы бесплотные, только душу искушать умеют, а тут — нате вам. Тронул Борислав чертёнка — и отдёрнулся. Дрожит! Холодный весь, закоченел, но живой! — Ах ты ж, как же быть-то… Вроде бы заберёшь — так и душу свою загубишь, а как мимо пройти, ежели он замерзает? Снял Борислав свой кожух, чертячье дитё в него завернул: — Авось дотерпишь, пока твои за тобой вернутся. А в лесу-то совы ухают, волки воют! — Ай, чтоб тебя! — махнул рукой Борислав, сгрёб в охапку кожух вместе с чертёнком и домой потащил, в тепло. В срубе у Борислава было жарко натоплено, а что самое важное, образа в углу висели. Ежели чего — защитят. Первым делом уложил Борислав найдёныша у самой печки, ещё поверх тулупа шаликами шерястяными обмотал — пускай отогревается. Потом к образам повернулся, помолился, объяснил поступок свой странный: — Ну, не мог я его там на смерть верную бросить! Всё ж живое существо, хоть и нечистое… И наконец снял цепочку свою с крестиком, крестик в кармане оставил, а цепочку чертёнку на шею надел. До самого рассвета ждал Борислав, что дальше будет: то ли угаснет чертёнок окончательно, то ли в себя придёт. Наконец Борислава сморило прямо на лавке под образами. Проснулся он — а с улицы уже зимнее солнце в окошко светит, а у погасшей печки в кубле из кожуха да из шаликов чертенёнок лежит, глазами хлопает. Борислав соскочил, глаза протёр. Не приснилось! — Ишь ты, проснулся, значит? А чертенёнок потупился и говорит: — Да, хозяин. — Какой я тебе хозяин! — махнул рукой Борислав, но чертячий ребёнок только цепочку на шее тронул и повторил: — Хозяин. — Значит, правду говорят, что металлом можно чёрта поймать, — пробормотал Борислав. — Ты это, ты не обижайся, я цепочку-то оставлю, чтобы ты не это… не того… Откуда же ты в лесу-то взялся? Чертёнок плечами пожал, поглубже в кожух закопался, одни глаза торчать остались. — Выкинули меня. — Как можно! — воскликнул Борислав. — Ещё и на мороз! Вот же нелюди! И осёкся, поперхнулся. А чертенёнок и не обиделся. Посопел немножко в кожух и говорит: — Так было за что. Я бы и не замёрз, да с меня батька шкуру спустил, чтобы проучить. — Так разве ж… — Вспомнил Борислав, какими чертей мохнатыми рисуют, и спросил: — Разве ж её на самом деле спускают? Шкуру-то. — У нас, у чертей, на самом деле, — вздохнул чертенёнок. Голос у него был низкий, смешной такой басок, какой и у человечьих детей бывает. — Эх ты ж… Ну, носи пока мой кожух, — сказал Борислав, — а после я тебе какую одёжку справлю. — А калёными прутьями сечь будешь? — спросил чертенёныш с подозрением. — Что я тебе, совсем изверг, что ли! Ежели будет за что, так лозой, как все, — обиделся Борислав. — А ты чего это, ты ко мне, что ли, надолго? — Раз ты теперь мой хозяин, так и навсегда. — А ежели цепочку снять? Когда твои-то за тобой вернутся? Помолчал чертёнок, посопел в кожух ещё немного и говорит: — Наверное, уже никогда. Так и вышло, что зажил чертячий ребёнок с Бориславом. Борислав ему одёжку справил, лежанку у печки смастерил, даже имя придумать пытался, но чертёнок никак не откликался, говорил: — Не моё это имя. — А какое твоё? — спросит, бывало, у него Борислав, а чертёнок ему: — Хапун. Или: — Нечистик. Или ещё хуже: — Диявол. Так его Борислав и звал чертенёнком, как многие в селе своих оболтусов. А чертёнок меж тем всё больше на человека походил: копыта куда-то подевались, хвост втянулся, уши скруглились немножко. Только нос оставался пятачком да глаза хитрющие тёмные не менялись. Соседи очень на чертенёнка внимательно глядели. Подойдёт какая-нибудь Явдоха или Прыщиха — и давай выпытывать: — Это откуда ж у тебя, Борислав, дитё? — Племянник. — Что-то не очень-то на тебя похож. — Так троюродный! — А что-то нос у него совсем пятачком. — Так у него маменька кирпатая, вот как ты, кума, — скажет Борислав и ещё себе нос пальцем кверху подымет. А чертенёнок те разговоры молча слушает, в кулачок хихикает, а потом и говорит тихонько: — Это ты молодец, хозяин, ловко ты их! — Какой я тебе хозяин! — привычно машет рукой Борислав. Чертенячья натура, ясное дело, о себе знать давала, проказил найдёныш часто, но всякий раз под лозу послушно ложился и сам хвостик свой куцый задирал. В общем, не хуже обычных детей был, может быть, даже и лучше. Правда, на образа смотреть не мог, плевался, а мимо церквы пройдёт — шипит страшно, но тут уж ничего не попишешь. Вот как-то раз, как опять зима настала, луна опять наладилась большущая да яркая. Очень на неё чертенёнок смотрел, и глаза у него делались грустные-грустные. Не вытерпел Борислав, говорит: — Поди сюда. — Да, хозяин. Только подошёл чертенёнок, как Борислав с него цепочку-то и снял. — Твои ведь за тобой нынче вернутся, верно? Ничего не ответил чертенёнок, только вздохнул. Ночь выдалась муторная. Борислав и спать не ложился, всё по хате туда-сюда ходил. Привязался к чертенёнку-то, прикипел! Как теперь его отпускать? А чертенёнок к окошку прилип, ждёт своих. — Ты хоть в гости заходи, что ли, — говорит Борислав. Не ответил чертенёнок, не успел. В трубе ка-ак засвистит! Посыпалась из печки сажа, пыль клубами поднялась, а из клубов вдруг соткалась вся чертячья компания. Ух и страшные, ух и мохнатые! Борислав хотел перекреститься, да рука не поднялась, так и остался смотреть. — Вот ты где, — говорит самый страшный из чертей и к чертенёнку подступает. — Ну, будет. Так уж и быть, в котле пару годиков поваришься — и прощу. — И шкуру вернёшь? — спрашивает чертенёнок. — После котла — обязательно, а в котле какой толк в шкуре-то сидеть! И ухмыляется старший чёрт так гаденько, и лапы свои мохнатые потирает. Тут Борислав отмер, к кочерге потянулся. Вот этак её двумя руками за концы — ничего, что горячая! — и чертенёнка ею поймать, к себе прижать, чтобы не забрали. Не успел. Чертенёнок сам к нему подошёл, под полу жупана поднырнул и говорит: — Я лучше с батькой останусь. Тут все черти ахнули, раскраснелись, как в костре угли, аж пыхтят от злости, аж дым из ушей. Старший прямо из воздуха шкурку чертенячью вынул, спрашивает сквозь зубы: — Уверен? А чертенёнок только руку Бориславу стиснул, молчит. Вспыхнула шкурка, за мгновение сгорела, пеплом осыпалась к ногам. — И пусть, — говорит чертенёнок. — И без шкуры жить можно. Всё загудело, затряслось, пол под чертями разверзся — да и поглотил их. — Это я тебе теперь, выходит, батька? — спрашивает Борислав. Чертенёнок плечами пожал: — Сам не схотел хозяином быть! И улыбнулся, подлец, хорошо так, радостно.